Феденька, сын боярский

Ночь в тереме выдалась тяжёлой. В душной горнице, под пологом, на пуховой перине среди мягких подушек, Федька ворочался с боку на бок, постанывая. Его большой живот вздулся, налился тяжестью; он стал таким тугим, что, казалось, ещё немного — и лопнет. Сквозь сон он то и дело хватался за бока, елозил по постели, хныкал и жалобно звал: — Нянюшки... ой, ой, нянюшки-и... Две няньки и кормилица, что ночью сидели у его постели, мигом бросились к нему, шурша юбками, будто он был не взрослый увесистый боярский сын, а грудной младенец: — Ах, соколик наш ненаглядный, что случилось, лапушка? Где болит, ангелочек ты наш? — Животик, — простонал Федя, зажмурившись, — ой, животик, прямо лопнет сейчас… ай-ай-ай… Видно, дело было в плотном ужине, после которого и так объевшегося Федьку матушка еще и напоила сливками с медом. Няньки кинулись его утешать: одна принесла грелку и приложила к надутому животику, другая обмахивала полотенчиком от жары, третья принесла испить укропной водицы. — Ну-ка, ну-ка, потерпи, сударик, сейчас полегчает... Федька сдавленно всхлипывал, мотал головой, хватаясь за подушки. — Ой, хуже только... ай... Тело его вздрагивало; из живота доносились громкие бульканья и урчание. — Плохо дело, — шептались няньки. — Не отпустит так... Старая кормилица приложила руку к его пухлому животу, слегка надавила — тот буркнул предательским звуком. — Ох ты ж, господи! — ахнула она. — вздулось все, сударь наш сладкий! Надо какать, солнышко! — Какать надо, какать, — подхватили другие, суетясь. — Ну-ка, давай-ка поскорей, облегчение будет! — Ой, какать… — взвыл Федька, сжался весь, грудь тяжело задышала, а пунцовые щеки задрожали. — Не могу… ой-ой-ой, нянюшки, спасите… живот распирает… Федька кряхтел и охал, но все же позволил поднять себя из постели. Его массивные бока и живот были обтянуты батистовой сорочкой, огромный зад дрожал и колыхался. Трое женщин всем скопом едва справлялись, словно поднимали не молодого боярского сына, а увесистую кадушку с тестом. — Антипка! Горшок неси! Трон нашему королевичу! — приказала одна из нянек, подозвав холопа.  Сам горшок, именуемый в доме «трончиком», стоял в особой светлице возле покоев Феди Захарина. То был вовсе не обычный сосуд, а настоящий царский трон: тяжелое и широкое кресло из красного дерева, с резными ножками в виде львиных лап и мягкими подлокотниками. Сиденье было обито бархатом цвета спелой вишни, в центре которого зияла аккуратная дырка. Под сиденьем стояла большая расписная фарфоровая чаша — белоснежная, с золотыми виноградными лозами по краю. Спинка украшалась вышитым золотом гербом рода Захариных. Надо было видеть, с какой важностью няньки с утра торжественно ставили этот предмет посреди комнаты, раскланиваясь перед Федькой, будто перед самим царём. — Сюда, сударик наш! — запели няньки. — Сюда, солнышко! Федьку бережно усадили, придерживая подмышки и под живот. Сидя на троне, юноша выглядел особенно внушительно: живот нависал вперед, полные коленки торчали по бокам, а круглые щёки вспыхивали от малейшего усилия. — Ой, не могу, — захныкал он, хватаясь за животик пухлыми руками, — ой, не идет...  Вдруг, на секунду задумавшись, будто вспоминая что-то, приказал капризно: — Малашку... Малашку давайте... Няньки с шумом ахнули, переглянулись: — Без Малашки, значит, ни в какую! — И не выкакается без неё, родненький... — Малашенька, иди, иди, стань рядом, приголубь, — велела кормилица. Малашка вся покраснела, но послушно подошла, опустилась на колени сбоку от «трона» и взяла Федьку за руку. — Я тут, Федюша... рядом... — шептала она нежно. — Всё хорошо... Ты только старайся, солнышко... Нежно, круговыми движениями она принялась массировать животик — от полной груди и вниз по круглым бокам, приговаривая шёпотом: — Ну, солнышко моё, давай-давай… Котёночек ты мой сладенький… Попробуй ещё чуточку, миленький… Полегчает сразу, мой хороший… Ну же, лапушка… животик твой страдает… Он тужился с багровым лицом, дрожал всем телом, пыхтел, хныкал, сжимал кулачки на толстых руках, словно всё ещё был тем самым капризным ребёнком, а не взрослым обнаглевшим юнцом. Каждый громкий звук из-под него отзывался в опочивальне неловким эхом, но няньки только умилялись: — Умничка наш, богатырь! Ветры какие пускает! Ох, молодец, как стараешься, маменькина ты радость! Изнеженный и брезгливый Федька до истерики не терпел неприятных запахов, а потому как только внесли «трон», тут же подожгли и пучок ароматных трав, отчего комнату напомнил пряный аромат, будто в бане.  