Феденька, сын боярский

Поле за царским дворцом, обычно служившее выгоном или местом для воинских смотров, сегодня преобразилось. Оно было устлано свежей душистой соломой, украшено высокими резными столбами с развевающимися лентами, а по периметру стояли шатры, крытые дорогим сукном, где расположились гости. Приехали бояре из древних родов, ближние окольничьи, любимцы и советники царя. На возвышении, крытом алым бархатом, восседал сам Иван Васильевич — суровый, в тяжёлой парче, с холодным, внимательным взглядом, от которого у юных участников холодели ладони. Воздух гудел — от смеха, голосов, звона оружия, шелеста богатых одежд, от предвкушения зрелища. По случаю праздника, устроенного государем, проходили молодецкие забавы — состязания в силе и ловкости для сыновей боярских, молодых дворян и служилых людей высокого звания. Среди стройных, подтянутых юношей, чьи движения были уверены и легки, Федя Захарин выделялся, словно перекормленный индюк среди стайки ловких соколов. Там, где остальные выглядели ловкими, сильными, выправленными годами ратного ученья, Федя выглядел неповоротливо и тяжеловесно. Он был чересчур плотный для своего возраста — не просто пухлый, а по-настоящему, болезненно толстый: с отвисшей грудью, грузными широкими бедрами, с тяжёлым выпирающим вперед животом, обтянутым лазурным бархатом дорогущего кафтана. Тот едва сходился на его мягкой груди и объемном пузе, а жемчужные пуговицы поблёскивали, держась на честном слове и готовые вот-вот разлететься. Его щеки пылали от жары, красивое лицо лоснилось от пота, кудри, выбившиеся из-под бархатной же, отделанной соболем мурмолки, прилипли ко лбу, а пояс постоянно норовил сползти — но не от движения, а от тяжести живота. Федька держался с привычной гордой надменностью, но рядом с юношами — гибкими, загорелыми, широкоплечими — его изнеженность и полнота особенно бросались в глаза. Здесь не было бедных родственников, которых можно было презирать, не было слуг и холопов, перед которыми он важничал. Здесь были такие же "золотые" мальчики, как и он — только без рыхлости, без лени, без девичьей почти изнеженности. И Федя это чувствовал, хотя и пытался делать вид, что не замечает. Он стоял рядом с батюшкой, воеводой Тимофеем Андреевичем — высоким, крепким  мужчиной с властным видом и проницательными глазами, чья близость к царю была известна каждому, кто здесь присутствовал. Отец Федьки тоже был крупным мужчиной, но его полнота была не мягкой и изнеженной, как у сына — в нем чувствовалась недюжинная физическая сила.  С царского возвышения раздался голос Ивана Васильевича — глухой, как раскат грома, и вместе с тем чёткий, как удар плети: — Покажите, чада боярские, чего стоите. Не за отцовскую славу держитесь — свою добывайте. Федя вздрогнул. Слова царя попали не в бровь, а в глаз. Он вспомнил, как совсем недавно, на глазах у всех, не смог сесть на лошадь и кровь прилила к его щекам.  Да и не учили его делу ратному: бережён был с малолетства, как хрустальная ваза. Пока другие сыновья бояр ходили в походы, стреляли из лука, гарцевали на конях, он — лежал на мягких перинах, ел сладости и капризничал. Всё ему позволяли, во всём потакали, оберегали от малейшего напряжения, — и теперь стоять рядом с теми, кого готовили с детства к службе, было невыносимо стыдно. Федя и сам не горел желанием участвовать в этих забавах — понимал, что будет выглядеть глупо рядом с ловкими сверстниками. Но Тимофей Андреевич накануне ласково увещевал сына: — Не можно приказанию царскому перечить, Феденька, коли головы лишиться не хочешь! Да ты не бойся, сынок, делать-то особо ничего не придётся. Встанешь, поклонишься, пройдёшься — и довольно с тебя. И Федя подчинился, хотя внутри всё протестовало. Начались испытания. Вопреки словам отца, встать и поклониться оказалось недостаточно. Первое состязание – стрельба из лука. Юноши поочередно выходили вперед, натягивали тугие тетивы, и стрелы со свистом уносились к цели. Кто-то попадал в центр, кто-то – ближе к краю, но каждый справлялся