Как Сид и Нэнси

Мирай не помнила, когда молилась в последний раз. По правде говоря, она давно уже разуверилась в якобы могущественной силе молитвы, да и сомневалась, что там, в неизведанных тонких мирах, обитают какие-то всесильные существа, способные услышать обращенные к ним мольбы и помочь жалкому человечишке. Если бы боги существовали, они не допустили бы, чтобы кому-то пришлось проживать такую судьбу, как у Мирай. Так что она давно уже не верила. Но сегодня, впервые за очень много лет, Мирай молилась, робко и неуверенно. Молилась, чтобы он не пришел. Молилась, чтобы сегодня, именно сегодня, Манджиро Сано решил прогулять школу. Вчерашний вечер переливался разноцветными гранями в ее памяти — крошечный хрустальный островок чего-то чистого и невинного, не тронутого скверной ее жизни. Мирай хотела сохранить это воспоминание. Хотела запомнить глаза шального одноклассника такими: полными дружелюбия и симпатии, не омраченными разочарованной тенью осознания, насколько она была пропащей. Мирай так отчаянно желала остаться этой хрупкой «красотой в глазах смотрящего» — остаться чистой и неоскверненной хотя бы в его глазах, уж если в реальности ей суждено было изваляться в самой зловонной грязи. Поэтому Мирай молилась. И ненадолго даже поддалась утешительной иллюзии, что боги действительно внимали ей сегодня — ведь Манджиро Сано не появился ни на первом, ни на втором, ни на всех последующих уроках. Его отсутствия никто не замечал, лишь его друг — тот верзила с выбритыми висками, — время от времени неодобрительно поглядывал на его пустую парту. Урок биологии был последним. И Мирай уже почти поверила, что хотя бы в этой крошечной мелочи высшие силы дадут ей скупую поблажку. Вот только она забыла, насколько жестокими на самом деле являлись боги. Всегда жестокими — к ней. Он вошел в класс вальяжно, окутанный аурой беспечного пофигизма, которую так мастерски умел излучать. Пустой желудок Мирай скрутило болезненным спазмом, когда темные глаза Манджиро сразу отыскали в гудящем классе именно ее лицо — его взгляд не остановился даже на его громадном друге, выпрямившемся за своей партой при его появлении. Уголки губ Манджиро дрогнули, приподнимаясь в намеке на заговорщицкую усмешку — будто они с Мирай разделяли маленький секрет, о котором неведомо было больше ни одной живой душе. Ведь это было правдой. Манджиро уверенно зашагал к своему месту у окна, по пути рассеянно махнув своему другу, но не остановился возле него. Он продолжал смотреть на Мирай, и тогда здоровяк, проследив направление его взгляда, тоже полуобернулся и зыркнул на нее неодобрительно, настороженно. Будто она была в чем-то виновата перед ним. Горячая волна внезапного гнева поднялась внутри Мирай от этого взгляда. Подавляющее большинство людей в ее жизни всегда пыталось выставить ее виноватой во всех грехах и сполна расплачиваться за любой промах. Ее разозлило, что парень, который совершенно ее не знал, понятия не имел о ее жизни — тоже смотрел на нее с этим необоснованным обвинением в глазах. Ей осточертели такие взгляды! Да какое право он имел так на нее смотреть? Чем она это заслужила? Чем она все это заслужила… А Манджиро, проходя мимо нее, замедлил шаг и мимолетно подмигнул ей. Мирай стиснула зубы, стиснула кулаки — костяшки побелели, а руки меленько задрожали от чрезмерного напряжения. Она не ответила на его взгляд: опустила глаза вниз почти демонстративно, уставилась в раскрытую книгу перед собой. Не следовало его поощрять. Зачем он пришел? Зачем он все-таки пришел? Теперь омерзительный спектакль, который она вынуждена была разыгрывать для соблазнения Тэтсуо Масаямы, представлялся вдвойне невыносимым. Мирай с ужасом поняла, что не знает, хватит ли у нее сил на этот последний рывок перед падением. Но выхода у нее не было: ее загнали в глухой угол, где она вынуждена была играть по навязанным ей правилам. Приклеившись остекленевшими глазами к страницам учебника, Мирай отчетливо ощущала на себе взгляд одноклассника. Должно быть, она уязвила и озадачила его своей реакцией — вернее, полным игнорированием его присутствия. От этой мысли что-то холодное, липкое неприятно шевельнулось в желудке. Но у нее не было выбора. У нее попросту не было выбора. Мирай обязана была оттолкнуть его от себя. Масаяма прошествовал в класс бодрым шагом, лениво отмахнулся от вялого приветствия учеников и тут же нашел ее прищуренными глазами. Ощущая его взгляд, как липкое прикосновение, Мирай через силу расправила плечи, выпячивая грудь, и медленно закинула ногу на ногу, принимая заученную до оскомины соблазнительную позу. Стыд разливался по венам обжигающей магмой, все тело налилось свинцом, отказываясь участвовать в отвратительном представлении, которое она заставляла себя исполнять. Манджиро тоже смотрел на нее. Он смотрел на нее, и Мирай предпочла бы сгореть заживо в беспощадном пламени, чем обжигаться о его взгляд — разочарованный и удивленный. Только таким мог быть его взгляд в ответ на то, что он видел сейчас. Никакого другого взгляда ее мерзкое шлюшное поведение не заслуживало. Но Мирай не позволяла себе даже посмотреть на него. Не хотела проверять. Не хотела убеждаться. Урок тянулся бесконечной пыткой. Похотливые взгляды фальшивого учителя оставляли на ее теле ощутимые следы, кислотой проедали кожу. Терпеть. Она должна терпеть. Ведь самое страшное еще даже не началось. Звонок прозвучал одновременно спасением и приговором. Школьники загалдели, будто разбуженные пчелы в улее, суетились и дурели, спеша поскорее вырваться на свободу. Мирай оставалась сидеть на своем месте и бросала отточенные до совершенства томные взгляды на Масаяму, задержавшегося в классе и копавшегося в учительском столе, то и дело поглядывая на нее. Стыд и паника липли к венам Мирай гнилостной плесенью от осознания: Манджиро тоже не уходил. Он продолжал сидеть за своей партой в расслабленно-небрежной позе и лениво крутил карандаш между пальцев. Его друг вопросительно кивнул ему: — Ты че, заснул? Валим. — Я задержусь, — ровным голосом ответил Манджиро, и Мирай, упрямо гипнотизировавшая взглядом свои нервно сцепленные пальцы, снова ощутила на себе его внимательный взгляд. Он обугливал ее кожу клеймом позора. Великан нахмурился и тоже посмотрел на нее. На миг подняв глаза, Мирай пересеклась с ним взглядом. Он глядел неприязненно, остро. В чем мог обвинять ее этот парень, ни разу даже не заговоривший с ней, понятия не имевший о том, какой бесконечной пыткой была вся ее жизнь? Всем так легко было в чем-то ее обвинять. Мирай не заботили претензии, которые, похоже, имел к ней этот верзила. Ей просто хотелось, чтобы он отвалил и перестал пялиться на нее. Громила ушел, и в классе осталось всего трое людей — участников этого вымученного спектакля. Манджиро не собирался уходить, это было ясно как день. И значило лишь одно: у Мирай не оставалось