Папа сказал переживу

Он был один, как всегда. Шёл через выжженные поля, вдалеке слышался артобстрел, но он шёл в сторону тишины. И попал в лапы. Патруль. Немцы. Трое. Один — молодой, с вечно суженными глазами. Второй — просто тень, с винтовкой. И третий — в плаще, без шлема. Смотрит, как на птицу без крыла. Не злобно — с интересом. Он не сопротивлялся. Что толку? Его бросили на землю, перерыли сумку, пнули винтовку в грязь. Не били. — Russischer Junge, — сказал кто-то, как будто с усмешкой. Он молчал. Холод вполз под кожу, под ногтями — кровь, но высохшая. Винтовка. Он не заметил, кто её держал. Но почувствовал, как холодное дуло легонько касается колена. Скользит вверх. Медленно. До подола. Шорты приподнимаются. Он не двигается. Тишина. Даже птиц нет. Только дыхание. Он не смотрит. Смотрит вниз. В землю. Чтобы не видеть лица. Но он знает. Ничего не сказано. Никаких приказов. Винтовка отступает. Кто-то усмехается — коротко, глухо. Как будто осталась одна мысль: "потом." Его поднимают. В лагерь не ведут. Отводят в сарай. Закрывают дверь. Там темно и пахнет землёй. Он садится в угол. Обнимает себя руками. Ни слёз, ни слов. Только одна мысль, отчётливо и мерзко: Это даже не ненависть. Это просто... игра. Проверка. Как на жать — и услышать, лопнет ли.