Как Сид и Нэнси

Кожа на костяшках лопнула, окрасила пальцы кармином с привкусом боли. Она была такой привычной, такой знакомой, почти родной — эта боль. Манджиро напитывался ею, приветствовал ее, открывался ей — она была желанной, ведь хотя бы на какое-то, пусть и ничтожно короткое время умудрялась вытеснить собою другую боль. Ту, против которой он был бессилен, против которой не существовало лекарств, которая вросла, вгрызлась в самый центр души и затаилась там опасным паразитом, отравляющим разум и чувства. Манджиро не-на-ви-дел эту боль. Она червем проползла в самые сокровенные глубины его существа, отыскала там дремлющую тьму, поднимавшую голову лишь в моменты, когда жесткий самоконтроль водой утекал сквозь его пальцы, и свила себе уютное гнездо в объятиях живущего внутри него мрака. Шиничиро всегда закрывал его собой от липких щупалец этой опасной темноты. Шиничиро всегда стоял нерушимой стеной между младшим братом и алчной до его души скверной. Шиничиро всегда был рядом. До тех пор, пока рядом быть перестал. Там, где раньше был Шин — теперь зияла рваной раной пустота. Другая боль подняла голову, почуяв слабину в его мыслях, перехватила контроль, подавила оказавшуюся слишком слабой боль физическую. Блядство. Губы Манджиро приподнялись над зубами в почти зверином оскале, а окровавленные пальцы еще крепче сжались в тугой кулак — до белых пятен на коже, до протестующего скрипа костей — и понеслись вниз, разбивая омытое кровью лицо парня, которого он несколько секунд назад повалил на землю и оседлал, не давая даже шанса подняться. Костяшки проехались по чужим зубам, вспоровшим и так уже израненную кожу — желанная физическая боль вернулась, вспыхнула, током прострелила руку от запястья до самого локтя. Отодвинула, придавила собою ту, другую боль, снова позволяя дышать. Парень, которого Манджиро избивал, был старше на несколько лет. Он знал этого отморозка: шестерка крупной банды из Икэбукуро. Дебил собственными руками подписал себе приговор этим октябрьским утром, когда в его безмозглую башку взбрела «гениальная» идея выцарапать ножом похабные рисунки на топливном баке мотоцикла главы Токийской Свастики. Мотоцикла, который Шиничиро хотел подарить ему. Но не успел. Мотоцикла, который стал его наследием, его памятью, его сокровищем, его последней связью со старшим братом. И поэтому Манджиро заносил кулак — снова и снова, методично разбивая тупую рожу все еще пытавшегося вяло отбиваться противника. И с каждым ударом другая боль, голодным зверем преследовавшая его эти два месяца — самые ужасные во всей его жизни, — ослабевала, разжимала свои когтистые лапы. — Чувак, достаточно уже, — лениво протянули откуда-то сбоку. Через миг к звуку знакомого низкого голоса добавилось неторопливое шарканье подошв по пыльному асфальту. Окровавленный кулак Манджиро на миг завис в воздухе. Кости зудели от желания завершить удар, нанести новый, — а следом еще и еще. Монахи полируют пальцами четки, считая затертые бусины, чтобы успокоить свои разум и душу. У Манджиро теперь тоже была своя личная, особая медитация — вот только он считал не четки, а удары своих кулаков по чужому лицу. Будто заметив его упрямое желание довести начатое до конца, все тот же голос уже с нотками усталого раздражения бросил: — Ты его щас прибьешь к хуям, — и недовольно добавил: — Мы такими темпами в школу опоздаем. Верхняя губа Манджиро приподнялась в яростной гримасе, зубы противно заныли от чрезмерного давления, с которым он сжимал челюсти. Рука дрогнула, все еще угрожающе вздымаясь над разбитым в кровавую кашу лицом. Наконец, глухо выругавшись сквозь стиснутые зубы, Манджиро все же разжал окровавленные пальцы, чувствуя болезненное сопротивление в гудящих от силы нанесенных ударов костях. Брезгливо отпустив воротник кофты своего противника, Манджиро отшвырнул его от себя и поднялся, небрежно перешагнул через распластанное на асфальте страдальчески кряхтящее тело. От последнего удара его удержал вовсе не смысл слов, брошенных его другом с таким показным безразличием. Манджиро прекрасно знал: безразличие было последним, что Дракен испытывал, наблюдая за тем, как он избивал этого ублюдка. Нет, отрезвила его абсурдная несуразность приоритетов, которые Кен-чин намеренно расставил: подумаешь, добить какого-то уебка, ерунда; а вот опоздать в школу — проблема посерьезнее. Уссаться можно от смеха. Только вот Манджиро совсем разучился смеяться за эти два месяца. — Я не пойду сегодня в школу, — бросил он, принимая протянутый Рюгуджи платок. Нахмурившись, принялся вытирать им окровавленные костяшки и, не глядя на друга, угрюмо пробормотал: — Не выспался. И байк теперь нужно подлатать. Дракен лениво сунул руки в карманы черных брюк и склонил голову набок — светлая косичка свесилась в ту же сторону и мазнула кончиком по темной ткани школьного пиджака, такого же, какой был надет и на самом Манджиро. На его лице застыло нейтрально-отсутствующее выражение, но взгляд темных глаз в противовес ему оставался острым, напряженным. — Сегодня контрольная по алгебре, — все с тем же деланым безразличием протянул Рюгуджи. — Да похуй мне, — отмахнулся Манджиро, закатывая глаза. — Я ее завалю все равно. Он протянул измазанный кровью платок назад Дракену, но тот лишь состроил ему зверскую мину и показал средний палец. Хмыкнув, Манджиро небрежно запихнул платок в карман своих брюк. Постирает потом, если не забудет. Или выбросит — он не был уверен, что сможет отстирать кровь. Эмма должна была знать какие-то способы, но она… С Эммой все было сложно. А может, и не с Эммой вовсе. С ним. Как и всегда. — Если завалишь — сможешь пересдать, — все с той же ленцой в голосе заметил Кен. Он говорил с показной небрежностью, но Манджиро знал, что это игра. Рюгуджи за него волновался. Это одновременно и грело ему сердце, и раздражало до зубовного скрежета. — А если прогуляешь — уже третью, кстати, — тебя выпрут из школы. — С каких пор ты заделался моей мамочкой? — раздраженно нахмурился Манджиро. Отвернувшись от друга и совершенно не обращая внимания на избитого парня, он подошел к мотоциклу и опустился на корточки, придирчиво обследовал взглядом поцарапанный бак. Прикинул стоимость ремонта. Поморщился. — Я обещал Эмме присмотреть за тобой, — прозвучало за его спиной хмурое и упрямое. Манджиро мрачно поджал губы и насупился. Для него не было секретом, что Эмма переживала за него. Ей тоже было больно, ей тоже было плохо. Она тоже лишилась старшего брата