Феденька, сын боярский

Федя был не просто сыном — он был долгожданным чудом, вымоленным у Бога после многих лет бесплодных молитв и горьких слёз. После его появления на свет боярыня больше не могла иметь детей. И все могучее богатство рода Захариных, и их надежды, и вся нежная, слепая, исступлённая любовь — сосредоточилось на этом одном ребёнке. Его обожали до умопомрачения, до забвения всяких правил и здравого смысла. И он и впрямь был прекрасен как херувим на церковных фресках. Из-под густых, темных кудрей, живописно падавших на высокий, белый лоб, глядели два огромных озера — ясные, пронзительно-голубые глаза, обрамлённые густыми, тёмными ресницами, которым позавидовала бы любая боярышня. И правда, Федю часто принимали в детстве за необыкновенно красивую девочку. Личико его, белое и нежное, как бархат, было идеально румяно, а пухлые, алые губки всегда были готовы надуться от очередного каприза.  Но уже сейчас, в семь лет, его ангельская красота начинала тонуть в наливавшейся, рыхлой плоти. Щёки стали полными и круглыми, второй подбородок мягко лежал на кружевном воротнике, а маленькие, пухлые ручки с ямочками на локтях уже с трудом смыкались на его объёмном животе. Но для его семьи он оставался херувимом - самым прекрасным созданием на свете. В то время как другие боярские отпрыски его лет уже осваивали верховую езду и первую грамоту, Федя предпочитал проводить дни, развалясь на пуховиках, позволяя нянькам кормить себя с ложечки мёдом и засахаренными орехами. Его единственной заботой был выбор между пряником с маком или с миндалём. Любая попытка заставить его делать что-то самостоятельно встречалась горькими слезами и капризами и немедленной капитуляцией родителей. «Рано ещё, нашему ненаглядному, — вздыхала Настасья Михайловна, глядя, как соседский мальчишка лихо скакал по двору. — Он же ещё крохотный, нежный». «Пусть себе понежится, — вторил ей Тимофей Андреевич, с умилением наблюдая, как сын лениво перекатывается с боку на бок. — Натерпится ещё в жизни. Наш сокол взлетит, когда время придёт». И они продолжали баловать своё дитя, не замечая, как его детская лень перерастает в пагубную привычку, а избалованность — в отвратительный характер. Для них он навсегда оставался тем долгожданным младенцем, чей первый крик они слушали, затаив дыхание, и чьё каждое желание было для них законом.  Каждый обед в горнице боярской был не просто трапезой, а священнодействием вокруг этого херувима. На столе, покрытом расшитой самой боярыней скатертью, теснились серебряные и золотые блюда с пирогами, наваристыми щами, гречневой кашей с лучком, запеченной уткой с яблоками, осетриной под сливочным соусом, маринованными грибочками да прочими яствами. Но центром всего был он — семилетний Федя, восседавший на специальном высоком кресле с подушечкой, дабы его царственная полнота не испытывала дискомфорта. Пухлый и румяный, он уже с трудом дышал. Маленький ротик, блестящий от жира и мёда, не успевал прожёвывать одну ложку, как уже ему подносили следующую. На белоснежном слюнявчике с широкой пышной оборкой красовались живописные пятна. Три няньки, сменяя друг друга, почтительно склонялись над ним. — Ещё ложечку, батюшка-соколик, — заливалась одна, ловко направляя в его раскрытый рот сочный кусок утки с хрустящей корочкой. — Для папеньки, родненький, для папеньки скушай. Вон он как на тебя с любовью смотрит! — Ротик открывай, солнышко, — вторила ей другая, уже поднося ложку с душистой гречневой кашей, щедро сдобренной маслом. — Кашка-малашка, сама в ротик просится! Птичка прилетела, Феденьке зернышко принесла! — А вот и щей наваристых, — подхватывала третья. — Чтобы животик не болел. Чтобы сон опосля обеда сладкий был! Его матушка, боярыня Настасья Михайловна, сидела рядом и не сводила с него восхищенного взора, словно он не чавкал и хмурился, а совершало нечто божественное. — Кушай, Федюшенька, растешь ведь, силы набираешься. Федя покорно открывал рот, медленно и нехотя пережёвывая пищу. Он давно чувствовал что сытость сменилась тяжестью, но трапеза продолжалась, и остановить её мог только он сам — своим капризом. И вот, когда к его губам поднесли ложку со сладким жирным творогом с изюмом, лицо мальчика, и без того раскрасневшееся, стало пунцовым. Он резко оттолкнул руку няньки, и творженая масса размазалась по её рубахе и скатерти. — Не-е-е хо-о-чу! — заревел он, и в голосе его послышались знакомые всем нотки надвигающейся бури. — Отста-а-ньте! Все невку-у-усное! Тишина в горнице