every me, every you

В первый раз Патрик подошел к нему с ножом. Ричи было 13, и он дрожал. Он не плакал – если бы дал волю слезам, Патрику бы это понравилось, а Ричи не собирался давать ему то, чего тот хотел. Даже если это упростило бы все. Он загнал его в школьный туалет, где не было никого, кроме них двоих, и прижал лезвие к его горлу. Весь мир перед глазами Ричи сузился до тонкой блестящей полоски металла и хищной улыбкой Патрика. (и, пусть это несправедливо, Ричи думает, что этого бы не случилось, если бы Билл больше обращал на него внимания, если бы он не был так занят поисками своего, скорее всего, погибшего брата, и задумался бы о том, где его лучший друг. Ричи понимает, что это ужасно, но он всегда держался «стаей», а сейчас чувствует себя оторванной от нее антилопой, вот-вот готовой стать чьим то ужином)  – Эй, педик, – ухмыляется Патрик, растягивая губы в мерзкой, почти вкрадчивой улыбке. Будто она знает то, чего сам Ричи знать не хотел. Темные пряди падают на глаза, но Тозиер все равно видит в них голод, словно Патрик бездомная собака, нашедшая еду. Он скользит глазами по телу Тозиера — голодный, изучающий, почти оценивающий, – У меня есть предложение для тебя, – продолжает он, и в его голосе слышится что-то похотливое, отчего Ричи хочется сжаться в комок и исчезнуть, даже с ножом у горла, – Хочешь поиграть? — Что? — Ричи выпячивает подбородок, стараясь выглядеть смелее, чем чувствует себя на самом деле, даже если из-за этого нож вонзается в кожу чуть глубже. Он не уверен, что расслышал правильно. В голове — ни одной шутки. Трудно придумать шутку под дулом ножа, когда понимаешь, что малейшее движение — и твои внутренности окажутся на полу. — Не знаю, чему тебя учили в детском саду, но нож у горла это не совсем весело. Его голос дрожит. Ни капли смелости. Билл, Эдди, Стэн, кто-нибудь… Патрик снова усмехается. От этого становится только хуже. Нет, он не должен так улыбаться. — Ты прекрасно меня слышал, не строй из себя дурачка  — Я не.. Патрик делает шаг ближе. Свободной рукой он накрывает член Ричи сквозь джинсы. Ричи замирает, не зная, чего ждать. Он резко вдыхает, его глаза расширяются от ужаса. Он хочет взглянуть на нож, на руку Патрика — но малейшее движение может превратить шею в открытую рану.  Тозиер чувствует, как кровь проливается по члену. Может, в этом и весь смысл ножа. Один шаг вперёд — и всё кончено. Как будто его подталкивают к ритуальному самоубийству. Патрик уже много лет издевается над ним — удары, пинки, мордой в толчок, всё, что может придумать психопат с садистскими наклонностями для очкарика в городе, где на детей глубоко плевать. Но это… это что-то новое. — Знал же, что ты педик, — говорит Патрик почти шёпотом, интимно, мерзко, будто они друзья. (Будто они… парочка, думает Ричи и его передёргивает от отвращения). — Просто расслабься, — мурлычет он, надавливая ножом — Я ж тебе помогаю. Забочусь, так сказать. Тебе всё равно надо кое-чему научиться. — О, ты, наверное, перепутал меня с каким-то другим очкариком. Я уверен, они бы не помешали, — говорит Ричи с нервным смешком, в котором больше паники, чем шутки. — Не ври мне, — шепчет Патрик, наклоняясь ещё ближе. Он так близко, что Ричи чувствует, как его волосы касаются кожи. Жирные. И губы — сухие, потрескавшиеся — прижимаются к щеке. Мокрый след от языка на щеке (лижет, блять, Патрик лижет его) и то, как рука Хокстеттера сжимает его член заставляет Ричи визжать, как заколотую свинью. — Ты чё, охуел?! — Ричи чуть ли не срывается на крик. — Хокстеттер, ты меня лижешь, что ли?! Ты не можешь, я расскаж— — Могу, — шепчет Патрик. Его губы касаются уха. — Я могу делать с тобой что угодно, мелкий педик. Потому что ты никому ничего не расскажешь. Если, конечно, не хочешь, чтобы все узнали твой маленький грязный секрет. Он подступает еще ближе, и пальцы на рукояти ножа слабеют. Ричи не думает. Он просто падает на землю, как в кино, как грёбаный Индиана Джонс, и мчится прочь со всех ног, что есть силы. Он не оглядывается. Только бежит.