и сейчас чувствовала, что второй брат ускользает от нее, опасно отдаляется. Задушенная горем рациональная часть его признавала, что нужно поговорить с сестрой, разделить с ней их общую боль. Но он не мог. Просто не мог себя пересилить. Чувствовал, как все больше засасывает его в себя черная воронка, образовавшаяся внутри него после гибели Шиничиро два месяца назад, — но не знал, как ей противостоять. Не хотел. Он не хотел противостоять — вот что было самым пугающим. — Похоже, что за мной нужно присматривать? — цокнул языком Манджиро, все так же не оборачиваясь к другу и проводя пальцем по особенно глубокой царапине на металле бака. Прикосновение к ней всколыхнуло подавленный гнев, варившийся в нем на медленном огне. Ублюдок посмел тронуть его мотоцикл. Мотоцикл Шина. И Манджиро гневался. Он чувствовал этот ставший хроническим гнев постоянно, каждую гребаную минуту каждого гребаного дня; с этим гневом он просыпался и с ним же проваливался в черную дыру сна с затаившимися в нем кошмарами. — Ты какой ответ хочешь услышать? — с усталым сарказмом пробрюзжал Дракен. Он продолжал стоять у него над душой, буквально — завис над ним долговязой массивной тенью, наполненной тревогой и подавляемым раздражением. Не отстанет ведь, если надо — за шкирку потащит его с собой, зная, что даже в таком случае не получит от него пизды. Даже когда этот придурок неимоверно выбешивал его, Манджиро знал: он никогда не поднимет руку на Кен-чина. С тяжелым вздохом он на миг устало прикрыл глаза и, стряхнув упавшие на лоб светлые волосы, неохотно поднялся на ноги. — Ладно, хер с тобой, — фыркнул Манджиро, привычным движением сбивая подножку мотоцикла носком кроссовки. — Поехали в школу. — У нас собрание Тосвы завтра вечером, — бросил через плечо Дракен, уже отходя к своему мотоциклу. — Я помню, Кен-чин, — закатил глаза Манджиро, седлая свой байк и машинально проверяя показатель топлива. Скоро нужно будет дозаправить. — Я сам его назначал, держу в курсе. Рюгуджи тоже оседлал свой мотоцикл, но заводить движок не торопился. Манджиро подозревал, что он просто еще не сказал все, что хотел, и это тоже его раздражало. Что бы Кен ни хотел ему высказать, ему следовало поторопиться и не испытывать его терпение. — Банда этого ушлепка может попереть на нас после такого, — плоским голосом заметил Дракен, небрежно кивнув головой в сторону тихо постанывавшего парня, который пока что даже не думал подниматься, лишь осторожно ощупывал свою разбитую рожу. — Пускай попробуют, — хищно усмехнулся Манджиро, щуря темные глаза в предвкушении возможной стычки с другой группировкой. Он был совсем не против ввязаться в небольшую войнушку. Или в очень даже большую. Тьма внутри него одобрительно мурлыкала, смакуя фантазии о новой крови, в которой он мог бы утопить поселившееся в нем чудовище, сотканное из боли и горя. Но Дракен не дал ему углубиться в эти мысли. Вырвал его из жестоких фантазий своим низким голосом, которым произнес то, что Манджиро меньше всего хотел сейчас слышать: — Баджи спрашивал, когда ты снова допустишь его и первый отряд к собраниям. Манджиро окаменел — буквально почувствовал, как способность к движению вытекает из его мускулов. Он не хотел слышать ничего подобного. Даже имя это слышать не хотел. — Баджи так уверен, что все еще управляет первым отрядом? — процедил Манджиро недобрым голосом, почти не разжимая губ. На Дракена он не смотрел, упершись остановившимся взглядом в датчик уровня бензина на приборной панели мотоцикла. До него донесся протяжный вздох друга — тяжелый и усталый. — М-м. Ты поговорить с ним не хочешь? — Не о чем говорить, — отрезал Манджиро, раздраженно хмурясь. — Майки… — Отвали, Кен-чин. — Он не… — Он был там, — с нажимом перебил Манджиро ледяным тоном. Даже сам не заметил, с какой силой сжались его пальцы на руле мотоцикла — разбитые костяшки полыхали алым на фоне побелевшей натянувшейся кожи. — Он был там и смотрел, как Ханемия убивает моего брата. Дракен смолчал — не нашел подходящих слов для ответа, и протянувшаяся между ними давящая тишина звенела от запертых в ней невысказанных мыслей, гнева, вины и горечи. Манджиро не собирался говорить с Кейске — он не был уверен, что не убьет его, потеряв над собой контроль. А он все же не хотел причинять ему вред — вопреки ярости и гневу, которые испытывал при одной лишь мысли о некогда лучшем друге детства. Манджиро не знал, сможет ли когда-нибудь простить его. Видел прекрасно, как убивается Кейске, как раскаивается; знал, что это чувство вины будет жить в нем до конца его дней. И все же… и все же. Кейске согласился на дикую авантюру Ханемии, пошел на кражу. Потому что хотел сделать приятно ему, Манджиро. И сейчас, спустя два месяца, Манджиро не знал, кого он ненавидел сильнее: Казутору, от чьих рук погиб его старший брат, Кейске, который не предупредил Шина, не остановил Ханемию, или… самого себя, ведь это ради него друзья пошли на преступление. Одно Манджиро знал точно: он никогда больше не отпразднует ни один свой день рождения. Мотоцикл, который должен был стать подарком от Шиничиро на его семнадцатилетие два месяца назад, превратился в посмертный дар, стал надгробием на могиле его выпотрошенного сердца. Манджиро прекрасно знал, что Кейске хочет поговорить с ним и попросить прощения. Проблема была лишь в том, что Манджиро понятия не имел, как прощать такое. Не был уверен, что способен на это прощение. — Я не хочу говорить с ним сейчас, — отрубил он глухим голосом, разрывая тяжелое молчание. — Закрыли тему. — Ладно, закрыли, — покладисто согласился Дракен, видимо, смирившись, что сейчас ничего не добьется этими разговорами. — А этого так и бросишь? — Что ему сделается? — презрительно фыркнул Манджиро, бросив последний косой взгляд на избитого им парня. — Очухается и сам свалит. Ты там вроде в школу торопился, не? И, не став дожидаться ответа друга, он резким движением пальцев врубил зажигание. «Бабу» отозвался утробным, раскатистым рычанием, полоснувшим утренний прохладный воздух когтями сочного, хищного звука. Тронув мотоцикл с места, Манджиро направил его по хорошо знакомой дороге, ведущей к школе — месту, где он меньше всего хотел сегодня находиться. Это будет очередной бездарно растраченный день, но, возможно, ему удастся хотя бы ненадолго переключить голову и отвлечься от бурлящей в его мыслях тьмы. Хотя надежды на это было мало. Манджиро давно уже утвердился во мнении, что бесполезная школа ничем не сможет его удивить.