иного выхода. Ей придется разыгрывать финальный акт своего омерзительного представления на его глазах, утопая в вязкой пучине стыда, которого ей ни в коем случае нельзя было показать. Под его пронизывающим взглядом Мирай поднялась со своего места и неторопливо двинулась к сидевшему за учительским столом Масаяме. Одним богам известно, с каким трудом давался ей каждый новый шаг. Проход между партами казался бесконечным. Она шла, будто приговоренная к казни смертница — на эшафот. В желудке копошился отвратительный ком фантомных червей. Наверное, так себя чувствовали шлюхи на пути к позорному столбу под осуждающими взглядами зрителей. И пусть за Мирай наблюдал всего один зритель, но он был единственным человеком, перед которым она так отчаянно желала сохранить хотя бы жалкое подобие достоинства. Боги лишили ее даже этих крох милосердия. — Сэнсей, — проворковала Мирай идеально нежным голоском. Масаяма поднял голову, посмотрел на нее с деланным удивлением — будто это не он жадно отслеживал каждое ее движение на пути к нему. Он не должен был догадаться, как сильно раздирало ей душу каждое продавленное через сломанную волю слово. — Можно мне поговорить с вами… наедине? Она опустила глаза в притворном смущении и лишь огромным усилием воли сдержала дрожь, когда широкая ладонь Масаямы по-хозяйски легла на ее талию. — Я весь к твоим услугам, — низким басом проурчал бывший сятэйгасира, предвкушающе облизывая мясистые губы. Его взгляд сдвинулся в сторону, упал на все еще сидевшего за своей партой Манджиро, и он нахмурился. — Выйдем, — властно велел Масаяма и увлек Мирай за собой, не убирая лапищу с ее талии. Она послушно двинулась следом, но в самый последний момент перед тем, как выйти за дверь вместе с ним — дала слабину. Мирай посмотрела. Посмотрела назад. Провалилась в омуты темных глаз, глядевших ей вслед внимательно и задумчиво. По лицу Манджиро невозможно было ничего прочитать, хотя обычно оно казалось открытой книгой. Но сейчас он смотрел на нее замкнуто, пристально — словно хирург, столкнувшийся с неизвестной анатомической аномалией в раскрытом нараспашку пациенте. Мирай торопливо отвела взгляд и шагнула за дверь. — И о чем же ты хотела поговорить, дорогая? — прогудел Масаяма, склоняясь к ней и поглаживая ее бок через тонкую ткань школьной рубашки. Мирай опустила глаза и, поглядывая на него сквозь веер слегка подкрашенных ресниц, с деланным стеснением прощебетала: — Вы… помните, как предложили мне проводить меня в медпункт? Я думаю, мне все-таки нужен этот… осмотр, — на последнем слове она бросила на него томный взгляд и задержала его на лице мужчины. Он был отвратительным. Таким отвратительным — с этим похотливым волчьим выражением на скуластом лице. А она была еще отвратительнее. Весь этот разговор ощущался мерзким, ублюдским — ушатом грязи, опрокинутым на душу. Пожирая ее прищуренными черными глазами, Масаяма то и дело облизывал толстые губы, отчего они блестели, будто смазанные маслом. Ей придется терпеть прикосновения этих омерзительных губ. Притворяться, что получает удовольствие. — Предлагаешь мне осмотреть тебя? — с пошловатой ухмылочкой проворковал Масаяма и придвинулся ближе. От него веяло душным ароматом тяжелого одеколона. Его ладонь на пояснице Мирай сдвинулась вниз, оценивающе сдавила ее ягодицу через ткань юбки. — Если вы хотите, — прошептала она, прикусывая нижнюю губу. Пускай думает, что она кусает губы от желания понравиться ему, а не от тошнотворного отвращения, заполнявшего каждый фибр ее души. — Ты весьма прямолинейна, — расплылся в алчной ухмылке фальшивый учитель. Пора было вылить на него весь тот запас лжи, приправленной крохами правды, который Мирай заготовила для этого ублюдка после одобрения «легенды» приемным отцом. — Я перевелась в эту школу из-за вас, Масаяма-сэнсей, — с придыханием пролепетала она. — Понимаете, я однажды увидела вас на железнодорожной станции и вы… понравились мне. Я пошла за вами тогда, но постеснялась заговорить. Так и узнала, что вы работаете в этой школе, и попросила отца перевести меня сюда. Ради вас, сэнсей. — Так ты у нас маленький сталкер. — Масаяма возбужденно облизнулся, а его рука поднялась по бедру Мирай обратно к талии, большой палец скользнул под ее рубашку. Он купился. Он и впрямь купился на этот бред. Должно быть, вся кровь покинула его мозг, устремившись в нижние регионы. Мерзко… — Мне это нравится. Тогда не будем терять время, милая, и поедем ко мне. — Нельзя, — тут же заученно возразила Мирай и, увидев, как потемнело от недовольства его лицо, поспешила объяснить: — Кто-то из учеников может увидеть нас. Я слышала, как девочки перешептывалсь о том, чтобы прогуляться мимо вашего дома. Вы очень популярны, Масаяма-сэнсей, — проворковала она, с соблазнительной робостью проводя пальцем по его животу под плотной тенниской. — Тут неподалеку есть… отель. Отель, в заранее оговоренном номере которого Юджи установил скрытую камеру этим утром. Мирай не могла сделать этого сама, поскольку должна была отправиться в школу. Об этом она безапелляционно заявила ему, когда утром взведенный до предела Юджи ворвался в ее комнату. Он был решительно настроен продолжить разговор о не дававшем ему покоя однокласснике Мирай, которого она скомканно выпроводила из поместья вчера вечером после того, как этот нахал проторчал больше часа в ее комнате. Но она не дала Юджи и рта раскрыть, просто поставила его перед фактом: сегодня задание главы будет выполнено, и его задача — обеспечить ей поддержку. Подавляемая ярость и лютая ревность, хищно исказившие лицо Юджи на один короткий миг, даже стали для Мирай мимолетным утешением. Но этот миг закончился очень быстро — слишком уж тяжким было испытание, через которое она должна будет пройти сегодня. Однако теперь страдать придется не ей одной: Мирай не сомневалась, что Юджи извел себя до натуральной истерики, устанавливая камеру в проплаченном номере лав-отеля и зная, что именно эта камера заснимет. Зная, что не он получит от Мирай то, чего ему больше всего хотелось. — Какая ты прилежная ученица, детка, — низко пробасил Масаяма ей в ухо, властно притягивая ее к себе. — Так славно подготовилась. Мне не терпится проверить, окажешься ли ты такой же умницей в постели. Постараешься заслужить высший балл, м-м? Мирай лишь выдавила измученную улыбку в ответ, покорно следуя за мужчиной. Это закончится. Через несколько часов все будет сделано и тогда… Об этом «после» Мирай думать не хотела. Не могла. На один безумный миг в ее воспаленном от напряжения разуме вспыхнула лихорадочная, отчаянная мысль: если бы Манджиро Сано сейчас вышел из класса, что он сделал бы? Остановил бы ее? Помог бы ей? Протянул бы ей руку — снова? Мирай подавила обреченную улыбку, спазмом искривившую губы. К чему думать о том, чего она никогда не узнает? Ведь Манджиро Сано из класса так и не вышел.

