Огонь и пепел

Промозглая дымка рисовала мир вокруг серыми, размытыми силуэтами, словно нарочно стирая все краски и надежды. В этой тусклой декорации жизнь людей казалась такой же блёклой — существование, лишённое ярких красок и перспектив. Двенадцатый дистрикт — самый дальний, забытый на краю карты Панема, будто нежеланный ребёнок, отосланный подальше от глаз столицы. Здесь время застыло среди полуразрушенных домов, где латанная-перелатанная одежда передавалась из поколения в поколение как неизбежное наследство. Дистрикт словно вжался в складки холмистой местности, надеясь укрыться от внимания властей. Его обступали со всех сторон древние леса и неприступные горные хребты — естественные стражи, превращающие эту землю в остров изоляции. Высокий электрифицированный забор, официально призванный защищать от диких зверей, на деле был лишь еще одним звеном цепи, приковывающей жителей к их беспросветной судьбе. Там, за запретной чертой, простирался лес — необъятный, величественный, шепчущий тайнами древних времён. Его густая листва скрывала тропы, по которым ходили лишь самые смелые или отчаявшиеся. Для большинства это был мир страха и запретов, но для некоторых — единственный шанс выжить. Под сенью вековых деревьев смельчаки с луками наперевес выслеживали дичь, собирали ягоды и травы, рискуя получить публичную порку или того хуже — остаться без языка, превратившись в безмолвного авакса. Охота за пределами забора была игрой со смертью, но голод — еще более безжалостный противник. Жизнь в дистрикте текла, разделенная на зоны, как неравные куски чёрствого хлеба. Шлак — район, где само название говорило о его сущности, — представлял собой скопление жалких лачуг, хранящих отпечатки отчаяния своих жителей. Крыши из ржавых листов металла жалобно скрипели при каждом порыве ветра, а стены из неотёсанных досок и самодельных кирпичей едва удерживали тепло. В этих импровизированных домах ютились преимущественно шахтёры и их семьи— альфы с иссушенными работой телами и въевшейся под кожу угольной пылью. Их руки, огрубевшие от непосильного труда в подземных туннелях, редко разжимались, даже когда они спали. По мере приближения к центру нищета понемногу отступала, уступая место чуть более сносным условиям. Здесь обитали те, кому удалось вырваться из удушающих объятий шахт — работники аптеки, пекари и немногочисленные торговцы. Их дома, хоть и не роскошные, но крепкие, с надёжными стенами и крышами, встречавшими дождь без предательских протечек. Жители этих кварталов с гордостью (и некоторой долей страха перед завистью соседей) поддерживали свои жилища в порядке, демонстрируя свой относительный достаток — привилегию не спускаться каждый день в чёрную пасть шахт. Сердцем дистрикта была главная площадь, над которой возвышался Дом правосудия — массивное каменное сооружение с холодной, подавляющей архитектурой. Оно выглядело чужеродным, будто некий исполин небрежно опустил его среди жалких построек простых смертных. Его идеально ровные линии и безупречно белые стены казались насмешкой над кривыми, покосившимися хижинами горожан. В тени этого монолита власти теснился небольшой рынок — сердце социальной жизни дистрикта, где под неусыпным взором миротворцев жители обменивались скудными плодами своего труда: вязаными из грубой пряжи шарфами, самодельным мылом с резким запахом и хлебом, более похожим на глину, чем на выпечку. За главной площадью, в отдаленном секторе, чтобы белое здание не запачкалось в копоти, начиналась промышленная зона с угольными шахтами. Огромные черные входы в недра земли, уходящие под наклоном вниз, железные конструкции подъемников, горы угольного шлака, которые постепенно становились частью ландшафта. Над этим районом постоянно висело облако черной пыли, а земля под ногами была черной от угольной крошки. Оттого и люди, работающие там, были в вечной черной грязи, которая с годами перестала отмываться. На окраине дистрикта, в стороне от основных жилых