***

Он презирал эту дыру, гордо именовавшую себя учебным заведением. Манджиро развалился за своей партой у окна, которую в свое время «отжал» у пытавшегося хорохориться одноклассника, и безучастно пялился на видневшийся за стеклом школьный стадион. Учитель запаздывал — Дракен зря так суетился, торопясь в школу. Здесь вообще мало кому было дело до учебы, включая самих учителей. Школа была далеко не самой лучшей в префектуре, скорее, даже наоборот: репутацию она имела весьма красочную — только вот краски эти были мрачными и темными. Казалось, в эту дыру согнали всех отбросов и бездельников, которых не приняла ни одна «приличная» школа: хулиганье здесь составляло добрых восемьдесят процентов от общего количества учеников, а оставшиеся двадцать процентов делили между собой равнодушные к учебе пофигисты и затюканные заучки, наперекор судьбе пытавшиеся выгрызть для себя кусок из гранита знаний, которыми неохотно делилась потасканная альма-матер. Преподаватели здесь были под стать ученикам: чего только стоил новый учитель биологии, интересовавшийся юными ученицами куда больше, чем собственным предметом. В общем и целом учителя давно махнули рукой на своих неблагополучных студентов и просто старались не ввязываться в неприятности. В противоположном конце класса заваривалась на медленном огне перепалка между двумя парнями, что-то не поделившими друг с другом. Манджиро лениво перевел на них незаинтересованный взгляд и зевнул, сонно подпирая щеку ладонью. Ему было скучно и тошно. Учитель опаздывал уже на добрых пятнадцать минут. Бросив красноречивый взгляд на сидевшего через ряд от него Дракена, Манджиро состроил кислую рожу и демонстративно, так, чтобы он видел, одним пальцем набрал другу короткое сообщение на телефоне:

Я сваливаю отсюда.

Рюгуджи опустил взгляд на мигнувший экран своего телефона — мобильные в их классе никто не сдавал, а учителя опасались настаивать, зная агрессивный нрав своих студентов, — нахмурился и раздраженно цокнул языком. Он уже повернулся к Манджиро, явно собираясь выдать ему какой-то невъебенно-логичный аргумент, когда с унылым протяжным скрипом отворилась давно не смазанная дверь в классную комнату. — Успокаиваемся, успокаиваемся, — без особой надежды на успех скомандовал наконец-то явившийся классный руководитель, проходя к своему столу. Ссорившиеся пацаны, уже похватавшие один другого за грудки, помедлили и с кислыми минами неохотно отпустили друг друга, обменявшись убийственными взглядами. Сидевшая в отдалении от них заучка в страшных очках вздохнула с облегчением, перестав прикрывать голову учебником, а девчонка-гяру сбоку от нее разочарованно цокнула языком, не переставая похлопывать пуховкой по своим заштукатуренным щекам, отражавшимся в крохотном зеркальце ее пудреницы. Манджиро раздраженно закатил глаза: вот спрашивается, какого черта он торчал здесь все это время? Поднялся бы хоть минутой раньше — и успел бы слинять из класса, но теперь, когда учитель соизволил явиться, не оставалось иного выбора, кроме как сидеть на месте. Впрочем… кажется, сегодня на горизонте унылых школьных будней замаячило нежданное разнообразие. Классный руководитель вошел в класс не один. Слегка вздернув одну бровь, Манджиро проследил взглядом за девушкой, бесшумно ступавшей следом за учителем, опустив голову. Ее каштановые волосы были собраны в аккуратный хвост на затылке, чистенькая и тщательно выглаженная школьная форма сидела безупречно — ни единой складочки, — белоснежные гольфы прятались в серых школьных туфлях. Девушка остановилась рядом с учителем, скромно потупив взгляд и чинно переплетя пальцы опущенных рук. Весь ее опрятный вид пай-девочки и идеальной ученицы должен был безоговорочно отнести девчонку к скудному лагерю зубрил-отличников школы, если бы не ее лицо. Манджиро даже не сразу понял, что именно его напрягло в ней. Объективно говоря, девчонка была весьма хорошенькой, будто фарфоровая куколка, но при этом что-то неуловимое в ней все же было очень не так. — Знакомьтесь, класс, — прокряхтел учитель, подслеповато щурясь сквозь толстые очки на документы в желтой папке, которую держал в руках. — Это Мирай Такаяма, ваша новая одноклассница. Она перевелась в нашу школу из Киото. Мирай, скажешь пару слов о себе? Новенькая помедлила, а после этой короткой паузы разомкнула губы и на одной ноте проговорила: — Меня зовут Мирай Такаяма, теперь я буду учиться с вами. Она замолчала, так ни разу и не подняв глаза на новых одноклассников, разглядывавших ее с настороженным интересом. Ее монотонный голос навевал сонливость и скуку, но при этом странным образом еще больше усилил непонятный дискомфорт, который Манджиро испытывал при взгляде на нее. Классный руководитель крякнул и с легким удивлением покосился на девушку. — Э-э… — проблеял он и с неподобающими учителю нотками насмешливого неодобрения уточнил: — И это все? — И это все, — тем же пустым голосом подтвердила Мирай. На одноклассников она так и не взглянула: ее глаза упорно оставались опущенными в пол, будто она внезапно смогла разглядеть там что-то невероятно интересное. И Манджиро вдруг понял, что именно напрягло его в этой девушке. Она казалась неживой, будто пластиковый манекен. Ее лицо выглядело пугающе лишенным эмоций — фарфоровая маска, на которой неизвестный художник нарисовал красивые черты, максимально приближенные к человеческим, но забыл вдохнуть жизнь в созданную им куклу. Эффект «зловещей долины». Термин всплыл в сознании Манджиро сам собою, клеясь навязчивым ярлыком на новую одноклассницу. Он прочитал об этой штуке в каком-то журнале. Эффектом «зловещей долины» называли явление, при котором робот или другой объект, выглядящий и действующий как человек (но не точно так, как настоящий), вызывает неприязнь и дискомфорт у наблюдающих за ним людей. Что-то подобное сейчас испытывал и сам Манджиро. Потому что девушка и впрямь выглядела странным, человекоподобным роботом, которого очень халтурно запрограммировали. — Ну что ж, ладно, — пробормотал классный руководитель и сдвинул очки на кончик носа, подслеповато обводя насторожившийся класс узкими черными глазками. — Можешь сесть. Возле Манджиро как раз есть свободная парта. Он встрепенулся, услышав свое имя, и помрачнел, глядя, как странная девчонка покорно разворачивается и без единого слова шагает к пустой парте рядом с ним. Словно гребаный робот, тянущий за собой стремный