с луком. Настала очередь Феди. Матушка с отцом тревожно переглянулись. Холопы, скромно стоящие поодаль, отвели глаза. Федя, подталкиваемый отцом, неуклюже вышел на рубеж. Ему подали лук – не самый тугой, но и не совсем детский. Федор взял лук в руки. Он оказался тяжелее, чем тот ожидал. Попытался натянуть тетиву. Его пухлые пальцы скользили по гладкому дереву. Он уперся ногой, дернул. Тетива подалась лишь на самую малость, натянуть ее полностью не хватило ни силы в руках, ни сноровки в теле. Его полное тело напряглось, кафтан натянулся на спине, но лук оставался почти ненатянутым. Это злило.  Среди наблюдавших пронесся тихий, но слышимый шепоток. Кто-то сдержанно хихикнул. — Что это, Федя? Лук тебя не слушается? — добродушно, но с явной насмешкой проговорил боярин Морозов, жилистый старик, сидевший неподалеку. Тимофей Андреевич натянул на лицо принужденную улыбку.  — Молод еще, Иван Петрович, – ответил он, стараясь говорить беспечно, в уме же запоминая всех, кто посмел криво взглянуть или пошутить о его драгоценном сынке, – Всему научится. Не сразу Москва строилась. Федя, чувствуя, что на него смотрят сотни глаз, и слыша смешки, залился краской. Стыд, острый, жгучий, как ядовитая стрела, пронзил его. Он бросил бесполезный лук на землю и молча отошел.  Следующее испытание – метание тяжелого топора. Юноши подходили, замахивались, и топоры с глухим стуком втыкались в мишени. Снова очередь Феди. Он подошел к столу, где лежали топоры. Взял один – тяжелый, с широким лезвием. Попытался поднять его для броска. Топор оказался слишком увесистым для его неразвитых мышц. Федя едва смог его поднять, его полная рука дрогнула. Сделал неуклюжий мах, и топор, вместо того чтобы полететь вперед, воткнулся в землю почти у его ног. На этот раз смешки были громче, а шутки – колче. — Федор Тимофеич, видать, больше по пирам удалец! – громко сказал молодой князь Волконский, сам только что метнувший топор дальше всех. –  Ему не топор, а ложку сподручнее держать, верно, Тимофей Андреевич? Захарин-старший натянуто улыбнулся, внутренне пылая от злости — шуток над своим обожаемым отпрыском он не терпел, расценивая это как неуважение к нему самому. — Всякому свое, князь, – ответил он, пытаясь сохранить достоинство, — Наш Федор в иных делах хорош.  Несмотря на улыбку, воевода уже знал, что смелый шутник, несмотря на высокий титул, скоро сгинет в застенках Малюты Скуратова. Влиятельному Захарину почти про каждого царедворца было известно что-то такое, что мигом могло бы подвести любого под царский гнев — оттого его и страшились, почти так же сильно, как самого Грозного царя. Федя стоял, опустив голову, его румяное лицо стало алым, как маков цвет. Он слышал каждое слово, каждый смешок. Стыд, унижение и злость на всех окружающих жгли его изнутри. Батюшка подошел к нему, положил тяжелую руку ему на плечо – жест любви, но в этот момент Феде он казался лишь напоминанием о его позоре. — Ничего, Феденька, – тихо сказал Тимофей Андреевич, стараясь говорить ободряюще. – В следующий раз получится, не беда.  Вскоре объявили следующее испытание — короткий забег с низкими барьерами. Юношам предстояло пробежать небольшое расстояние, перепрыгивая через расставленные в ряд невысокие бревна. Федя с ужасом смотрел на эти ничтожные, казалось бы, препятствия. Бежать? Прыгать? Ему — привыкшему к неспешным прогулкам по мягким коврам, к сиденью в подушках и валянию на перинах? Он тяжело вздохнул, будто заранее не верил в хороший исход, но, повинуясь долгу, снова вышел на поле. Он встал на старт рядом с остальными — стройными, лёгкими, нетерпеливо постукивающими каблуками по соломе. Прозвучал удар хлыста и юноши рванули, барьеры мелькали под их ногами, движения были точны, быстры, отточены. Федя подался с места с опозданием. Его тело, тяжёлое и неуклюжее, не давало ему бежать — это был скорее быстрый шаг в перевалку, но и он давался Федьке невероятно тяжело. Все его тело сотрясалось, толстый живот, щеки и двойной подбородок дрожали как студень, жирные ляжки