районов, находился Деревенский дом — приют для омег и альф, потерявших свои семьи и не способных самостоятельно о себе позаботиться. Старое трехэтажное здание из серого камня, с подслеповатыми окнами и облупившейся краской, было местом, куда никто не хотел попасть. Там не было капли тепла, надежды или некоего спокойствия. Дома мэра и миротворцев стояли особняком — это были единственные здания в дистрикте с регулярным электричеством и водоснабжением. Двухэтажный дом мэра с белыми колоннами и относительно ухоженным садом казался дворцом на фоне остальных построек. Чистые, ровные дома, ухоженные лужайки и чистые окна. Всё это сильно выделялось среди бедного дистрикта. Заходя в данный закрытый район, казалось, что ты находишься совершенно в другом месте. А район был закрытым, чтобы обычные люди не могли ходить там, чтобы наблюдали издалека, чтобы в них была надежда когда-нибудь перебраться жить именно туда. Климат в дистрикте был суровым: долгие, холодные зимы со снегом и коротким прохладным летом. Весной всё утопало в грязи от талого снега, а осенью частые дожди превращали немощеные улицы в настоящие реки. В такие дни даже шахты иногда закрывались из-за опасности затопления нижних штреков. Несмотря на постоянную угрозу голода, особенно зимой, в лесах вокруг дистрикта природа была щедра: там росли ягоды и съедобные растения, обитали дикие животные. Но за незаконную охоту полагалась публичная порка или даже смертная казнь, поэтому лишь отчаянные решались преодолеть забор. Выйдешь, и это будет расценено как попытка побега. Часть таких людей превращалась в Аваксов — немых навсегда. В редкие ясные дни, когда смог от шахт рассеивался, с возвышенностей открывался вид на голубые хребты дальних гор — молчаливое напоминание о том, что где-то существует другой мир, недоступный для жителей дистрикта. Сквозь предрассветную дымку скользила тонкая фигура Тэхена. Он двигался быстро и бесшумно, как призрак, стараясь слиться с тенями домов. Потрёпанный рюкзак за его плечами казался невесомым, хотя содержимое могло стоить омеге жизни. Глубокий капюшон надёжно скрывал его лицо — опасно красивое лицо, которое могло привлечь внимание не только миротворцев, но и любого прохожего. Каждый шаг он выверял с осторожностью опытного охотника, органы чувств напряжены до предела — малейший шорох патрульного ботинка по гравию мог означать конец всему. Приблизившись к полуразрушенному зданию в самом сердце Шлака, Тэхен замер на мгновение, словно дикий зверь, почуявший опасность. Его глаза, невероятно яркие даже в скудном свете, быстро осмотрели окрестности. Убедившись, что за ним никто не следит, он проскользнул внутрь. Заброшенное строение встретило его запахом сырости и гнили. В полумраке виднелись покосившиеся балки и разбросанные повсюду ящики — одни еще крепкие, способные выдержать вес человека, другие превратились в труху, став добычей влаги и термитов. Уверенно лавируя между обломками, Тэхен направился в дальний угол здания, где его уже ждали двое альф. Их ухоженный вид резко контрастировал с обстановкой — чистая, почти новая одежда выдавала в них людей, не знакомых с настоящей нуждой. При его приближении они синхронно поднялись, словно хищники, готовые к прыжку. — Задержался, — произнёс более высокий альфа. В его низком голосе не было вопроса, лишь констатация факта и едва уловимый намёк на раздражение. Тэхен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этим людям нельзя показывать слабость. — Миротворцы, — коротко бросил он, и его дыхание, сбившееся от быстрой ходьбы, образовало маленькое облачко пара в холодном воздухе. — Целый патруль у северных складов. Пришлось делать крюк. Он скинул рюкзак на бетонный пол, где тот приземлился с глухим стуком. Взгляд омеги оставался настороженным, руки — готовыми к действию. Высокий альфа медленно наклонился, распахнул рюкзак, и его брови слегка приподнялись — внутри лежали четыре птицы, каждая с аккуратной смертельной раной от стрелы