эффект «зловещей долины». Класс притих, наблюдая за ее бесшумным передвижением — рядом с Манджиро, вообще-то, опасались сидеть, зная его «сложный» характер. Но Мирай его пока что совсем не знала и поэтому без какого-либо опасения подходила к указанному ей месту. В ее застывшем лице не виднелось не то что страха — оно вообще было лишено каких-либо эмоций. Однако, уже поравнявшись с Манджиро, она неожиданно подняла глаза и на один короткий миг столкнулась с ним взглядом. Манджиро удивленно нахмурился, на автомате продолжая пялиться на девчонку даже после того, как она села и торопливо уткнулась взглядом в вынутый из рюкзака учебник. Они были неодинаковыми, ее глаза. Правый — светло-голубой, левый — такой же светлый, но зеленый. Манджиро доводилось слышать о гетерохромии, и на улице он несколько раз встречал котов с разноцветными глазами, но сейчас он впервые вживую видел разный цвет глаз у человека. Странные глаза странной девочки со странным взглядом, как у дохлой рыбины. Отчего-то ему захотелось поежиться, да так сильно, что Манджиро не удержался от легкого передергивания плечами. Он видел, что Дракен вопросительно косится на него, но демонстративно отвернулся и от друга, и от странной девицы, сидевшей теперь рядом с ним. Снова уткнувшись взглядом в окно, Манджиро раздраженно поджал губы. Учитель скрипел мелом, выписывая что-то на доске, и усыпляющим голосом монотонно бубнел занудную речь о правителях эпохи Мэйдзи. Манджиро не слушал его, рассеянно наблюдая за резвящимися за окном воробьями. Хотелось пробить это стекло, выпорхнуть через него и взмыть в небо, стать таким же свободным, как они. Оставить далеко на земле свою тьму, свое горе, свою бесконечную усталость от самого себя. Он даже не заметил, как отключился от реальности, полностью провалившись в вязкий кисель неразборчивых мыслей. Странная одноклассница быстро вылетела из его головы — она сидела тихо и не привлекала к себе внимания. Сонливость накатывала мягкими волнами, обволакивала разум. Решено: после этого урока он свалит из школы. Срать он хотел на контрольную по алгебре — все равно ни черта не напишет в таком состоянии, когда его веки наливались сонным свинцом. Может, тогда его и впрямь исключат. Дед, конечно же, поворчит для проформы, но Манджиро был уверен, что в глубине души старик Мансаку вздохнет с облегчением. Лучше было подкопить денег на обучение для Эммы, ведь она в следующем году тоже должна была перейти в старшую школу. А сам Манджиро подыщет себе какую-то непыльную работенку. Перерыв между уроками был коротким, и Манджиро собирался успеть незаметно улизнуть из класса, но Дракен неожиданно материализовался рядом и опустил свою громоздкую мускулистую тушу на его парту, перекрывая путь. — Останься хотя бы на контрольную, — без предисловий пробасил он низким голосом. — Она ж будет через урок. А потом свалишь, хер с тобой. — Я не пойму, тебе больше всех надо? — разозлился Манджиро, стреляя в друга раздосадованным колким взглядом. — Если ты только из-за Эммы ко мне доебался, то я… — Спасибо, откажусь. Деревянный голос новой соседки прозвучал сбоку неожиданно отчетливо, путая мысли Манджиро и смазывая его раздраженный ответ другу. Он осекся и почти против воли повернул голову, чтобы посмотреть на странную одноклассницу. Пока его донимал Дракен, к ней уже успела подойти главная заучка их класса — та самая, в страшных очках — и, похоже, пыталась завязать разговор с новенькой, почуяв в ней «свою». Вот только разговор, очевидно, пошел совсем не так, как она рассчитывала. Очкастая (да как же ее зовут-то? Юки? Юми? Манджиро не обременял себя запоминанием имен неинтересных ему людей) выпучилась на Мирай в комичном замешательстве, хлопая огромными глазищами за круглыми очками, и беспомощно открыла рот. — А-ам… — предположительно-Юми быстро взяла себя в руки и смешным, беличьим жестом поправила сползшие на нос очки. — Я, наверное, как-то не так выразилась. Просто я подумала, что тебе будет комфортнее сидеть рядом со мной, оттуда лучше видно доску, и там, ну… окружение более спокойное. Говоря это, очкастая Юми бросила выразительный взгляд на Манджиро и все еще восседавшего на его парте громилу Дракена. Да она бесстрашная, как ни погляди! Однако Мирай, так ни разу и не поднявшая глаза на свою собеседницу, все тем же пустым голосом прошелестела: — Учитель сказал мне сесть тут. Поэтому спасибо, но я откажусь. Ее тон был вялым и отстраненным, и Юми вытаращилась на нее в полнейшем недоумении, очевидно, потрясенная таким неожиданным отказом. Манджиро не сдержал злорадного хмыканья: очкастую зазнайку он недолюбливал из-за ее отвратительной привычки ябедничать на одноклассников. Промычав что-то растерянно-невразумительное, Юми сдала позиции и с пристыженным румянцем на щеках вернулась назад к своей парте со «спокойным» окружением, бросив на продинамившую ее новенькую обиженно-неприязненный взгляд. Мирай же продолжала сидеть как сидела, уткнувшись отрешенным взглядом в раскрытый учебник, в котором за все время урока не перевернула ни единой страницы. Одноклассники вокруг сходили с ума и бесновались, пытаясь втиснуть в короткую перемену всю свою закупоренную пубертатную энергию, — а эта странная девица просто неподвижно сидела за партой, таращась в ебучий учебник отсутствующим взглядом. Манджиро сделал вполне обоснованный для себя вывод, что девчонка реально пришибленная. Даже еще пришибленнее, чем половина его неблагополучного класса. Ему, в общем-то, не было до нее никакого дела, но она этим своим странным поведением отвлекла его, в результате чего он прозевал то удачное «окно», когда мог выскользнуть из класса никем не замеченным. А теперь в классную комнату уже вплывал пружинистым шагом учитель биологии — знатный любитель девочек помладше. Дракен молча ретировался на свое место, а Манджиро раздраженно цокнул языком, досадуя на свою оплошность и немного — на дурацкую новенькую, из-за бзиков которой остался торчать в классе дольше запланированного. К слову, о ее бзиках. Стоило учителю биологии войти в класс, как ее разноцветные глаза, будто по неслышной команде, оторвались от страниц учебника и приклеились к мужчине. С невольно отвисшей челюстью Манджиро в недоумении наблюдал, как в мгновение ока преобразилось ее лицо. Она расправила плечи, в то же время закидывая ногу на ногу и будто бы случайно выводя колени из-под парты, так, чтобы