***

Его губы были везде. Вдоволь наигравшись с ее ртом, мужчина сдвинулся ниже, теперь принявшись облизывать ее шею. Так было даже лучше. Когда он слюнявил кожу на ее горле, ключицах, плечах, Мирай, по крайней мере, не нужно было отвечать ему и вкладывать фальшивый энтузиазм в ненавистные поцелуи. Она понятия не имела, каким должен быть настоящий поцелуй: ее первый украли мясистые, покрытые слюной губы мужчины, который был ей отвратителен. Каждую секунду этой пытки Мирай боялась, что ее просто стошнит прямо в тот момент, пока рычащий от возбуждения ублюдок въедался в ее истерзанные губы. Она закрыла глаза, почувствовав, как он расстегивает ее школьную рубашку, а следом тянет вниз по-детски невинный хлопковый бюстгальтер — Мирай специально выбрала именно такой, чтобы дополнить столь будоражащий Масаяму образ маленькой Лолиты. — Оставим на тебе эту милую школьную рубашечку, да? — хриплым басом проворковал мужчина, жадно накрывая громадной ладонью уязвимо оголившуюся грудь. Мирай закрыла глаза, приложила все силы, чтобы не дать отвращению проступить на ее лице, но брезгливую дрожь сдержать так и не сумела. Испугавшись предательской реакции своего тела, торопливо выпустила сдавленный стон — пускай ублюдок думает, что она дрожит от возбуждения. Она до скрипа сцепила зубы, когда его мокрый рот жадно присосался к ее груди, облизывая и больно кусая. Гадливость расползалась по телу жгучими муравьями, желание вырваться и оттолкнуть от себя противные губы заполняло разум вопреки всем ее усилиям подыгрывать этому похотливому мерзавцу. Мирай давно научилась быстро погружаться в оцепенелый транс, отрешаться от жестокой реальности, но сегодня это умение впервые подвело ее. Именно тогда, когда она больше всего нуждалась в том, чтобы полностью отключить свой разум, перенестись куда-то далеко-далеко, перестать быть собой и оставить на этой пахнущей приторными духами кровати лишь безвольную телесную оболочку. У нее не получалось. Мирай слишком отчетливо ощущала на себе его губы, язык, зубы, его руки, бесцеремонно шарившие по телу и лапавшие ее, будто кусок сочного мяса. Ей было гадко — до слез, до тошноты, до истошного воя. Как ей вытерпеть все это? Как? Камера, которую установил Юджи, должна хорошо заснять ее лицо. И Мирай не сомневалась, что по его выражению ни у кого не останется сомнений, что происходящее было настоящим изнасилованием. Скосив глаза, Мирай поискала взглядом эту камеру. Юджи должен был установить ее сбоку на полке, на которой выстроилась целая армия самых разнообразных вибраторов и дилдо. Какое же отвратительное, грязное место… Какие отвратительные, грязные руки на ее теле… И она сама… такая же отвратительная и грязная. Вот и камера — Мирай хорошо разглядела ее только потому, что знала, куда смотреть. Юджи детально отчитался о ее местоположении. Вот только… Мирай нахмурилась. Включенная, эта камера должна была изменить цвет микро объектива. Новейшая технологическая разработка, созданная инженерами Мори-кай специально для клана. Мирай хорошо изучила особенности этой техники, зная, что именно она будет использована сегодня. И сейчас цвет ободка на объективе четко показывал, что… Она выключена. Камера была выключена! Чужие грубые пальцы уверенно скользнули под ее трусики. Отвлекшись на камеру, Мирай дернулась от неожиданности, когда Масаяма жадно коснулся ее, и тут же сжалась от боли: он без предупреждения толкнулся сразу двумя пальцами внутрь нее. — Ты совсем сухая, — неодобрительно прорычал мужчина, неаккуратно вытаскивая пальцы. Мирай вздрогнула от жгучей боли внизу, но тут же покорно нацепила на лицо смущенно-взволнованное выражение. — Мне немного страшно, сэнсей, — пролепетала она приторно-сладко. Слишком много дрожи в голосе, но Мирай не могла ее подавить. Оставалось лишь надеяться, что Масаяма спишет это на ее волнение. — Будьте нежнее со мной. Вы… у меня первый. Ответом ей было распаленное рычание. Масаяма навалился на нее сверху, вырвав из Мирай удивленно-болезненный выдох, и сразу же заткнул ей рот двумя своими пальцами, которые загнал ей чуть ли не в глотку. Мирай беспомощно захрипела, давясь толстыми пальцами у себя во рту — рвотный рефлекс заставлял горло сокращаться удушающими спазмами, на глазах проступили слезы и собрались росой в уголках, покатились по вискам. — М-м… — проурчал Масаяма и широко слизнул мокрым языком соленые капельки с ее кожи. Из его рта ощутимо пахло сигаретами, и Мирай с ужасом выпучила глаза, чувствуя, что просто не сможет сдержать рвоту, если эта пытка продолжится. — Представляю, как заполнил бы этот ротик чем-то покрупнее своих пальцев. Но сегодня мы тебя пожалеем, да, малышка? Я всему тебя научу. Он наконец вытащил пальцы из ее рта, и Мирай с хрипом втянула воздух в схлопнувшиеся легкие. Она дышала загнанно, рвано, сердце переполошенно колотилось в груди, руки и ноги заледенели. Ее всю трясло от ужаса, отвращения, паники. Она не сможет. Она просто не сможет этого сделать. А Масаяма лизнул мокрые от ее слюны пальцы и снова запустил их под ее трусики, размазывая влагу по ее промежности. Мирай зажмурилась, не в силах больше контролировать выражение лица. Не чувствовать. Не чувствовать, не чувствовать, нельзя чувствовать эти касания. Это не с ней. Все происходит не с ней. Камера. Распахнув глаза, Мирай бросила туда быстрый взгляд. Ничего не изменилось: камера была выключена. Паника нарастала внутри, пожирала разум лесным пожаром. Если камера не включена, это все будет зря. Она проходила через настоящий ад зря! Неужели Юджи сделал это специально? Чтобы отомстить ей за ее холодность, за грубость? За то, что никогда не станет ее первым? Мог ли он опуститься до такой жестокости? Мирай не хотела в это верить. Но новый взгляд на камеру лишь заставил паниковать сильнее — она не включалась. — Да куда ты все время смотришь? — неожиданно потребовал Масаяма, останавливая пальцы, по-хозяйски шарившие под ее бельем. Он приподнялся и глянул в сторону стеллажа. И именно в этот момент треклятая камера на секунду