Феденька, сын боярский

Из-за шума и крика на крыльцо терема выскочила Настасья Михайловна, раскрасневшаяся, с платком, соскользнувшим на плечи с высокого расшитого золотом кокошника. Ее сопровождала толпа всполошенных сенных девиц и нянек. — Что тут такое?! Что за безобразие!? — закричала боярыня вслед скрывшейся уже за воротами телеге с лицом, искажённым материнской яростью, — Ах вы мерзавцы! Ах вы неблагодарные! Мы вас приютили, кормили, поили, а вы нашего Федю…?! Поплатитесь! Поплатитесь за это, клянусь Богом! Холопы, потупив взгляды, спешно разбрелись по делам, делая вид, что не видели унижения своего молодого хозяина. Няньки окружили Федю, словно наседки цыплёнка. Его с трудом подняли на ноги, принялись вытирать грязь с дорогого кафтана. Матушка промокала лицо платочком. Возгласы ужаса, причитания, охи и ахи слились в один оглушительный хор. — Личико-то, личико драгоценное! — Кровь! Платочек, скорее платочек подайте! — Ох, батюшки светы, что делается-то! Окруженный нежным сочувствием, Федька не мог больше сдерживаться. Губы его задрожали, глаза наполнились крупными, злыми слезами, и он, забыв свою гордость, разрыдался навзрыд, как малый ребёнок, уронивший в грязь любимую игрушку. — Ма-а-ам! — выл он, захлебываясь, и огромные слезы катились по его пухлым щекам, смешиваясь с кровью. — Он меня… он меня ударил… а они все смо-отрели! Все! Я приказал схватить его и бить, а холоопы меня не послуша-а-ались!!!  Он позволял матери обнимать его трясущиеся плечи, шептать ласковые слова и угрозы в адрес дерзких холопов. Няньки наперебой утешали его, оттеснив Малашку в сторону. Но чем больше они суетились, тем громче и капризнее становились его рыдания. Боль от удара смешалась с жгучим, невыносимым стыдом. Каждое прикосновение, каждое слово жалости лишь сильнее ранило его уязвленное самолюбие. Федьку подхватили под руки и с  причитаниями повели в терем. Но у самой двери опочивальни, насытившись их сочувствием до тошноты, Федя внезапно очнулся. Накопившаяся ярость, не находившая иного выхода, обрушилась на тех, кто был ближе: — Да отстаньте вы все! — внезапно взревел он, с силой отталкивая от себя и мать, и самых назойливых нянек. — Никого не хочу видеть! Все дуры! Убирайтесь! — Сыночек наш, ну что ты, ну не надо, не надо, матушкина ты радость, — причитала Настасья, хватая его за руки, — Ах, Феденька, миленький, ну пойдем в люлечку, пойдем, лапушка моя… Но Федя, капризный и злой, резко дернулся, оттолкнул материнскую руку. — Отстаньте!.. Все отстаньте! — выкрикнул он, губы дрожали, глаза снова налились слезами. — Никого не хочу видеть! Никого!.. Мать и няньки замерли, растерянно переглядываясь. Он развернулся и исчез в своей опочивальне, громко хлопнув тяжелой дверью прямо перед лицом матери, оставляя всех в тревожной тишине. *** Дверь в горницу захлопнулась, заглушив причитания боярыни и возгласы нянек. Федя остался один в полумраке. Он плюхнулся на кровать, отчего та жалобно заскрипела, и разразился новыми рыданиями. Все его тело тряслось от обиды и унижения. За дверью же царило смятение. — Ох, матушки, что ж теперь делать-то? Не велел пущать!  — Да он же с перепугу, с обиды… Сердце кровью обливается, на сокола нашего глядючи. Кормилица, старая и опытная, мудро покачала головой и тихо, вкрадчиво, словно делясь великой тайной, проговорила: — Малашку позвать надобно. Она его успокоит. Боярин-то молодой к ней… благоволит особливо. Слова эти долетели до Настасьи Михайловны. В ее глазах мелькнула тень ревнивой досады — ведь это она, мать, должна была быть единственным утешением. Но материнская жалость и трепет перед сыновьим гневом пересилили. Она сдалась, махнув рукой с таким видом, будто отдавала самое дорогое, и отыскала глазами в толпе прислуги