с учительского места были видны ее открытые слегка задравшейся юбкой бедра. Вся ее поза, до этого такая деревянная, до жути быстро изменилась, став неуловимо гибкой, по-кошачьи грациозной. Но самая потрясающая метаморфоза произошла с ее лицом: оно перестало быть каменным, в глазах появился лисий прищур, а их выражение неожиданно стало лениво-томным. Не отрывая от учителя призывного взгляда, который она очень театрально и неискренне пыталась скрыть под трепетно подрагивающими ресницами, Мирай медленно облизнула нижнюю губу, оставив на коже маняще-влажный след, и с фальшивой невинностью прикусила ее, опуская глаза в проявлении ложной скромности. Манджиро беспардонно вытаращился на нее. Ничего не мог с собой поделать. Он чувствовал, что у него глупо отъехала нижняя челюсть, но никак не мог заставить себя подтянуть ее. Впрочем, устроенный новенькой спектакль привлек не только его внимание. Тэтсуо Масаяма, преподававший — а, скорее, делавший вид, что преподает — у них биологию неполных два месяца, уткнулся в девушку заинтригованным взглядом. Новому учителю, в одночасье появившемуся в их школе будто бы из ниоткуда, было под сорок, он всегда зачесывал редеющие черные волосы назад, щедро сдабривая их гелем, чтобы они лоснились, как рыба на солнце, и просто обожал носить обтягивающие футболки, будто желая покрасоваться перед пубертатными подростками неожиданно могучей как для преподавателя мускулатурой. Времени на качалку у учителя Масаямы было, пожалуй, предостаточно, учитывая его равнодушие к преподаваемому предмету и ученикам — если эти ученики не были женского пола и не обладали хорошенькой внешностью. О нем по школе ходило множество слухов: якобы учитель Масаяма не чурается тайных встреч со своими ученицами в лав-отелях. Манджиро было похер на эти слухи, а еще более похер ему было на учителя Масаяму, пока тот его не трогал и не усложнял ему жизнь. Однако сейчас, глядя, как внезапно ожившая новенькая недвусмысленно строит глазки их учителю, Манджиро испытал что-то вроде неохотного удивления. И еще более неохотной заинтересованности. Нет, неловкие попытки одноклассниц флиртовать с Масаямой отнюдь не были чем-то выходящим из ряда вон: многих девчонок прельщала его раскачанная бицуха и ореол загадочности, ведь никто ни черта не знал о новом учителе биологии. Ключевым отличием поведения Мирай от неловких соблазняющих маневров прочих одноклассниц было именно отсутствие этой неловкости. Потуги других девчонок строить глазки моложавому сенсею выглядели смешно и жалко. Мирай же выглядела… соблазнительно. Манджиро с потрясением осознал, что при виде нее на ум приходило именно это слово. Ее безмолвный флирт не выглядел смешным даже для него. Казалось, она прекрасно понимает, что делает. Прекрасно понимает, что надо делать, чтобы обратить на себя внимание мужчины. И этот факт вгонял Манджиро в состояние охреневшего ступора. Это выглядело даже несколько жутко: то, как резко и полностью преобразилась эта странная девица, еще две минуты назад сидевшая за партой неподвижным бревном с пустым рыбьим взглядом и каменной маской вместо лица. А сейчас на месте неодушевленной куклы за соседней партой оказалась самая настоящая сирена, будто по мановению волшебной палочки призванная из давних сказаний и обладающая чарами, против которых мужчины были бессильны. Манджиро заметил, что еще несколько парней косились на новенькую с одинаковыми пришибленно-возбужденными рожами и отупелыми взглядами, будто им кто-то от души зарядил промеж глаз. Он ни черта не понимал, и ему это не нравилось. Еще больше не нравилось, что он какого-то хера продолжал думать о странном поведении новенькой. Да пусть хоть из трусов выпрыгнет, пытаясь закадрить учителя — Манджиро это все не ебало. Просто странная деваха удивила его, а еще из-за нее он упустил возможность вовремя слинять из школы. Но как только закончится этот урок — Манджиро уберется из класса и не позволит больше ничему и никому остановить его. Учитель Масаяма сегодня был на удивление активным. Обычно он просто давал классу какое-то нудное задание и весь урок ковырялся в телефоне, сидя за учительским столом. Манджиро готов был спорить, что Масаяма по-тихому смотрит там порнушку с развратными старшеклассницами. Но сегодня он даже пытался что-то вещать по своему предмету и курсировал по всей классной комнате, то и дело ожидаемо оказываясь возле парты новенькой. Она же продолжала свою странную игру, то стреляя в учителя фальшиво-стеснительными томными взглядами, то невзначай меняя положение ног так, чтобы юбка еще выше задиралась на бедрах — и обязательно так, чтобы Масаяма это видел. Манджиро мысленно хмыкнул, подумав, что перевозбудившийся препод после этого урока точно отправится дрочить в учительский туалет. И все равно ему казалось странным, что новенькая так резко положила глаз на Масаяму. Может, она ненормальная? С учетом того, как стремительно она переключилась из состояния амебы в режим тигрицы-соблазнительницы, это все наводило на определенные мысли. Точно больная на голову. Поймав взгляд Дракена, Манджиро с вопросительным недоумением вскинул брови, а друг с таким же недоумением пожал широкими плечами — он тоже заметил странное поведение новой одноклассницы. Удивление ее внезапным интересом к учителю биологии, возможно, и не задержалось бы надолго в мыслях Манджиро, если бы не странное обстоятельство, произошедшее сразу же, как только Масаяма покинул класс после окончания урока, перед этим облапав Мирай тягучим сальным взглядом. Стоило учителю биологии выйти за дверь — и все эти яркие эмоции в один миг исчезли с лица девушки, будто кто-то прошелся по нему невидимым ластиком. Резко проявившееся оживление словно вытекло из нее сразу и полностью, едва за Тэтсуо Масаямой закрылась дверь класса. Мирай одернула юбку, благопристойно прикрывая ею колени, сложила руки на парте и опустила голову, вновь утыкаясь взглядом в раскрытый все на той же странице учебник по истории: она даже не сменила его после первого урока, а Масаяме на это было плевать, пока он мог пялиться на ее ноги. Лицо новенькой будто по волшебству вновь обернулось безучастной маской. И Манджиро снова поймал себя на том, что пялится. Ему не хотелось этого признавать, однако странной однокласснице удалось подцепить его рассеянное внимание и заставить почувствовать вялый интерес к происходящему. Манджиро отвык от