мигнула красным цветом, наконец-то включаясь. — Что это? Мирай похолодела. — Я… я не… — залепетала она, вся оцепенев от ужаса. Масаяма нахмурился и оттолкнулся мощными руками от матраса, встал с кровати. Онемев от нахлынувшей на нее безобразной паники, Мирай беспомощно смотрела, как он подходит к стеллажу. Если он заметит камеру, если он поймет, тогда… — Что это такое? — процедил Масаяма похолодевшим голосом, грубо отрывая миниатюрную камеру от внутренней панели стеллажа. Все мысли в голове высохли, оставив разум пустым и выжженным, как поверхность опасно приблизившейся к солнцу планеты. Растеряв последние остатки самообладания, Мирай просто испуганно таращилась на подходящего к кровати мужчину и не знала, что ей делать. Не знала, что говорить. Язык будто отнялся. Стресс от пережитого до сих пор путал сознание, и она все никак не могла заставить себя соображать быстрее. Нужно срочно что-то сказать ему. Нужно отвлечь. Нужно все исправить. — С-сэнсей, — заикаясь, промямлила Мирай, но тут же вскрикнула от боли, потому что резко подскочивший к ней Масаяма грубо ухватил ее за волосы. — Я тебя спрашиваю, — прорычал он, сверкая черными глазами, и поднес камеру к самому ее лицу. — Что. Это. Нахуй. Такое? — Я н… н-не знаю, с-сэнсей, — сбивчиво пролепетала Мирай, с ужасом понимая, что говорит совсем не то, что нужно. Раздался треск: толстые пальцы Масаямы расплющили крохотную камеру. Он отшвырнул ее сломанный корпус на пол и оскалился. Его хватка в волосах Мирай стала крепче, он дернул ее, грубо стаскивая с кровати. Она взвизгнула, взметнула руки к голове, пытаясь оторвать от себя его пальцы. Боль была ужасной — с нее будто заживо сдирали скальп. Из глаз заструились жгучие слезы. Мирай чувствовала, как натягивается кожа на ее лице от грубой хватки чужих пальцев в ее волосах. Волоча ее за собой по полу за волосы, как небрежный ребенок — сломанную куклу, Масаяма обошел всю комнату, извергая из себя страшные проклятия. — Здесь есть еще камеры? — проревел он, зло встряхивая едва дышавшую от боли Мирай. — Говори, сука! На кого ты работаешь? Бежать. Нужно было бежать отсюда, немедленно. Все пошло не по плану. Мирай не могла и не хотела думать, чем этот провал обернется для нее. Для Йоричи и Рен. Сейчас ее разум потерял трехмерность, сделался плоским, как обглоданный морем камень. Всеми действиями руководил единственный первобытный инстинкт: спастись. Она должна спастись. Продираясь через багровый туман разрывавшей голову боли, Мирай извернулась в его хватке и сумела лягнуть Масаяму пяткой в голень. Он взвыл от боли и на миг разжал пальцы, выпуская ее волосы. Не теряя ни секунды, Мирай сорвалась с места, спотыкаясь на подкашивающихся ногах, но далеко убежать ей не удалось. Он настиг ее, как коршун настигает удирающего зайца. Пальцы снова вцепились в ее волосы — Масаяма рванул Мирай назад и швырнул на пол. Задыхаясь от боли, она упрямо поползла к дверному проему. Сознание сузилось до одной-единственной, лишенной холодного расчета мысли: убежать. Она должна убежать от него, иначе ей конец. — Думаешь, я тебя отпущу так просто, тварь? — прорычал Масаяма, а через миг его пальцы сомкнулись на горле Мирай и грубо дернули наверх. Она захрипела от боли, судорожно пытаясь вдохнуть и скребя пальцами по его мощному предплечью. Рен ведь так пыталась научить ее приемам рукопашного боя. Но разум Мирай предательски обратился чистым листом, мышечная память не включалась, тело дрожало и полностью вышло из-под контроля. А уже в следующую секунду все внутри взорвалось лютой болью с эпицентром в животе — туда Масаяма со всей силы вогнал свой огромный кулак. Мирай засипела, задыхаясь от одуряющей боли: все внутренности будто размазало от этого страшного удара. Тело инстинктивно попыталось согнуться, чтобы убаюкать невыносимую боль, но пальцы на ее горле не позволили этого сделать. — Я выясню, на кого ты работаешь, маленькая шлюха, — рыкнул Масаяма. Ладонь наотмашь хлестнула Мирай по лицу: не зажившая губа лопнула, проливая кровь на подбородок и распахнутую школьную рубашку. Она почти не почувствовала этой боли — все еще задыхалась от жестокого удара в живот. А затем небо и земля вдруг поменялись местами, когда Масаяма с рычанием прицельно швырнул ее на стоящий сбоку от кровати комод. Мирай налетела виском на закругленный угол комода — это и спасло ее от мгновенного обморока, а может, и смерти. Будь угол заостренным — запросто проломил бы ей висок. Уши заполнил металлический звон, перед глазами все плыло и размазывалось. Мирай уже не ощущала собственного тела; единственным, что она продолжала чувствовать, была непрощающая, ослепляющая боль. Голова кружилась, звон в ушах не прекращался. Мирай почти ничего не видела, оглушенная жестоким ударом — лишь почувствовала, как ее кидают плашмя на столешницу комода. Одна могучая рука грубо придавила к дереву ее голову, отчего боль в виске полыхнула с новой силой, в то время как другая рука задирала ей юбку и грубо стаскивала вниз по бедрам трусы, обжигая кожу. — Хотела подставить меня, сучка? — рычал Масаяма, но Мирай почти не слышала его сквозь оглушительный звон в ушах. — Я сейчас отымею тебя так, что ты сдохнуть захочешь. А потом исполню это твое желание, так и быть. Восприятие реальности скомкалось, запаздывало, не поспевая за происходящими событиями. Мирай больше не испытывала страха. Ее разум надломился, опутанный паутиной боли. Сквозь ватный туман в голове она почувствовала, как ублюдок пристраивается к ней сзади, но уже даже не пыталась вырваться. Сознание угасало, вытекая капля за каплей через пульсирующий от страшного удара висок. Мирай больше не просила богов о милосердии. Она лишь желала, чтобы после того, как обморок окончательно проглотит ее — она никогда не проснулась. Но, кажется, сегодня боги были в настроении пошутить. Потому что когда Мирай уже обреченно закрыла глаза, протягивая руки к небытию, сквозь колокольный звон в ее ушах внезапно пробился голос, который никак не мог прозвучать в этой комнате: — Отвали от нее!