Малашку: — Ну… что ж… — выдохнула она, и в голосе её прозвучала горечь. — иди, девка, успокой молодого боярина, коли не прогонит. Холодного ему на личико надобно приложить… чтобы опухлость сошла. Тут же послали за миской со льдом и всучили ее в руки Малашке. — Да смотри у меня… — боярыня бросила на девушку колкий, предостерегающий взгляд, но та уже низко поклонилась и скользнула в опочивальню, пока та не передумала. Дверь вновь закрылась. Федя лежал, уткнувшись лицом в подушку, и всхлипывал. Маланья тихо подошла к ложу, поставила миску и опустилась на колени рядом. — Феденька… голубчик… — её голос прозвучал тихо, сладко и нежно, — Батюшка ты мой светлый… да как они посмели… этот Ванька и мизинца твоего не стоит, господин мой… Он не ответил, не прогнал ее, лишь громче всхлипнул. Мягко, почти невесомо, она коснулась его плеча, заставив его перевернуться. Его лицо было красным, заплаканным, а щека и нос опухли, портя всю красоту. Наверняка назавтра на его лице расцветет синяк. В глазах Малашки вспыхнул неподдельный ужас и ярость. — Ой, матушки, как опухло-то… позволь холодненькое приложу…  — выдохнула она и, завернув лед в чистое полотенце, бережно, с бесконечной нежностью приложила его к его щеке. Федя вздрогнул от холода и тихо застонал, но не оттолкнул её. — Все… все видели… — капризно протянул он. — Ничего, ничего, родной мой, — зашептала она, другой рукой гладя его растрёпанные волосы. — кто видел-то? Смерды эти? За то, что они приказа твоего ослушались боярин с них шкуру спустит! А больше там не было никого… я токмо…  Она приблизилась, её губы коснулись его лба. — Один ты у нас… самый храбрый, самый умный, самый красивый… — льстиво шептала она, — всю, всю правду сказал, как есть, а мерзавцам она глаза колет!  Федя поднял на нее заплаканные глаза. Его взгляд был все еще полон детской обиды. Он искал в её глазах подтверждения, что он всё ещё прекрасен, все еще важен. Малашка сидела на краю кровати, одной рукой держа у его щеки лед, а пальцы второй руки медленно и плавно гладили его огромный, тучный живот через тонкую ткань. Ритмичные, успокаивающие круги. Федька и сам не отдавал себе отчета, что уже так привык к рукам Малашки на своем животе, что одни только эти нежные ее прикосновения уже успокаивали его. — Завтра батюшка вернётся, — вдруг тихо, но с уверенностью произнёс Федя, прикрыв глаза. Его пухлая рука легла поверх ее руки, на своем животе, как бы направляя её движения. — Я ему всё расскажу. Все. Он помолчал, представляя картину мести. — И про Ваньку-смерда… И про холопов этих… которые стояли, как пни, и не кинулись боярина своего защищать… Всем будет расправа. Всем. Батюшка не щадит тех, кто меня обидел. Он говорил это с детской, абсолютной верой во всемогущество отца. С той уверенностью, что любая его обида будет немедленно устранена, любой обидчик — уничтожен. Впрочем, так всегда и бывало.  Он повернул заплаканное лицо к Малашке. В его взгляде, помимо капризной требовательности, появился непривычный намек на  благодарность. — А ты… — он выдохнул, и его пальцы слабо сжали её руку. — Ты одна… сразу бросилась. Все будто оглохли, а ты… Ты не испугалась. Молодец. Захарины преданность не забывают.  Малашка опустила глаза, но губы её тронула едва заметная улыбка. Она наклонилась и поднесла его пухлую изнеженную руку к своим губам,  в обожании целуя ее, а затем касаясь губами каждого налитого жирком пальчика, украшенного тяжелыми перстнями. Ее дыхание стало теплым и частым. — Я всегда буду рядом, Феденька, — прошептала она, — Все они — трусы и предатели. А я… я всегда на твоей стороне. Ты мой единственный, мой господин. Сладкие и льстивые речи Малашки были для Федора как бальзам на сердце. Настроение его потихоньку улучшалось, и мысли о прилюдном унижении уступили место сладким фантазиям о мести.   — Позволь мне приготовить тебя ко сну, солнышко, — прошептала Малашка, убирая с лица компресс, — раздеть да умыть… Федька молча кивнул, величественно дозволяя.  Малашка поднесла золотой таз с приготовленной теплой водицей, куда были погружены ароматные травы — мята и ромашка. Влажной льняной тряпицей, мягкой и податливой, начала она омывать его лицо, смывая кровь и слезы. Вдруг Федька вскрикнул, шлепнув ее по руке, когда она провела по ушибленному месту.  — Ай! Нежнее, дура…  — Прости, прости, котик мой, — прошептала она.  Каждое движение её рук было исполнено нежности и благоговения. Затем она перешла к его пухлым, белым, не знающим никакого труда рукам, бережно промывая каждую складочку на запястьях, каждую впадинку между короткими пальцами. Снять с Федьки сапоги было делом непростым — его икры были полными, лодыжки отечными, и ей пришлось с усилием стаскивать каждый сафьяновый сапог, бережно укладывая его пухлую ногу себе на колени. Малашка ловко расстегнула драгоценные пуговицы на его бархатном кафтане, после чего помогла ему высвободить тучные руки из узких рукавов. Затем принялась за верхние порты, с трудом развязывая шнуровку, скрытую под тяжелой складкой живота. Наконец, она бережно стянула через голову тонкую расшитую красным шелком рубаху, обнажив его бледное, массивное тело с розоватыми растяжками на боках и животе. Федя лежал, тяжело дыша, позволяя ей раздевать себя, как младенца. Наконец он остался в одних тонких нижних портах. Его тело было бледным и массивным, грудь тяжелой и расплывшейся в стороны с торчащими розовыми сосками, живот возлегал на бёдрах мощным валом. Малашка поглядывала на него из-под ресниц с явным трепетом. — Поднимись, Федюшенька, — мягко попросила она, и ее тонкая рука обхватила его под спину, помогая приподняться, пока другой рукой она поправляла подушки. Устроив его удобно в подушках, она смочила льняную тряпицу в серебряном кувшине с розовой водой, и воздух наполнился тонким цветочным ароматом. Федька молча с удовольствием наблюдал за ней, видя ее волнение и покрасневшие щечки. И сам он испытывал схожие чувства -не просто ленивое довольство, как было, когда за ним ухаживали няньки, а нечто большее. Возбуждение зарождалось у него внизу живота и он чувствовал как его член, со всех сторон тонущий в жиру, становится твердым. Он поерзал на попе, чувствуя его трение о мягкую плоть и возбуждаясь от этого еще сильнее. Малашка начала с шеи, где жир образовывал мягкие валики, тщательно протирая места за ушами и особенно между складками двойного подбородка. Потом она добралась до его груди, движения её стали особенно медленными. Её ладонь, обёрнутая влажной тканью, скользила по массивной, обвисшей как у рожавшей бабы груди, омывая изнеженную кожу. Она аккуратно приподнимала тяжелую складку под грудью, протирая теплую кожу в глубине. Особое внимание Малашка уделила его животу — огромному, шарообразному, испещренному на боках бледными растяжками. Круговыми движениями она омывала эту налитую тяжесть, погружая ткань в глубокий пупок, скользя по бокам, где жир наплывал тяжелыми волнами. Федя вздыхал, иногда слабо постанывая, когда тряпица касалась особо чувствительных мест между складками. — Дозволишь волосы расчесать, свет мой? — тихо молвила она, беря в руки золоченый черепаховый гребень. Она устроилась у изголовья и медленно, старательно, принялась распутывать его темные, густые кудри, которые спутались после всего происшедшего. Гребень скользил по прядям, её пальцы нежно массировали его кожу головы. Федя издал тихое, почти кошачье урчание удовольствия. Напряжение постепенно покидало его тело. Их лица были совсем близко. Он смотрел на её