этого чувства — интереса к чему-либо. Ему казалось, за эти два месяца он разучился испытывать хоть какие-то эмоции, кроме черной тоски и зудящей боли под ребрами, с которой намертво срослось его сердце. Что это такое было сейчас? Какую игру вела эта мутная девица? — Считаешь себя самой умной? — с нагловатой агрессией протянула подошедшая к новенькой девчонка-гяру. Ее ресницы слиплись в торчащие пучки от обилия туши, через слои пудры на лице все равно проступали прыщи на лбу, а перепаленные светлые волосы кучерявились над висками, выбиваясь из заколок со стразами. Мирай проделала с ней тот же фокус, что и с заучкой Юми — не отрывала взгляда от так полюбившегося ей учебника, вот только эту дамочку, чьего имени Манджиро не мог вспомнить даже приблизительно, она вообще не удостоила ни единым словом. Безымянная девица нахально оперлась ладонью о парту Мирай и склонилась к ней. — Не лезь к Масаяме-сенсею, — прошипела она слегка невнятно, перекатывая во рту жевательную резинку. — Он давно уже занят и тебе не достанется, усекла? Новенькая не реагировала — казалось, она даже не дышала, совсем перестав походить на живого человека. Просто сидела и пялилась в свой учебник, будто это вовсе не у нее над головой нависала раздраженная одноклассница. — Эй, я с тобой говорю, блин! — Намакияженная гяру окончательно взбесилась из-за отсутствия какой-либо реакции на ее слова. — Ты меня игноришь или че? Бесполезно. Новенькая продолжала сидеть, поджав губы, и даже не подняла взгляда на все сильнее сатаневшую девчонку. — Да ты!.. — взбешенно прорычала гяру. А в следующий миг неожиданно схватила красный маркер, лежавший на парте, и недолго думая прочертила им пару кривых полос на белой блузке Мирай. Несколько человек обернулись на шум, смерили взглядами происходящую сцену и продолжили заниматься своими делами. Здесь не принято было вступаться за слабых: в этой школе каждый был сам за себя. Манджиро даже сам не до конца понимал, была ли реакция новенькой — вернее, ее отсутствие — проявлением слабости. Гяру небрежно уронила маркер обратно на стол и вальяжной походкой ушла к своей парте, бросив напоследок злорадно-мстительное: — Тупая корова. А Мирай так и не пошевелилась, не подняла глаза, не издала ни единого звука. Сидела все тем же неподвижным, безучастным бревном за своей партой, потупив в учебник пустой взгляд. Будто вовсе никаких эмоций не испытывала — будто не умела их испытывать. Вот только Манджиро, случайно опустив взгляд, заметил, как побелели костяшки на ее сцепленных в тугой замок пальцах. Какого хера? Да что не так с этой девицей? Ее поведение бесило Манджиро по причинам, которые он сам себе не мог толком объяснить. В Мирай Такаяме будто был зашит невидимый переключатель, который по ее желанию врубал в ее личности строго контролируемые эмоции и отключал их, когда они больше не были ей нужны. Другая на ее месте уже сделала бы хоть что-то: дала отпор нахальной однокласснице или хотя бы банально разревелась. Эта же продолжала сидеть неподвижным куском дерева, будто вовсе не ее чистенькую кофту только что изгваздали красным фломастером. И что это была за херня с Масаямой? Манджиро принял решение спонтанно, под действием сиюминутного импульса. Он остался. Следующим уроком была пресловутая контрольная по алгебре, которую он стопроцентно завалит, — но он все равно остался. Поддался этому чувству неохотного интереса, за последние два месяца ставшему таким чуждым и незнакомым. Ему хотелось понаблюдать за странной одноклассницей и посмотреть, какие еще непонятные фокусы она выкинет. Тотояма-сан, учительница алгебры, сразу же перешла к делу, едва зайдя в класс: заставила очкастую Юми раздать всем бланки с контрольными вопросами, прикрикнула на копошащихся за задними партами пацанов и в течение всего урока ходила между рядами, будто тюремный надзиратель, коршуном следя, чтобы ученики не списывали. Она на миг остановилась возле Манджиро, смерила взглядом его бланк и недовольно поджала губы. Манджиро прикусил губу, давя злорадную ухмылку. Тотояму-сан он не переваривал, как и она его, поэтому из чувства бунтарского протеста он не стал отмечать даже те вопросы, ответы на которые знал — они его все равно не спасут. А когда она нависла над его партой, специально принялся демонстративно выводить карандашом кривоватый член среди прочих каракулей, которые уже успел нацарапать по краям бланка. Тотояма-сан грозно засопела над ним — ни дать ни взять дракон, готовящийся опалить его нерадивую голову карающим огнем, — а затем, явным усилием воли подавив колкие замечания, прошествовала дальше. К Манджиро она больше не подходила, очевидно, махнув на него рукой. Урок все тянулся и тянулся. Манджиро развалился на парте, сонно моргая потяжелевшими веками. В окно светило мягкое осеннее солнце, а в стекло исступленно билась жирная, проснувшаяся не по сезону муха, мерным постукиванием лишь усугубляя накатившую на него сонливость. Тихий скрип отодвигаемого стула сбоку вытащил Манджиро из убаюкивающего киселя, в котором мариновался его мозг. Смаргивая сон, он с вялым удивлением наблюдал, как Мирай подходит к столу растерявшейся Тотоямы-сан, кладет на него свой контрольный бланк и возвращается на свое место. Она что, уже ответила на все вопросы? До конца урока оставалось еще пятнадцать минут, и таких рекордов не ставила даже заучка Юми, которая сейчас смеривала новенькую завистливо-возмущенным взглядом. Хотя, может, она ни черта не знает и просто решила сдать бланк, чтобы не марать бумагу. В отличие от него самого: его бланк уже был забит корявыми рисунками, как матерый байкер — татуировками. Новенькая привычно уткнулась взглядом в свой драгоценный учебник, а Манджиро от нечего делать принялся наблюдать за Тотоямой-сан, которая уже просматривала ответы новой ученицы, и брови ее забирались все выше и выше на лоб в немом удивлении. Видимо, в ответах Мирай все было либо охуительно хорошо, либо так же охуительно плохо — хотя в последнем вряд ли она смогла бы переплюнуть самого Манджиро. Как только урок подошел к концу, он подорвался с места и протолкался к учительскому столу, куда небрежно сбросил свой бланк с художествами и нулевым количеством ответов на вопросы контрольной. Пожалуй, на сегодня и впрямь школы с него достаточно. Робко трепыхавшийся интерес Манджиро к новой однокласснице притупился, задушенный привычным уже чувством апатии с