***

Происходила какая-то хуйня. В этом Манджиро был уверен, а вот четко обозначить, в чем конкретно эта «хуйня» заключалась — не мог. Она снова это делала. Манджиро специально пришел именно на урок биологии, потому что хотел посмотреть, как она поведет себя. Мирай. До вчерашнего вечера он даже в мыслях небрежно называл ее «новенькой», «одноклассницей», «девчонкой». А после вчерашнего вечера… почему-то стало неудобно продолжать так делать. Она оказалась совсем не такой, какой он ее себе представлял. С ней, с Мирай, было как-то по-странному… комфортно? Несмотря на то, что он почти ничего не знал о ней, а она — не знала о нем, когда они гуляли вчера в парке развлечений, Манджиро было… спокойно. И даже не так больно, как было обычно. Она что-то скрывала, сомнений в этом не было, но Манджиро больше не чувствовал того нездорового желания разодрать до крови ее защиту и выпытать все тайны. И она не пыталась лезть ему в душу, как все вокруг. Манджиро было легко в ее обществе — потому что она не знала всех деталей трагедии, постигшей его семью. Мирай находилась вне этого порочного круга скорби и душившего его сочувствия всех тех людей, даже самых близких, кто был заперт внутри этого круга вместе с Манджиро. Компания человека, пребывавшего за пределами этого безымянного круга ада, ощущалась глотком драгоценного воздуха. Поэтому да, Манджиро больше не хотел выведывать ее секреты. И лишь одно все так же не давало ему покоя. Что у нее с этим Масаямой? Когда он спросил ее об этом вчера, Мирай ушла от ответа. Стеснялась своей влюбленности в учителя? Но тогда почему в ее глазах отразилось вовсе не девчачье смущение, а что-то темное, вязкое, давящее, стоило ему заговорить об их похотливом сэнсее? Казалось бы, Манджиро не должно быть никакого дела до этого. Даже если она втюрилась в этого гамадрила — его это не касалось. Совсем. Ни капельки не касалось. Но почему-то бесило. А кроме этого, Манджиро не отпускало навязчивое ощущение, что в этом деле что-то нечисто. Да, происходила какая-то хуйня. И поэтому он пришел на урок биологии, чтобы понаблюдать за Мирай и гамадрилом. На самого Манджиро она даже не посмотрела. Сидела, приклеившись взглядом к своему учебнику, будто его вовсе не было в классе — будто не было вчерашнего вечера и откровений, оставшихся в кабинке колеса обозрения, между небом и землей. Еще неделю назад Манджиро взбесился бы из-за такого игнора. Почувствовал бы себя уязвленным. Но теперь он наблюдал. Изучал каждый жест и взгляд сидевшей за соседней партой девушки. Она снова строила глазки гамадрилу. Но теперь, когда Манджиро уже успел пообщаться с ней, когда смог увидеть ее без всех этих непроницаемых масок на лице, ему становилось очевидным то, насколько фальшивым было ее соблазнительное поведение. Он был твердо намерен сохранить холодный рассудок и придерживаться чистейшего исследовательского интереса, однако в какой-то момент в голову закралась шальная мыслишка: что он почувствовал бы, если бы она смотрела вот так на него, а не на эту перекормленную стероидами гориллу? От этой мысли стало как-то непривычно жарко. А потом она наконец-то впервые взглянула на него. Когда Масаяма уводил ее из класса, неприкрыто лапая своими волосатыми ручищами, Мирай на один короткий миг вдруг обернулась и посмотрела на него. И Манджиро покоробило от этого взгляда, перехватило дыхание: в разноцветных глазах его одноклассницы отражалась тяжесть всего мира. Тоска, безысходность и обреченность — эти неприкрытые эмоции рябили, переливались из голубого в зеленое в ее неодинаковых радужках. Разве так выглядят глаза девушки, уходящей под ручку с нравившимся ей мужчиной? И поэтому Манджиро пошел за ними. Проследить за машиной биолога оказалось совсем не сложно. Манджиро держался на расстоянии и даже надел шлем — кажется, впервые с того момента, как сел на байк, — чтобы Масаяма не смог узнать его, если случайно заметит мотоцикл в зеркале заднего вида. Место, куда биолог привез свою ученицу, Манджиро не удивило, хотя под ребрами от вида лав-отеля со слащаво-розовой вывеской шевельнулось что-то липкое и неприятное. Поставив байк на подножку, он спешился и окинул здание хмурым взглядом. Не то чтобы подобные места были ему в новинку: хоть Манджиро и не пользовался лав-отелями по их прямому назначению, но его лучший друг вырос и жил в борделе, так что никаких будоражащих чувств здание не вызывало. Что делать дальше? Да, он приехал сюда следом за Масаямой, вот только… зачем? Хотел убедиться, что биолог повез Мирай именно туда, куда Манджиро и предполагал? Ну, убедился. Что дальше? Развернуться и уйти, оставить их заниматься тем, ради чего они сюда приехали? Да, это было бы самым здравым решением. Не лезть в чужие дела. Не лезть в неприятности. Развернуться и уйти. Манджиро решительно зашагал ко входу. Он не думал о том, как будет объяснять свой одинокий визит в лав-отель. Да его бы туда и не пустил никто: эти заведения с запятнанной моралью хоть и закрывали глаза на пары вроде Масаямы и несовершеннолетней девчонки, но вот одного малолетнего школьника точно развернули бы назад. Ничего, он что-то придумает на ходу — с этим у Манджиро никогда не было проблем. К счастью, ничего придумывать и не пришлось: на рецепции никого не оказалось. Почти сверхъестественная удача. С легкой тоской Манджиро подумал, что ему всегда везло только в подобных мутных делах, а во всем остальном, особенно в жизненно важном, его по пятам преследовали несчастья. Не теряя времени, он пересек небольшой холл и толкнул дверь, ведущую на лестничную клетку. Теперь перед Манджиро встала уже совсем иная проблема: как ему найти нужную комнату? Просто ходить по всем трем этажам, как дебил, и прислушиваться у каждой двери? — Ебучий кринж, — пробормотал он себе под нос, поежившись от собственных мыслей и абсурдности ситуации, в которую сам себя поставил. Происходила какая-то хуйня, и сам он тоже занимался какой-то хуйней. Следовало развернуться и уйти отсюда, выбросить из головы одноклассницу, кадрившую их учителя, и просто продолжать жить — своей надломленной, разъебанной жизнью, отравленной скорбью и злостью на весь мир. Но тот полный обреченной тоски взгляд Мирай, который она мимолетно бросила на него, выходя из класса, толкал Манджиро вперед, заставлял упрямо переходить от двери к двери, приближаясь, наверное, к самой крупной ошибке в его жизни. Наполненный болью женский возглас, раздавшийся за одной из дверей, пригвоздил ноги Манджиро к покрытому грязно-красным ковролином полу. А уже через миг они на