повисла на мгновение, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием мальчика. Няньки замерли в почтительных позах, переглядываясь в панике. А причина была до смешного проста: ненаглядного боярского сыночка, как всегда, закормили до отвала. Бедный Феденька просто-напросто не знал, что такое чувство голода, зато прекрасно был знаком с мучительной тяжестью в животе после каждой трапезы. — Родной мой, да что же такое? — всплеснула руками матушка, подлетая к нему. — Пирожка, может, с визигой? Киселю малинового? Чего желаешь, ангелочек мой? — Нет! — Федя затопал толстыми ножками, с трудом умещавшимися на скамеечке. Его живот болезненно вздулся от переедания. — Всё плохо! Всё гадость! Отчаянный взгляд его скользнул по стенам и упал на цветочную роспись, украшавшую большой сундук. Среди причудливых завитков и листьев алели сочные, будто настоящие, ягоды земляники. Эта картина вызвала в его отупевшем от переедания сознании единственную ясную и непреложную мысль. — Хочу земляни-и-ички! — завопил он, и слёзы ручьём потекли по его пунцовым щекам. — Лесно-ой! Сейчас же! Чтобы была сладкая-а-а! Последние слова почти потонули в рыданиях. Он требовал невозможного — свежей лесной ягоды в разгар осени, когда за окном кружили жёлтые листья. В горнице воцарилась испуганное молчание, прерываемое только воплями Феди. Просьба барчука повергла всех в ступор — где взять свежую землянику поздней осенью? Няньки и  боярыня в отчаянии пытались успокоить рыдающего мальчика. И тут старшая нянька, степенная Акулина, почтительно обратилась к воеводе: — Батюшка Тимофей Андреевич, не изволите ли вспомнить — в Свято-Алексеевском монастыре в ледниках своих ягоду сохраняют. Для трапез архиерейских. Малину, смородину... и землянику тоже. У них, слышно, погреба глубокие, словно колодцы... Лицо воеводы, до этого хмурое, прояснилось. Он резко поднялся, и полы его кафтана взметнулись. — Слышали?! Хозяин молодой землянички желает! — его громовой голос раскатился по горнице. — В монастырь! Немедля запрягать тройку лучших рысаков! Приказной грамотой моей запастись — чтобы без проволочек! И игуменье передайте: за труды их воевода Захарин щедро в казну монастырскую жертвует. Чтоб через час ягода здесь была! Живо! В доме поднялась невиданная суета. Загремели замки, понеслись приказания, заскрипели ворота. А Настасья Михайловна уже ласково шептала сыну: — Вот, видишь, соколик, батюшка твой всё устроит. Сейчас тебе землянички самой сладкой привезут. Только не плачь, родимый, не терзай матушкино сердце. И действительно, меньше чем через час, пока Федя дремал после истерики, во двор влетела запряжённая тройкой повозка. В расписном ковшике, прикрытом белоснежной холщовой тряпицей, лежала горсть ярко-алых ягод, чуть примёрзших, но удивительно ароматных — та самая лесная земляника, сохранённая монастырскими трудницами в самых глубоких ледниках. *** Федю разбудил нежный голос матушки: — Проснись, радость моя, гостинец тебе привезли. Мальчик лениво открыл глаза и тут же протёр их кулачками. На стоявшем рядом с кроватью столике, на золотом блюде, лежала горстка рубиновых ягод. Воздух наполнился тонким, летним ароматом — словно в опочивальню ворвался кусочек тёплого июня. — Земляничка... — прошептал Федя, протягивая руку. Нянька бережно подняла и усадила его, подложив под спинку подушки. Матушка, сияя, поднесла к его губам первую ягоду. Федя осторожно взял её губами, и по его лицу разлилось блаженство. Ягода, холодная и слегка хрустящая, таяла во рту, наполняя его сладким соком. — Ну как, соколик? Вкусно? — затаив дыхание, спросила Настасья Михайловна. Федя кивнул, с наслаждением проглатывая ягоду и тут же открывая рот за следующей. Все в горнице заулыбались, видя, что буря миновала. Даже суровый Тимофей Андреевич, стоя в дверях, смотрел на сына с умилением. — Весьма расторопно устроили монахини, — кивнул воевода, поглаживая бороду и с любовью глядя, как сок земляники стекает по пухлому подбородку сына, — Умеют угодить. Не зря вклады им посылаем. Так обычная земляника, добытая с немалым трудом и поспешностью, стала лекарством от детских слёз и доказательством безграничной родительской любви. А Федя, доедая последние ягоды, уже забыл о недавней истерике, погружаясь в сладкую дрему под ласковые поглаживания матери. Засыпая в мягких перинах, Федя твердо усвоил: его желание — закон для всех. Будь то послушные няньки, могущественный отец или далёкий монастырь — весь мир существует, чтобы потакать его прихотям.