прямо в голову. Чистая работа. Безупречная точность. Редкое мастерство. Альфа издал одобрительный звук и выпрямился. Короткий кивок его спутнику — и тот извлёк из-за штабеля ящиков потрёпанный тканевый мешок, который полетел к ногам Тэхена. Не спуская глаз с мужчин, омега присел на корточки и осторожно заглянул внутрь мешка. Пальцы, огрубевшие от тетивы и холода леса, нащупали мягкую ткань двух детских рубашек и шероховатую корку хлеба — настоящего хлеба, не той смеси опилок и муки, что выдавали по карточкам. Что-то внутри Тэхена дрогнуло при мысли о радости в глазах братьев и папы, но внешне он остался невозмутим, лишь крепче сжал свою добычу, поднимаясь на ноги. — Отличная работа, — произнёс высокий альфа, и его голос внезапно смягчился. Взгляд скользнул по лицу Тэхена, задержавшись дольше необходимого. Даже в полумраке он жадно впитывал тонкие черты омеги, безупречные, словно вырезанные искусным мастером. — Тебе бы завязывать с охотой. Тэхен встретил этот взгляд своими глазами цвета зимнего неба — холодными и непроницаемыми. Внутри него всё сжалось от отвращения, но лицо осталось каменным. — Это опасно, — продолжил альфа, делая полшага вперёд. В его тоне появились покровительственные нотки. — Тебе семью кормить нужно. Поймают — сделают из тебя авакса в лучшем случае. А в худшем... — он многозначительно замолчал. — Есть же другие способы заработать. Более безопасные. В воздухе повисло невысказанное предложение, густое и липкое, как смола. Тэхен почувствовал, как его губы сами собой сжались в тонкую линию, а в глазах вспыхнул опасный огонёк. Руки, незаметно для собеседников, сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — В советах не нуждаюсь, — каждое слово он выпускал, словно стрелу из лука — метко и с убийственной точностью. Но альфа не отступал. Он сделал ещё один шаг, и запах дорогого мыла — непозволительная роскошь в Двенадцатом — коснулся обоняния Тэхена. — Я мог бы предложить тебе и твоей семье постоянный кров, — голос альфы стал мягким, почти гипнотическим. — Тепло, еда, безопасность... Что угодно, когда тебе понадобится. Я серьёзно. Тэхен резко отвернулся, скрывая приступ тошноты. Шесть лет прошло, а воспоминания о чужих руках на его теле всё еще вызывали дрожь омерзения. — Не нуждаюсь, — отрезал он, чувствуя, как внутри всё кипит от ярости и унижения. — Ты же красив, Тэхен, — произнёс альфа ему вслед, не смущаясь откровенного отказа. — И молод. Это безопаснее охоты. И, в отличие от неё, вполне законно. Тэхен остановился на полушаге, его плечи едва заметно напряглись. На мгновение показалось, что он обернётся и выплеснет всю накопившуюся в нём ярость. Но вместо этого он лишь слегка повернул голову, и его профиль, совершенный даже в тусклом свете, обрисовался на фоне серой стены. — Если вам понадобится дичь, — холодно произнёс он, — знаете, где меня найти. С этими словами он скользнул к выходу, оставив альф смотреть ему вслед. Воздух снаружи показался ему особенно сладким после тяжёлой атмосферы заброшенного здания. Шагая по просыпающимся улицам, Тэхен размышлял о том, как такие предложения стали неотъемлемой частью его жизни. Не то чтобы они его задевали или обижали — скорее вызывали глухое, тупое раздражение, как назойливый стук дождя по жестяной крыше. Его красота была одновременно и даром, и проклятием — словно яркий драгоценный камень, случайно упавший в грязь Шлака. Даже сейчас, когда его лицо было наполовину скрыто тенью капюшона, будь тут случайные прохожие они не смогли бы не бросить взгляд на его точеный профиль, пухлые губы, чуть припорошенные угольной пылью, и пронзительные глаза, сиявшие, словно осколки чистого льда на фоне темных ресниц. А когда люди видели его полностью, без тени и капюшона, когда солнечный свет играл в его светлых, с серебристым отливом кудрях, мало кто мог устоять, чтобы не обернуться ему вслед. Такая внешность была редкостью в дальних дистриктах, особенно в Двенадцатом. Чем дальше от Капитолия, тем