полнейшем автомате понесли его к двери, за которой всхлипывала женщина. Манджиро не думал, не анализировал, не планировал. Потому что он узнал голос. Потому что там, за этой дверью, совершенно точно происходило совсем не то, что обычно происходит в лав-отелях. Картина, открывшаяся его глазам после того, как он вышиб хлипкую дверь плечом, заставила кровь свернуться и похолодеть в венах. Эта картина — она все никак не желала складываться во всей полноте. Сколько бы он ни смотрел — видел лишь разрозненные детали, будто отдельные кадры мерзкого фильма. Распластанное на комоде женское тело. Кровь, размазанная по лицу вперемешку с темными разводами от потекшей туши. Разодранная рубашка. Красные пятна на светлом дереве комода. И огромная туша школьного биолога, пристроившаяся сзади к бедрам девушки под ее задранной форменной юбкой. — Отвали от нее! — прорычал кто-то вибрирующим от ярости голосом. Его голосом. Манджиро даже не понял, что слова вылетели из его собственного рта. Зрение затянуло красными пятнами: через этот багровый фильтр он смотрел, как Масаяма удивленно поворачивается к нему, все еще не отпуская прижатую к комоду девушку. Его штаны были расстегнуты, но еще не спущены. Мирай обмякла тряпичной куклой, не издавала ни звука — лишь ее худенькое тело подрагивало в рваных судорогах, да слезы катились из глаз, смешиваясь с кровью, измазавшей все ее лицо. В груди Манджиро угрожающе зарычало пробудившееся ото сна чудовище. Голодное до крови, оно желало обагрить ею его руки по самые локти. Он так страшился этой темноты внутри себя, так старался подавить ее, заглушить ее, — но сейчас Манджиро сам потянулся к ней, как к старому другу, жадно вслушался в предвкушающее урчание монстра, прятавшегося в глубокой пещере его души. Сегодня Манджиро с готовностью открыл нараспашку все заслоны внутри себя и выпустил зверя на свободу — сделал это с нездоровым, мстительным удовольствием. Масаяма не ожидал атаки, и кулак Манджиро врезался в его скуластую рожу с глухим шлепком. Тьма победно зарычала внутри от пьянящего чувства удовлетворения, когда он костяшками ощутил, как заскрипела чужая кожа под его кулаком, как завибрировала кость от силы этого удара. Его мощный хук правой оттолкнул выблядка от Мирай, и она жутким бескостным движением стекла на пол, обессиленно прислоняясь к комоду. Лицо — кровавая маска боли и ужаса. От этого зрелища демон внутри заревел с новой силой. Чудовище надело Манджиро на себя, будто парадный костюм из плоти и крови, перехватило контроль, руководило каждым его действием. И он чувствовал себя так охуенно, когда налетел на отплевывавшегося от крови Масаяму со звериным оскалом на лице и ревущей тьмой в сердце. С мстительным удовольствием Манджиро с размаху вогнал колено в его пах: запрещенный прием, который он никогда не позволял себе использовать ни в одной битве. Но сейчас было совсем другое дело. Сейчас даже речи не шло о честной схватке. Не с таким мусором. Хорошо бы размозжить ему яйца так, чтобы этот вонючий хер не встал больше ни на одну малолетнюю девочку. — Получи, сука, — прорычал Манджиро, снова занося кулак. Масаяма согнулся пополам, хрипя от боли — этот звук окутал слух Манджиро упоительной симфонией. Он налетел на мужчину, нанося один удар за другим, оттесняя его к стене, и уже почти уверился в том, что эта победа будет легкой, когда противник неожиданно заблокировал очередной выпад. Очень быстро Манджиро пришлось выяснить, что мускулы, облепившие тело школьного биолога, вовсе не были результатом показушной качалки в тренажерном зале. Тэтсуо Масаяма отлично знал, как работать кулаками. Манджиро не мог отрицать, что это стало для него неожиданностью. «Сэнсей» умудрялся блокировать самые сложные его удары, а нанести свой коронный — ногой — Манджиро не мог: слишком узкое и захламленное пространство комнаты не позволяло такого маневра. Тэтсуо Масаяма оказался на удивление серьезным противником, и для Манджиро это стало неприятным сюрпризом. В какой-то момент это уже ему пришлось уворачиваться и блокировать удары: колоссальная разница в весе и габаритах все больше давала себя знать. Краем глаза Манджиро заметил, как Мирай, избитая и окровавленная, неловко отползла в угол комнаты и замерла там, дрожа всем телом и судорожно стягивая на груди полы разорванной рубашки. От ее вида ярость окутала разум Манджиро, затрещала гремучей змеей, желавшей запустить отравленные зубы в виновника этого жуткого зрелища. — Все пялишься на нее, сучонок? — прорычал Масаяма, уходя от очередного удара и тут же нанося ему ответный по корпусу. Манджиро машинально закрылся, но удар оказался обманным маневром: через миг кулак «учителя» прилетел ему в лицо. В носу влажно хрустнуло, и кровь густо полилась на губы. Манджиро раздраженно сплюнул, злясь на себя за невнимательность, и быстро вытер кровь рукавом черного худи. Он даже не почувствовал боли: ревущий в венах адреналин глушил ее не хуже мощной анестезии. — Ты с ней заодно, не так ли, сопляк? — наступал на него Масаяма, скаля крупные зубы. — Вы работаете вместе? Я сразу понял, что с тобой что-то нечисто. Трахаешь эту сучку, да? Манджиро не повелся на его провокации: сцепил зубы и ринулся в новую атаку, с удовольствием вбивая окровавленный кулак в висок противника. Масаяма отшатнулся, сбитый с ног силой удара, и налетел на кресло, на котором висел его небрежно брошенный на спинку пиджак. Он почему-то продолжал возиться там, но Манджиро, ослепленный единственной целью — разбить его рожу до того же состояния, в котором было лицо Мирай, — не заподозрил ничего необычного и решительно двинулся к противнику. Лезвие ножа со свистом рассекло воздух. Лишь поистине животные рефлексы уберегли Манджиро от ранения: он вовремя успел отшатнуться назад, и нож только чиркнул по плотной ткани его толстовки, не задев кожу. Блядство, такого он не ожидал. Холодное оружие моментально меняло правила поединка и диктовало новые, крайне опасные правила. Манджиро понимал, что оказался в чрезвычайно невыгодном положении: Масаяма без сомнения знал, как пользоваться ножом в драке. Да кто он такой, черти его раздери? Если этот ублюдок простой школьный учитель, то Манджиро — ебучая балерина! А ведь этот Юджи вчера упомянул Масаяму в поместье якудза. Слишком уж четко все сходилось для простого совпадения: вряд ли школьный биолог был всего лишь однофамильцем того Масаямы, о котором говорил истеричный телохранитель Мирай. Если этот мужик связан с якудза, то… Мысль оборвалась: сейчас не время было предаваться дедуктивным