В эту минуту в опочивальню заглянула встревоженная Настасья Михайловна, глаза её горели материнской тревогой: — Что, что с моим ангелочком? Ах ты мой бедненький, мой страдалец! Опять животик? Ах, Федюня, мой котеночек, мамочка тут, мамочка с тобой… — Она склонилась рядом, обняла его за плечики, нежно целовала вспотевший лоб. — Малашенька, милая, не переставай гладить животик, помогай моему соколику… — Ай да молодец какой, посиди, полегчает сейчас, — хвалила его кормилица, — Прямо как царь-батюшка на престоле, да что там — царей-то таких не бывало! — Как попискаешь — сразу легче будет! — припевала другая, — А какашечку отдашь — животик скажет спасибо! Федька только застонал, опуская голову на плечо Малашке. Шумно кряхтя и хныкая от усилий, он, наконец, начал облегчаться, судорожно сжимая Малашкино плечо. Лицо его багровело, капельки пота выступили на лбу, горшок под ним быстро наполнялся. Матушка и няньки наперебой хвалили: — Ах ты наш герой! — Ах ты умничка какая! — Всё правильно делаешь, сладенький наш! Когда Федя, весь мокрый от пота и обессиленный, наконец закончил, матушка всплеснула руками от радости: — Ох, слава Богу, полегчало, сыночек мой золотой! Няньки захлопали в ладоши, заглядывая в горшок: — Ох как много сделал нам на радость! До краев горшочек наполнил! Да с горкой! Одна из нянек, опытная и проворная, осторожно промокнула Федькино лицо мягкой полотняной салфеткой. — Всё-всё, миленький... всё уж позади... Малашка, не отпуская его пухлой, влажной руки, прижималась щекой к его локтю, тихо нашептывала что-то ласковое. Две другие няньки под внимательным взглядом боярыни помогли Федору привстать и принялись заботливо вытирать его снизу тёплыми влажными тряпочками, пахнущими ромашкой и мёдом. Делали они это с невероятной нежностью, словно вытирали младенца. Если где-то в складочках кожи начинались опрелости, их осторожно промакивали мягкой сухой тряпочкой, а потом припудривали пахучей пудрой, которую держали в особом кувшинчике возле «трона». — Нагнись чуток, соколик наш... — Терпеть осталось немножко, зайчик... Федя, не открывая глаз, слабо нагнулся, подставляя зад, хныкнул, но покорно позволил себя вытирать. Его мягкие белые бедра, ещё чуть дрожащие от перенапряжения, слегка тряслись. — Вот так... вот так, чистенький теперь у нас Федюша... — приговаривали няньки, будто бы хвалили трёхлетнего ребёнка. Когда всё было приведено в порядок, одна из женщин подхватила его под мышки, другая — под животик, и аккуратно помогли ему подняться. — Ну, ступай к постельке, радость наша... ноженьки переставляй... ай да молодец! Федя, тяжело дыша, медленно, пошёл к кровати, не отпуская Малашкину руку. На пуховой постели уже ждали взбитые подушки, чистейшие простыни и мягкое пуховое одеяло. Няньки осторожно усадили Федьку на край кровати, а потом вчетвером уложили его, нежно подоткнув одеяло. — Ложись, мой голубчик... — Дремли, сладенький... животик теперь будет спать... — А ну все прочь отсюда! — прикрикнул Федька, к которому после облегчения вернулась былая дерзость. Никто не посмел с ним спорить, даже боярыня направилась к двери, поцеловав его напоследок со слезами умиления: — Ах ты мой страдалец… Ах ты мой маленький, мамина радость… Малашка, сидевшая рядом, продолжала держать его за руку, поглаживая лёгкими пальчиками. Она тоже было поднялась уходить, но Федька удержал ее: — Ты… Малашка. Ты тут будь… сказочку мне расскажи, больно голос твой сонливость навевает… Девушка покорилась его капризу и повела тихим голосом длинную сказку о трех богатырях и прекрасной царевне. Скоро его дыхание стало ровным и тяжёлым — Федя заснул, всё ещё крепко держась за её руку. И ночь снова погрузилась в тишину, нарушаемую только лёгким посапыванием избалованного боярского сынка. *** Пока в боярских палатах Федька Захарин, распластавшись на подушках, приходил в себя после недавних потуг, в людской со смехом пошёл разговор. — Слыхали, али нет? — шёпотом начал молоденький холоп, вжав голову в плечи. — Наш-то боярин молодой... он, значит, в нужник сам не ходит вовсе! — Да ну! — прыснул второй, переглянувшись с товарищем. — Как так? — А вот так! У него, сказывают, особый горшок — трон, на ножках резных! И чтоб, значит, прям на подушках сидеть! Няньки кругом ходят да ручку держат, чтобы, упаси Бог, боярин не надорвался! Раздалось дружное хихиканье. — Вот это дела... У нас собака и та сама на улицу просится, а тут — боярин шириной с печь, а как дитятко малое! — прыснул третий, потирая руки от веселья. — Ишь, молодец осьмнадцати годов, а пуще грудного младенца! Тут кто-то из старших слуг, вполголоса буркнул: — А что ж вы хотите? Маменька ему сама чуть не до сих пор подмывает... да нянек с полдюжины вокруг суетится. Опять пошли шёпоты и сдавленные смешки. — Срамота-то какая! Осьмнадцать годов парню, а он на горшок без провожатых не садится! — Эка забота, — подхватил один, весело качая головой. — А глядишь, жениться соберётся — так нянек всех с собой к невесте повезёт: горшок подавать! Холопы едва не катались со смеху, но, конечно, всё тихо — знали: за праздный смех над боярским сынком можно было и кнутом схлопотать.