губы, на преданный блеск в её глазах. В нём клубилась странная смесь — желание быть утешенным, обласканным, и властное требование этой ласки как должного. — Целуй… — вдруг приказал он тихо, но с привычным высокомерием хозяина, привыкшего, что его желания — закон. Малашка не заставила себя ждать. Она нежно, скромно прикоснулась губами к его губам. Он же ответил ей с внезапной жадностью, выхватив и отбросив гребень из ее руки, увлекая её за собой на подушки, нуждаясь не столько в страсти, сколько в доказательстве — доказательстве своей власти, своей значимости, в том, что он всё ещё тот, кому поклоняются. И она отдавалась этой роли полностью — и служанки, и утешительницы, и тайной возлюбленной, шепча ему на ухо те самые слова, которые он так отчаянно хотел слышать: о его величии, ее преданности и о мести, которая обязательно придёт. Свеча догорала, отбрасывая трепетные тени на стены терема. — Никто тебя не понимает… — шептала она, и её губы, тёплые и влажные, касались его кожи чуть ниже груди и заставляя его закрыть глаза от удовольствия. — Никто не видит, какой ты… Она наклонилась еще ниже, и её поцелуи стали жарче. Она целовала его необъятный живот — этот символ его избалованности, лени и обжорства, — как будто это была священная реликвия. Федя застонал, но на этот раз не от боли. Его рука бессознательно вцепилась в её волосы. В этом было всё его господское высокомерие — даже в моменте слабости он смело брал то, что ему принадлежало. Она поднялась выше, её лицо оказалось прямо над его. Глаза блестели в полумраке, длинные ресницы трепетали, губы — припухшие, влажные. Федька отметил, как она была прекрасна в этой почти что животной преданности. — Ты один… мой боярин… — выдохнула она. Он снова потянулся к ней и поймал её губы в поцелуй. Он тянулся долго, и в нём была вся горечь его обиды и вся сладость предвкушаемой мести. Они целовались так, лежа среди смятых подушек. Её руки не прекращали гладить его, успокаивать, забирать себе его гнев и боль и превращать их в нечто иное — в собственную власть над ним. Наконец, ее рука, тонкая и ловкая, потянула за шелковый шнурок и скользнула под мягкую ткань нижних порток, в тайное, сокровенное пространство. И тут же утонула в тепле и бархатистой мягкости между его тучных бедер. Сверху нависала сладостная преграда — величественный, тяжёлый вал его живота, настоящая гора нежной, ухоженной плоти, свидетельство его ленивой и сытой жизни. Малашка стянула с него портки и с почтительным благоговением приподняла тяжелую, бархатистую складку, ощутив её теплый, живой вес на своей ладони. Её движения были нежными и уверенными, будто она прикасалась к самой драгоценной реликвии. Под ним и покоилось его сокровище, окруженное со всех сторон розовой налитой жиром плотью, словно драгоценность на бархатной подушке. Ее пальцы, скользя по внутренней поверхности его мощных бёдер, с трепетом нашли его. Для нее его член не был недостаточно большим — он был идеальным и прекрасным, скрытым от чужих глаз роскошью его собственного тела. Она с нежностью обвила его пальцами. Каждое её прикосновение было полным обожания и преданности. Она чувствовала, как он наливается силой и жаром под ее ладонью, как из мягкого и спящего превращается в твердый и упругий, становясь больше и приподнимаясь над жирком.  Яички у Феди были такими тяжелыми, налитыми и большими, что на их фоне член казался еще меньше. Малашка с удовольствием взяла их в руку и плавно покачала, срывая с федькиных губ довольный стон.  — Мала… а… — выдавил он, его голос сорвался на полный удовольствия хрип. — Тихо, тихо, мой боярин… — она припала к его уху, продолжая свои плавные, размеренные движения. Её дыхание сбилось, щеки раскраснелись, волосы у лица растрепались. — Я здесь… Всё хорошо… Я всё сделаю… как ты любишь… Ее ладонь продолжала двигаться.  