размышлениям. На кону стояло ни много ни мало — его жизнь, в этом Манджиро окончательно убедился, когда Масаяма с утробным рычанием набросился на него, направляя нож в его горло. Он действительно собирался его убить. Это осознание хлестнуло по разуму, загнало мысли в растерянный ступор. Воспользовавшись его секундным замешательством, Масаяма повалил Манджиро на пол и, безобразно оскалившись, попытался загнать нож ему в шею. Манджиро успел перехватить его кисть с зажатым в пальцах ножом и бросил все силы на то, чтобы остановить движение этой смертоносной руки. Манджиро никогда не считал себя заигравшимся тепличным ребенком: управляя Токийской Свастикой и постоянно ввязываясь в драки, он знал цену жестокости и насилию. Но то были просто разборки уличных банд, заканчивавшиеся сломанными конечностями да сотрясениями мозга. Совсем другое дело — видеть хладнокровное решение отнять жизнь, ясно читавшееся в черных глазах напротив. В этих глазах Манджиро увидел и еще кое-что: убийства абсолютно точно не были чем-то непривычным для этого человека. Перед глазами вспышкой мелькнуло заплаканное лицо Эммы на церемонии прощания с Шином, тут же — потухшие глаза деда, сидевшего в одиночестве на кухне над чашей домашнего сакэ. Что будет с ними, если он умрет сейчас? Вот так: внезапно, бессмысленно, от чужой руки. Как Шиничиро. Мысль о брате потянула из глубины души привычный гнев, с которым Манджиро успел сродниться за эти два месяца. Он не подохнет здесь — уж точно не от руки блядского педофила. Гнев придал сил, напитал мышцы гудящей энергией. Извернувшись, Манджиро сумел пнуть ублюдка пяткой по коленному суставу. Масаяма рыкнул от боли и неожиданности, давление его руки на миг ослабло — этого мига хватило Манджиро, чтобы выбить нож из его пальцев. Оружие с громким звоном откатилось куда-то по полу, но у него не было времени проверять, куда именно. Даже без оружия Масаяма оставался опасным противником: уже через миг его пальцы стальной хваткой сжались на горле Манджиро. Он захрипел, попытался сбросить с себя тяжелую тушу «учителя», но тот уже успел оседлать его, придавливая к полу своим немалым весом. Жесткие пальцы вжимались в горло: казалось, они вот-вот прорвут кожу и распотрошат гортань. В щеках стало жарко — кровь, перекрытая руками Масаямы, прилила к лицу. В глазах зарябило, поплыло, слух затянуло оглушительным звоном. Силы начинали покидать тело, лишенное драгоценного кислорода: Манджиро осознал это с незнакомым ему ужасом. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Кажется, сегодня он впервые мог проиграть. И этот первый проигрыш обещал стать последним. — Сейчас я прикончу тебя, мелкий выблядок, — прорычал «сэнсей», растягивая окровавленные толстые губы в отвратительной ухмылке. — А потом хорошенько выдеру твою маленькую подружку. Пусть узнает, как ощущается член настоящего мужчины. И когда она… Масаяма не договорил. Почему-то осекся на полуслове, его нижняя челюсть несуразно отвисла, глаза выпучились. Давление его пальцев на горло неожиданно ослабло, и Манджиро смог сделать долгожданный хрипящий вдох, лихорадочно заморгал, пытаясь восстановить зрение, все еще облепленное темными пятнами. В горле Масаямы вдруг странно, жутко заклокотало, а через секунду из его раскрытого рта с неприятным бульканьем хлынула кровь — полилась, будто багровая рвота. Манджиро дернулся от неожиданности, все еще не понимая, что случилось. Зрение наконец-то начало проясняться — и тогда он увидел. Увидел Мирай, стоявшую за спиной восседавшего на нем мужчины. Волосы взлохмачены и спутаны, лицо покрыто разводами крови и туши для глаз: точь-в-точь как одна из ритуальных масок палачей в особняке ее папаши. Разноцветные глаза дикие, взгляд абсолютно звериный, без единого проблеска осознанности. Она дернула рукой — вместе с ее движением дернулся и Масаяма. Полилась новая кровь. А Манджиро, будто зачарованный, смотрел на нож в ее окровавленных пальцах. Тот самый нож, которым Масаяма едва не убил его. Тяжелая туша на нем обмякла, повалилась вниз, придавливая его. Из раны в горле фонтаном била кровь, в раскрытом рте тихо булькало: гортань все еще сокращалась непроизвольными спазмами. Забывая дышать, Манджиро с лихорадочной поспешностью сбросил с себя безвольное тело, неуклюже поднялся на разъезжающиеся ноги, в которых предательски растаяли все кости. Масаяма не поднимался. Лежал на полу в луже собственной крови: рот раскрыт, остекленевшие глаза выпучены. Он больше не шевелился. Не моргал. Не дышал. Только кровь продолжала беззвучно вытекать из его горла. Вязкая и густая, темная — почему-то на ум Манджиро пришел вишневый сироп, приторный и химозный, которым поливали булочки в пекарне недалеко от его дома. В детстве его всегда тошнило от слащавого привкуса этого сиропа. Наверно, поэтому его вдруг затошнило и сейчас. Слишком уж много было вокруг этой вязкой вишневой жидкости. Металлический звон разбил тишину, прогремел в ней громче выстрела. Манджиро невольно дернулся, не сразу сообразив, что за звук услышал. Потом понял: это нож вывалился из пальцев Мирай. Она не отводила взгляда от неподвижного тела на полу. Глаза ее вернули фокус, стали пугающе огромными на измазанном кровью лице, разбитые губы дрожали. Ее всю трясло, колотило рваными судорогами. Манджиро и сам был на пороге чего-то страшного, лишающего разума и рассудка. Он даже не понимал, как назвать это чувство — не думал, что в принципе способен испытывать нечто подобное. Реальность треснула, провалилась внутрь себя, как замок из песка. В голове пусто, ни единой разумной мысли. На ум лезла какая-то срань: рифмы пошлого стишка, которому его научил когда-то Шин, бессмысленные слова песни, которую он услышал сегодня по радио, отрывки монотонного бубнежа Тотоямы-сан о тригонометрических уравнениях. В голове Манджиро крутилось что угодно, кроме осознания того, что произошло минуту назад на его глазах. Он не мог даже мысленно сказать это. Потому что Мирай, она… она ведь… — Я его убила, — просипела Мирай чужим голосом, скрипящим и надтреснутым. — Я убила его. Я его убила. И как только она произнесла это вслух — осознание наконец-то осело в разуме Манджиро, заполнило мысли вязкой смолой. В ее голосе звучала такая неприкрытая паника, первобытный ужас, — а к Манджиро, будто в противовес ее истерике, неожиданно вернулось утраченное хладнокровие. — Эй, — требовательно позвал он ее. Мирай дерганно подняла голову, устремила на него загнанный взгляд. В ее до предела расширенных глазах стояли слезы и ужас от содеянного. Глядя в эти