медленно варящейся где-то в глубине нерастраченной злобой на весь мир. Он уже сдернул со стула свой рюкзак и собирался незаметно выскользнуть из класса, воспользовавшись привычной для перемены суматохой, но прозвучавший за спиной голос вынудил его замереть на месте: — Манджиро Сано, вы же понимаете, что я не приму вашу, с позволения сказать, контрольную? Чертыхнувшись про себя, Манджиро раздосадованно обернулся и вперился мрачным взглядом в Тотояму-сан, стоявшую возле его парты со строго скрещенными на плоской груди руками. Она сверлила его неприязненно-возмущенным взглядом и загораживала собою проход. На один короткий, но очень яркий миг Манджиро представил, как хватает эту женщину за шею, сдавливает пальцами горло до тех пор, пока в ее выпученных глазах не появится окрашенная ужасом паника, при виде которой сладко замурлыкает тьма внутри него, а затем просто отшвырнет ее с дороги. Видение было таким красочным, что он невольно стиснул кулаки, почти услышав скрип в протестующих костях. Собственная фантазия напугала его, бросила в холодный пот. Откуда в нем, черт возьми, берется такое? Что за невидимый зверь внутри него без конца жаждет крови и насилия? Почему, блять, он такой? Проглотив кисло-горький комок, успевший свить себе гнездо в его горле, Манджиро механическим голосом выдавил: — Я не понимаю этот материал, поэтому все равно не смог бы ее написать. Это было не совсем правдой. Пока он разрисовывал контрольный бланк похабными каракулями, Манджиро невольно обращал внимание на некоторые вопросы и понимал, что он, в общем-то, мог бы ответить примерно на треть задач контрольной. Но ему было лень это делать. Стоит учителям просечь, что он не такой уж безнадежный тупица — и они могут взяться за него, компостируя мозги своими попытками подтянуть его в учебе. Манджиро этого не хотел. Манджиро хотел, чтобы его просто оставили в покое. — В таком случае, молодой человек, вам несказанно повезло, — тем временем отчеканила Тотояма-сан. — Потому что ваша новая одноклассница, очевидно, прекрасно разбирается в учебном материале, с которым у вас такие сложности. Вот она и поможет вам закрыть пробелы в ваших познаниях. С каждым новым словом дотошной учительницы Манджиро мрачнел все сильнее. Вот только подобной херни ему и не хватало! Эта старая летучая мышь слишком много на себя брала, пытаясь навязать ему учебу, да еще и в обществе этой стремной девицы. А Тотояма-сан как ни в чем не бывало продолжала, будто не замечая его потемневшего от гнева лица: — Это будет полезно вам обоим: Мирай сможет немного сблизиться с одноклассником, а вы, юноша, наполните свою голову чем-то еще, кроме сквозящего в ней ветра. Скажем, сегодня после занятий. Мой кабинет как раз будет свободен, так что я передам Такаяме-чан ключи от него. С этими словами Тотояма-сан взглянула на Мирай, которая — сюрприз-сюрприз! — сидела все с тем же безучастным видом. Почувствовав взгляд учительницы, новенькая покорно склонила голову, упорно не поднимая глаз, и лишенным каких-либо интонаций голосом прошелестела: — Как вам будет угодно, Тотояма-сан. Удовлетворенно хмыкнув, мерзкая училка наконец-то свалила, а Манджиро бросил горящий, раздосадованный взгляд на новую одноклассницу. Она на него ожидаемо не смотрела, погруженная в свой странный мир бездушного робота. Ебучая зловещая долина! Манджиро даже себе не мог объяснить, почему сейчас так сильно злился на эту девчонку, которая, по сути, оказалась такой же заложницей ситуации, как и он сам. Скривив губы в неприязненной гримасе, Манджиро ожесточенно закинул на плечо свой рюкзак и, не удостоив Мирай ни единым словом, быстрым шагом вышел из класса. Ему показалось, что он услышал, как его окликнул Дракен, но он не стал останавливаться. С него хватит на сегодня ебучей школы. Если останется здесь еще хотя бы на несколько минут — просто разнесет класс к чертям. Сонливость отступила, освобождая место уже знакомой, агрессивной энергии, кипевшей в его венах. Манджиро нужно было выпустить это закупоренное в крови бурление, пока он не натворил дел под его влиянием — и он знал беспроигрышный способ, как это сделать. Никакие дополнительные занятия в компании этой стремной девицы в его планы на сегодня не входили.

***

Ветер безжалостно хлестал по щекам, но Манджиро лишь все дальше загонял стрелку на спидометре мотоцикла, растворяясь в будоражащем ощущении запредельной скорости. Ему казалось, что только так, только выжимая все соки из агрессивно ревущего движка, только несясь по улицам с такой сумасшедшей скоростью, что все вокруг сливалось в размытые линии, — он мог ускользнуть от преследовавших его по пятам демонов. Только так его не могли догнать скорбь, боль и гнев, ставшие его неизменными спутниками с того самого мига, когда остановилось сердце его старшего брата. Скорость оглушала, а шальной ветер выдувал из головы плесневеющие мысли, даруя ему короткую передышку — эти благословенные минуты тишины и хрупкого покоя. Манджиро потерял счет времени: совершенно не представлял, как долго он гонял по улицам Токио, но стрелка на датчике топлива, неуклонно подбиравшаяся к красной зоне, безмолвно намекала, что прошло уже несколько часов. При мысли о возвращении домой внутри будто образовалась тяжелая ледяная глыба, распиравшая собой органы и холодящая кровь. Манджиро все еще не готов был возвращаться. Потому что теперь дом, некогда такой уютный и любимый, превратился в обитель горя, провонявшую запахом скорби. Скорбь пахла благовониями, которые Эмма каждый вечер зажигала у домашнего алтаря, сооруженного в гостиной для Шиничиро. Скорбь пахла домашним сакэ, которое дед Мансаку в одиночестве пил на кухне глухими ночами, думая, что лишь он один попался в лапы голодной бессонницы. Несколько раз Манджиро хотел зайти на кухню, присоединиться к деду. Но каждый раз, помедлив, разворачивался и сбегал в свою комнату-гараж. Он не был готов делиться своим горем. Не был готов разделять горе своей семьи. А еще он боялся. Боялся однажды увидеть в глазах любимого деда тень упрека — подтверждения той вины, от которой он не мог избавиться, сколько бы ни пытался. Потому что это его товарищ отнял жизнь Шиничиро. Потому что они хотели совершить кражу ради него. А в итоге взвалили на свои души грех в тысячу раз более тяжкий — из-за него. Дома глухое чувство вины, голодным шакалом кусавшее его душу, ощущалось особенно сильно. И поэтому