терлись друг об друга, большая задница тянула назад. Он останавливался и топтался перед каждым барьером, с трудом поднимая полные ноги, придерживая руками массивный живот и еле-еле перешагивал низкие бревна — едва не задевая их. Здесь не было сильных холопов, как дома, которые подхватили бы под руки и  под зад и помогли бы ему, как он привык. Матушка, глядя со стороны на его мучения, лишь в ужасе прикрыла рот платочком, жалея своего ненаглядного раскормленного сыночка. Дыхание его стало хриплым, грудь вздымалась, лицо налилось багрянцем. С трибуны донёсся голос царя — громкий, нарочито ласковый: — Не печалься, Тимофей Андреевич! — молвил он, обернувшись к Фединому отцу. — Видно, твой Фёдор для иных дел рожден. У него особый вес — государственный! Толпа усмехнулась. Это была похвала — но в ней сквозил тонкий, неотвратимый укол. Тимофей Андреевич остановился на секунду, кланяясь Государю. На лице его появилась вынужденная улыбка – и благодарность за царские слова, и жгучее смущение от того, что его сын стал поводом для царской шутки на глазах у всех.  — Так точно, Государь! – ответил он, стараясь выглядеть бодро. — Каждому свое призвание! Состязания в молодецкой удали были в самом разгаре. На просторном поле перед царским шатром юноши метали копья, боролись, бились на саблях, состязались в ловкости и силе под одобрительные возгласы гостей. Смех, хлопки, громкие выкрики не смолкали — царский двор ликовал.  Федя решил, что уже достаточно продемонстрировал свою «удаль» и теперь сидел на скамье подле батюшки и матушки, тяжело дыша. Его роскошный кафтан был помят, лицо горело от стыда и утомления. Шум и суматоха праздника давили на него. Больше всего сейчас ему хотелось оказаться в своей опочивальне, в тишине, в неге… чтобы у ног сидела покорная Малашка, обтирая уставшие ступни розовой водой, и говорила ласковые слова о том, как он хорош и пригож, — подальше от этих идиотских забав и глупых состязаний. — Мааам, я устал, — проныл он, обращаясь к матушке жалобным голоском, который всегда безотказно действовал на боярыню.  Настасья Михайловна тут же наклонилась к нему, ее лицо выражало только нежность и безмерную заботу, ни тени смущения от публичности момента.  — Да, да, сокровище мое, — просюсюкала она, ласково поглаживая его по пухлой щеке, будто Федьке было не восемнадцать лет, а три годика, — Ох и устали мы, набегались… проголодались… еще и днем не поспали…  Федя, чувствуя привычное сочувствие, осмелел. — Хочу домой! — Голос его стал громче, в нем зазвучали капризные нотки, – Не могу больше здесь! Надоело! Он начал ерзать на скамье, выражая всем своим видом крайнее недовольство. Некоторые из ближних бояр и их жен невольно обернулись на его голос, с удивлением глядя на нарядного юношу, капризничающего, как малыш. Рядом стоявший Тимофей Андреевич повернулся к сыну с привычной мягкостью. — Конечно устал, сокол мой, — кивнул он тихо, утвердительно, словно подкрепляя слова сына, — так уж показал себя сегодня, постарался на славу! Вот сейчас состязание окончится и пир будет. А после и домой можно отправиться. Не капризничай, ангел мой, потерпи немножко.  Но Федя не собирался сдерживаться. Всё внутри кипело. Грудь вздымалась, губы подрагивали. — ХОЧУ ДОМОЙ! — выкрикнул он, и голос сорвался на истеричный визг. — СЕЙЧАС! Он ударил пухлой ладошкой по скамье, откидываясь назад, готовый либо заплакать, либо швырнуть что-нибудь оземь. Состязание на поле стихло — только на миг, но достаточно, чтобы многие обернулись. Взгляды гостей, наблюдавших за этой сценой – за красивым юношей, бьющимся в истерике, и за его знатными родителями, которые не пытались его устыдить, а лишь утешали – наполнились смесью удивления и осуждения. И тут, с высокого помоста, где восседал Государь, раздался его голос – громкий, ясный, звучащий с отеческой заботой и легкой насмешкой: — Дозволяю не оставаться на пир, Тимофей Андреевич, – сказал, усмехаясь, Иван Васильевич, обращаясь к отцу Феди, и слова его были слышны всем, – Коли дитятко утомилось!