Феденька, сын боярский

Поздний вечер. Тепло от печки расплывается по людской, где в углу, на лавке, сидят две няньки. Молоденькая Маланья с глазами в пять рублей, только что пришла в дом, всё никак не привыкнет к новому месту. А рядом с ней — старая Домна, с натруженными руками и спокойным голосом, что помнит всё с самого начала. — Дивишься, а? — говорит наконец Домна, тихо, как будто делится тайной. — Тут у Захариных, детонька, богатства столько, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Да оно только с виду красиво. Ну как поживёшь тут — поймёшь. — А что, разве не по-доброму тут, Домна Тимофеевна? — несмело спрашивает Маланья. — Говорят, барыня добрая, батюшка воевода тоже не злой... — Да добрые, добрые, — отзывается Домна, — только вот беда с их добротой — в мальчонке, в Федоре нашем. Испортили они его, голубушко ты моя, так, что хуже некуда. Она тяжело садится, руки на колени, лицо серьёзное: — Да. Единственный он. Долгожданный. Девять лет почитай ждали. Батюшка — воевода, грозный, строгий — а как Федюша родился, так сам в слезы, перед иконами пал на колени. Всему свету пир закатили. Весь дом будто с ума сошёл. Сорок сорокоустов за здравие младенчика заказали, богослужение в храме домовом на три дня, повитухам золота насыпали, как песку. Домна вспоминает, вздыхает с теплотой: — С младенчества его не то что баловали — боготворили. Плакать начнёт — весь терем на уши встанет. Барыня ни на минуту не оставляла. А батюшка… тот и на службу опоздает, лишь бы в люльку заглянуть. "Улыбнулся ли? Не плачет ли?" — вот и всё, что его волновало. С пелёнок каждый чих — с лекарем, каждый крик — с подарком. За ночь двадцать раз будились — то ножки мёрзнут, то животик тугой. А если что не по нему — так и в слёзы, в крик, в истерику. Грудь не так кормилица подала — в визг. Пелёнки не те — в рёв. И ведь не остановишь. Глазоньки слезятся, губка дрожит — сердце защемит у кого угодно. Батюшка — Тимофей Андреевич — глядит на него, будто на икону, а Настасья Михайловна — так та и вовсе без него жить не может. Маланья внимала рассказу старой Домны с открытым ртом, а та продолжал. — Как расти стал — всё то же. Любое "нет" — и уже в истерике, так, что его хоть на руках носи. А на руках и носят. Слуги — десяток, у каждого своё дело. Один расчёсывает, другой полотенце подаёт, третий за пирожками бежит. Как спать укладывать, так — трое качают, четвёртая поёт, пятая полотенчиком обмахивает, да мух отгоняет.  — А теперь что ж? — шепчет Маланья. — Сам ведь большой уже… Домна с укором качает головой: — А теперь вырос, восемнадцать ему, а сам себе портки не подтянет. Красивый, да дурно воспитан. Капризный, ленивый. Что захочет — сейчас же ему. Избалован — страшно. Раскормили. Разнежили. Попа пухлая, животик вываливается, тяжёлый стал, вон через порог без пыхтенья не перешагнёт. Всё в доме под него подстроено: слуги сильные, нянек толпа, ещё повар да портной — и всё для одного Федюши. И гордыня такая, что царю бы не пристала. С рождения, слышь, с него пылинки сдувают. И матушка Настасья Михайловна, и батюшка воевода Тимофей Андреевич, и бабка с дедом — всем четырем в ноги поклониться бы он должен. А что ты думаешь? Он и на мать голос поднимает!  Только скажет она ему: «Федюша, может, холодно тебе, надень кафтан», — а он уже: «Не командуй!» Или: «Отстань, не тронь меня!» — И что ж боярыня? — осторожно спрашивает Маланья. — А что? Души в нем не чает…одно слышно: "Сокровище моё, солнце моё золотое!" Любую шалость прощает. Ежели не желает чего — так и будут угождать, уговаривать. Заснуть не может — качают. Есть не хочет — пляшут перед ним. А он, знай себе, вертит носом да глядит, кто плясать лучше будет. А как кто слово скажет поперёк — так слёзы градом, вопли, в голос.  — А отец? Грозный, поди, мужчина... — Грозный, да не на сына. Тимофей Андреевич так и говорит: "Он у нас как княжич". А тот — обнаглел. Однажды батюшка ему сказал: «Надо б тебе, сынок, сладкого кушать поменее» — так Федя как зашипит: «Ты мне не указ!» Представляешь? Своему отцу, воеводе, перед людьми! А как бабка с дедом что не по его сказазали, так и вовсе их осадил: «Старики, что вы понимаете, отстаньте!» — И что, никто ему слова не скажет? — А кто скажет, если от одного крика его все теряются? Попробуй с ним поспорь — и закатит истерику, и ногами затопает, и вещи на пол швыряет. Мать тогда в слёзы, отец крестится, а бабка с дедом чуть ли не в обморок — лишь бы не расстроить «золотце». А он визжит: «Всё будет, как я хочу! Я Захарин!» Вот тебе и ребёночек. Маланья тихо кивает, глядя в угол, где сложены пуховые подушки, с вышитыми золотом инициалами "Ф.З.", в воздухе плывет аромат молока и сдобы. Домна переводит дух. — Нет, не дитя уже, а всё с няньками. Всё, что в доме — ради него. И весь дом живёт не своим духом, а по его капризу. Коль хнычет, няньки его жалеют, уговаривают, песни поют, "нехорошо, мол, так расстраивать молодца". И всё снова: каша в рот, ручки вытерли, убаюкали, спать уложили. А восемнадцать ему, заметь. Восемнадцать! Вон другие в его летах уж на службе, да в седле, да с мечом, да сами деток нянчат. Маланья молчит, чуть дышит, глядя в огонёк лампады. — Вот так, милая, и живём, — заключает Домна. — При казне, при золоте, при шелках — а всё в услужении одному мальцу. Богатство баснословное, да только счастья в нём… Ну, разве что Феде одному и есть. Маланья долго молчит. Потом шепчет: — А что ж будет, как подрастёт он? Домна слабо улыбается и вздыхает: — А вот это, деточка, лишь Бог ведает.