Манджиро не торопился возвращаться. Вместо этого он свернул на проспект, ведущий к пристани, и уже через несколько минут заглушил мотор, остановив мотоцикл на пустынной набережной. Протяжно, тоскливо плакали чайки, белыми призраками прорезая алеющие небеса. Шиничиро любил это место. Частенько привозил сюда Манджиро, чтобы вместе полюбоваться закатом, кровавой раной сочащимся из полыхающего горизонта прямо в серую воду, разукрашивая ее своими яркими красками. Теперь Манджиро провожал умирающее солнце в одиночестве. Оно было холодным, почти физически ощутимым — это одиночество. Небо истекало кровью, прощаясь с уходящим днем, и так же кровоточило его сердце, упрямо не желая отпускать родного человека. Почему-то на ум внезапно пришла странная одноклассница: ее неподвижное лицо, пустые глаза, нагоняющее жуть отсутствие жизни в ней. Манджиро вдруг понял, почему она так раздражала его сегодня. Он завидовал. Завидовал этой пустоте, этой бесчувственности. Отсутствие чувств равнялось отсутствию боли. Манджиро отдал бы многое за умение так же напрочь выключать чувства, как это делала Мирай Такаяма. Вот только он понятия не имел, как она это делала. Какой была цена за такую способность? В кармане слабо пиликнул телефон, и Манджиро машинально вынул его, взглянул на экран. Четыре пропущенных от Дракена, два от Мицуи, и один — самый недавний — от Эммы. Шумно вздохнув, он принялся набирать сообщение. Друзей Манджиро без зазрения совести проигнорировал, но Эмме написал, что скоро будет дома. Он не мог заставить себя толком поговорить с сестрой, не мог заставить себя разделить с нею свое горе, но меньшее, что он мог сделать для нее и деда — хотя бы не волновать их лишний раз. Солнце окончательно спряталось за горизонтом, отдавая бразды правления начавшим сгущаться сумеркам. Нехотя вернувшись к мотоциклу, Манджиро оседлал его и врубил зажигание. Пора и впрямь возвращаться домой, хоть это и было последним, чего ему бы хотелось. Путь от пристани должен был занять неполных пятнадцать минут, и на одном из поворотов Манджиро привычно свернул на улицу, ведущую к школе. Он меньше всего хотел к ней приближаться, но объездного пути попросту не было. Манджиро прибавил газу в надежде побыстрее проскочить набившую ему оскомину улицу, но в какой-то момент машинально сбавил скорость, заметив знакомый силуэт на противоположной стороне дороги. Он сразу узнал ее. Мирай Такаяма, все так же одетая в школьную форму с измазанной красным фломастером блузкой, брела по тротуару, ссутулившись и подтягивая съезжавший с плеча рюкзак. Она смотрела прямо перед собой и не замечала остановившегося на повороте Манджиро. Сейчас она даже не выглядела такой безжизненной, какой была в школе, наоборот: опущенные книзу уголки губ выражали вполне человеческую усталость. Манджиро нахмурился, провожая ее взглядом. Она что, торчала в школе все это время? После окончания занятий прошло не меньше четырех часов — на город уже успели опуститься плотные сумерки. Не может быть, чтобы она все это время ждала его на навязанное дурацкой учительницей дополнительное занятие по алгебре! Она совсем ситуацию не читает, или как? Манджиро ясно дал понять своим поведением, что не собирается являться на эту бесполезную отработку. Ведь дал же?.. Да и в любом случае, какого черта? Внезапно он снова разозлился — эти злость и досада бесконечно тлели в нем незатухающей искрой, только и ждавшей удачного момента, чтобы вспыхнуть с новой силой. Да и хрен с ней! Ее проблемы, если вместо того, чтобы заняться своими делами, как сделала бы любая другая на ее месте, она выбрала потратить хуеву тучу времени, дожидаясь его в школе, как послушная студенточка, не смеющая перечить учителям. Мрачно скривившись, Манджиро проводил взглядом Мирай, уже свернувшую в небольшой парк, и собирался вновь завести байк и свалить отсюда, но именно в этот момент на улице появились новые действующие лица. Трое парней шумной компанией высыпали на тротуар из узкого неосвещенного переулка и, многозначительно переглядываясь, увязались за Мирай — прямиком на скудно освещенные аллеи парка. Не нужно быть гением, что понимать, насколько плохо это пахло. Манджиро нахмурился, взвешивая в уме, стоит ли ему влезать в разборки с этими отморозками. До одноклассницы ему, по большому счету, не было никакого дела, но он на дух не переносил ублюдков, доебывающихся до женщин. А у этих конкретных ублюдков на уме явно было что-то грязное. Затянувшаяся тонкой корочкой сбитая кожа на костяшках засвербела в будоражащем предвкушении новой драки. Голодная темнота в глубине души заинтересованно подняла свою отвратительную морду, замурлыкала одобрительно. Манджиро спешился с мотоцикла и, все еще не торопясь, двинулся в сторону парка и намечавшейся заварушки. — Эй, детка, куда направляешься? Составь-ка нам компанию. Парни ублюдочно хихикали, отвешивая пошлые замечания в адрес Мирай, которая упорно шагала вперед, делая вид, будто не замечает своих настырных провожатых. Их же подобный расклад совершенно не устраивал, и они быстро начали распускать руки. Манджиро увидел, как один из парней схватил Мирай за плечо, вынуждая остановиться. Руку он так и не убрал, скалясь ей в лицо сально-хамоватой усмешкой. Манджиро и сам усмехнулся, представляя, как через несколько секунд сотрет эту отвратительную гримасу с поганой рожи, а руку, которой этот хмырь сдавливал плечо девушки, вполне возможно сломает. — Отъебитесь, — неожиданно четко и внятно отчеканила Мирай твердым голосом. Манджиро даже с шага сбился и оторопело вытаращился на нее. Это точно та самая девчонка, которая весь день в школе изображала из себя кусок дерева? Произнесенный ею мат звучал ужасно чужеродно, со скрежетом врезаясь в образ пассивной амебы, успевший прочно сложиться в голове Манджиро. — Ты че вякнула, сучка? — разъярился вожак приставших к ней отморозков и замахнулся на девушку. Она дернулась, на удивление ловко уходя от удара, и тем самым еще больше взбесила осатаневшего подонка. Скрипнув зубами, Манджиро сорвался с места, чтобы успеть помешать ему нанести новый удар, но в следующий миг произошло нечто, заставившее его резко остановиться на месте. Это было невозможно, абсолютно невозможно, и все же… Манджиро мог поклясться, что в сгущающихся вечерних сумерках разглядел, как странная одноклассница пугающе отработанным движением вытаскивает из своего рюкзака пистолет.