измученные глаза, Манджиро твердо отчеканил: — Ты спасла мне жизнь, слышишь? Он бы убил меня. Он, — Манджиро не глядя ткнул пальцем в сторону тела на полу, — собирался меня убить. Если бы ты этого не сделала, трупом на этом полу сейчас лежал бы я. Мирай лишь замотала головой, рвано и хаотично: скорее неконтролируемая судорога, чем осознанное движение. Ее всю трясло. Дрожащими руками она вцепилась в свою расстегнутую рубашку, стянула ее на груди защитным жестом, прикрываясь. Белая ткань расцвела кровавыми разводами, измазавшись кровью на ее руках. Внезапно в полной мере осознав ее разбитый и полуобнаженный внешний вид, Манджиро принялся торопливо стягивать с себя толстовку. — Ты не понимаешь, — прохрипела Мирай, с трудом выдавливая слова, прыгавшие то вверх, то вниз по шкале тональности. Она все еще качала головой, будто не осознавала этого движения. Ее расфокусированные глаза бегали, раз за разом возвращаясь к трупу на полу, будто притянутые страшным магнитом. Манджиро предпочитал на него не смотреть. Он пытался понять, что чувствовал, и с удивлением осознал, что — ничего. Он ровным счетом ничего не чувствовал из-за смерти этого человека. Кроме, разве что, смутного, невыразительного… облегчения? Это было, кажется, ненормально, но Манджиро сейчас в последнюю очередь волновали аномалии его психики. — Это была самозащита, — как можно мягче и убедительнее проговорил он, осторожно подходя к Мирай, которая начала пятиться от него, будто испугавшись. Манджиро остановился, не став приближаться к ней и все еще сжимая в руках снятую кофту. — Я свидетель. Мы все объясним, здесь полно доказательств, указывающих, что это была самооборона. Да хотя бы сам факт того, что тебе еще нет восемнадцати, и он пытался тебя изнасиловать! Полиция точно не… — Никакой полиции! — неожиданно вскрикнула Мирай надрывным звенящим голосом и тут же переполошенно зажала рот ладонями, испугавшись, что ее услышат. Секундой позже она осознала, что ее пальцы измазаны в чужой крови, и с глухим стоном отдернула их от лица, ставшего синевато-белым под красно-черными разводами на ее коже. — Но… — начал было Манджиро, сбитый с толку ее ожесточенным протестом. В его понимании обратиться в полицию сейчас было их единственным выходом. Не то чтобы он сам был этому рад, от полиции он был не в восторге. Конечно, Мирай страшно, но что еще они могли… — Ты не понимаешь! — снова с отчаянием повторила она, заламывая руки. Полы измазанной кровью школьной рубашки выскользнули из ее трясущихся пальцев, распахиваясь на груди, но она этого даже не заметила. Манджиро, впрочем, тоже. Слишком уж страшной была ситуация, чтобы пялиться на чью-то грудь. — У него есть свои люди в полиции! Он узнает… Он все узнает, и тогда даже полиция не сможет ничего сделать. Они отдадут меня ему сразу же! А он… — Слезы ручьями струились по бескровному лицу Мирай, осунувшемуся и искаженному невыразимым ужасом. — Он убьет их, как только узнает, что я натворила. Чтобы наказать меня! Он убьет их… Ноги Мирай внезапно подкосились — она рухнула на колени, будто кукла-марионетка, у которой разом оборвали все нити. Ее глаза болезненно расширились, лицо из синевато-белого стало пепельным. Манджиро испуганно переступил с ноги на ногу, опасаясь приближаться к ней и страшась, что Мирай сейчас накроет полномасштабным нервным срывом, с которым он не знал, что делать. Она выглядела так, будто с минуты на минуту умрет, и ее вид вселял в Манджиро неконтролируемый ужас. — Все из-за меня… все опять из-за меня… — будто безумная забормотала Мирай, стеклянно уставившись выпученными глазами в одну точку, перестав моргать. Она словно была не здесь в этот момент, провалилась куда-то внутрь себя, в темные глубины, недоступные Манджиро. — Я все испортила. Я все испортила. Я все испортила, я все испортила… Манджиро чувствовал, как поднимаются все тонкие волоски над его кожей от этой жуткой картины. Страшное состояние, в котором пребывала несчастная девушка, покоробило и испугало его на порядок сильнее, чем труп педофила в одной комнате с ними. И Манджиро было плевать, что это говорило о нем и его раздолбанной морали. Мирай вдруг принялась покачиваться из стороны в сторону, продолжая лихорадочно бормотать себе под нос. Она будто сошла с ума, и ее состояние ужаснуло Манджиро на каком-то совершенно новом уровне эмоций, которых ему не доводилось испытывать никогда прежде. Наплевав на осторожность, он подошел к ней и сам аккуратно надел на нее свою толстовку, скрывая под черной тканью окровавленную школьную рубашку и белую кожу. На его кофте тоже была кровь, но на черной ткани она, по крайней мере, была не видна. Мирай вздрогнула, перевела на него бездонный взгляд: в ее глазах отражалась такая невыносимая мука, что Манджиро даже стало тяжело дышать. Он ни слова не понял из того, что она тут лепетала. Кто узнает? Кого убьют? Что Манджиро понимал кристально ясно, так это вот что: Мирай грозила опасность. И, похоже, не только ей. Мог ли быть в этом всем замешан ее приемный отец? Это казалось Манджиро вполне вероятным. С якудза шутки плохи. И если обращаться в полицию было опасно, то оставалось одно. — Послушай, нам нужно убираться отсюда, — тихо проговорил он, осторожно беря ее за худенькие плечи и настойчиво сжимая, чтобы привлечь ее блуждающее внимание. — В таких заведениях нет камер, и никто не видел, как сюда пришел я, но администратор точно видел тебя, и когда они обнаружат труп, то… В общем, нам нужно валить отсюда, сейчас же. Она смотрела на него молча, испуганно: не отводила загнанного взгляда от его лица, будто Манджиро остался единственным, что продолжало существовать в ее мире. Вчера, когда ее размазывало панической атакой, она тоже смотрела на него так, отчего он в тот момент смутился, — но сейчас Манджиро не чувствовал ни капли смущения, только лихорадочную решимость. — Ты должна рассказать мне, что происходит, — твердо потребовал он, снова сжимая пальцы на ее плечах. — Слышишь меня, Мирай? Если ты все расскажешь мне, я смогу тебе помочь. Я тебе клянусь. Мирай смотрела на него еще несколько бесконечных секунд, за которые сотня безымянных эмоций успела сменить друг друга на ее изможденном лице. А затем в ее разноцветных глазах промелькнула неуловимая тень, она наконец моргнула, ссутулилась, словно хотела сжаться внутрь себя, подобно звезде под действием неумолимой силы гравитации. Разбитые губы жалко задрожали, и точно так же дрожал ее голос, надрывный и измученный, когда она наконец прошептала отчаянное: — Помоги мне. Пожалуйста, помоги мне.