Другой рукой она дотронулась до его припухших от возбуждения и налитых сосков, потрясла полную грудь, что вызывало у Федьку новый сладострастный стон - видно прикосновения к этой части тела его сильно заводили. Тяжелый живот вздымался под ее рукой, а пальцы бессознательно впились в кружева подушки. — Малаша... — прохрипел он, и в голосе его слышалась знакомая повелительная нота, смешанная с мольбой. — Не останавливайся... Она и не думала. Ее пальцы ускорили ритм, ловко и уверенно, будто годами оттачивала это умение. Другой рукой она продолжала гладить его живот и грудь. Ее губы нашептывали ему что-то сладкое и льстивое — о его силе, о ее преданности, о том, как она одна видит его истинную суть. Волна нарастала быстро — слишком быстро, с болезненной, почти невыносимой интенсивностью. Он задержал дыхание, изогнулся, и мир на мгновение сузился до темноты за веками и до ее руки, выводящей его за пределы удовольствия. Федька громко застонал и излился прямо в ее руку.  Когда все кончилось, он безвольно рухнул на подушки, тяжело и прерывисто дыша. Малашка не убрала руку сразу, позволив последним судорогам пробежать по его телу. Федя лежал, закинув голову, и тихо стонал. Но это были уже не стоны боли или неловкости. Это были звуки чистого, животного наслаждения. Никто и никогда не прикасался к нему так — не с услужливой ласковой, как к ребенку, а с женской страстью. Он чувствовал себя не просто обожаемым всеми малышом, а богом, которому поклоняются. И за стеной, в тёмных сенях, боярыня Настасья Михайловна, прижав ухо к дубовой двери, слышала лишь тихий шёпот и скрип кровати. И сжимала кулаки до боли, понимая, что её мальчик ускользает от неё в объятия хитрой холопки, чья преданность была слаще и опаснее любой нянькиной опеки. А Федя почти засыпал, убаюканный её ласками, уже почти забыв про Ваньку, уверенный, что завтра батюшка всё исправит, а сегодня… сегодня у него есть она. Его Малашка. Его единственная и самая преданная. — Оставайся, — приказал Федя, и в его хриплом голосе звучала привычная повелительная нота, не терпящая возражений. Для него не существовало правил, кроме его собственных желаний. — хочу чтоб ночью со мной спала, ясно? Малашка замерла, сердце её забилось часто-часто. Остаться ночевать в боярской опочивальне — такое не дозволялось никому. Но раз Федя приказал, значит, так и будет. Никто в доме не смел оспаривать его прихоти, даже сам воевода во всем уступал любимому сынку.  Счастье переполняло её, поднимаясь горячей и сладкой волной. — Слушаюсь, боярин, — прошептала она, и голос её дрожал от переполнявших её чувств. Она легла рядом, на самый край ложа, почти не дыша, но Федя тяжело повернулся и притянул её к себе, устроившись так, чтобы его голова лежала на её груди. Его тяжёлая рука легла на её талию, властно прижимая к себе. — Спой мне, — сонно пробормотал он. И она запела. Тихо, нежно, старую колыбельную, что пела ей когда-то матушка. Её голос был чистым и ласковым. Она нежно целовала его в макушку, в мягкие тёмные кудри. Ее пальцы медленно гладили его спину, чувствуя податливую, мягкую плоть. Он вздохнул полной грудью, и всё его тучное тело на мгновение обмякло, отдаваясь её ласкам. Впервые за этот долгий день его лицо полностью расслабилось, потеряв капризное и злое выражение. Он был просто уставшим, избалованным ребенком, нашедшим, наконец, покой. — Моя ты… пампушечка… — прошептала она ему в волосы, осмелев от темноты и его доверчивой тяжести на себе. Он что-то невнятно пробормотал в ответ, уже на грани сна, и крепче прижался к ней. Так они и заснули — он, уткнувшись в её грудь, а она, обняв его тяжёлую голову, счастливая и торжествующая.