темнее становились волосы и глаза людей, тем грубее черты. Светлый цвет глаз и волос считался признаком "чистой крови" — крови верхушки Капитолия. И Тэхен невольно нёс на себе это клеймо, напоминавшее всем о его происхождении, о тех обстоятельствах, при которых он был зачат. История его появления на свет не была историей любви. Она была повестью о насилии и боли, о беспомощности и власти. Его папа, тогда совсем молодой омега, имел несчастье однажды привлечь внимание одного из высокопоставленных чиновников Капитолия, прибывшего с инспекцией в Двенадцатый дистрикт. Пыльная дорога, случайный взгляд — и судьба навсегда изменилась. Альфа, избалованный капитолийской вседозволенностью, решил, что красивый, истощенный от недоедания местный омега станет прекрасным развлечением на один вечер. Никто не посмел вмешаться, никто не пришел на помощь. А когда утром поезд в Капитолий покинул дистрикт, он увез с собой не только высокопоставленного альфу, но и достоинство, и душевный покой молодого омеги, оставив ему на память нежеланное потомство. От недоедания и постоянного стресса живот начал заметно округляться только к пятому месяцу, когда уже стало слишком поздно прерывать беременность привычными в Шлаке опасными методами. Тэхен появился на свет раньше срока — крошечный, едва дышащий комочек с прозрачной кожей и удивительно светлыми волосиками. Все были уверены, что он не проживет и недели, но в нем оказалась какая-то нечеловеческая воля к жизни. Вопреки всем прогнозам, он выжил, окреп, и со временем даже обогнал в развитии многих своих сверстников, унаследовав от своего биологического отца не только внешность, но и необычайную живучесть. Папа Тэхена любил своего первенца — настолько, насколько мог любить живое напоминание о самом страшном дне в своей жизни. В своих кошмарах он часто видел лицо того альфы, и иногда ему казалось, что эти же черты проступают в лице его собственного ребёнка. Насилие не прошло бесследно — молодой омега замкнулся в себе, стал нелюдимым, избегал прикосновений и контактов. Первые месяцы после рождения Тэхена он вообще не разговаривал, погрузившись в мутный омут тишины и отчаяния. И всё же он не оставил ребёнка, не отдал его в мрачные стены Деревенского дома, как советовали некоторые соседи. Каждый день, преодолевая внутреннюю дрожь, он заставлял себя брать малыша на руки, кормить, укачивать. Постепенно сквозь толщу боли и страха начала пробиваться тоненькая ниточка привязанности. Тэхен не просил родиться таким способом. Он был невинной жертвой, как и сам омега. Когда Тэхену было семь, в жизни его папы появился новый человек — добрый и терпеливый альфа из семьи шахтёров. Он принял Тэхена как своего, никогда не упрекал его происхождением. Вскоре у них родились близнецы — мальчики с тёмными волосами и карими глазами, унаследовавшие черты отца-шахтёра. И тогда Тэхен впервые заметил разницу во взглядах папы. Когда папа смотрел на близнецов, его взгляд светился неподдельным счастьем, теплотой и безусловной любовью. Глядя на Тэхена, он тоже испытывал любовь, но иную — с примесью горечи, с едва заметной тенью сожаления. Тэхен никогда не обвинял папу в этом. Напротив, он чувствовал благодарность за то, что его вообще любили, растили, заботились. Он понимал, что окажись он сам на месте папы, возможно, вовсе не смог бы взглянуть в глаза такому ребёнку. Со временем он научился ценить ту сдержанную, но искреннюю любовь, которой его одаривали, и старался отплатить за неё стократ. Случаи, подобные рождению Тэхена, не были невиданной редкостью в Панеме. Везде, где власть имущие из Капитолия соприкасались с бесправными жителями дистриктов, возникала почва для подобных трагедий. Чем ближе к центру, тем чаще это случалось. В Двенадцатом, самом дальнем и забытом дистрикте, такие дети считались редкостью и некой экзотикой. Тэхен был одним из примерно тридцати человек с характерными "капитолийскими" чертами на весь дистрикт. Их называли "детьми звёзд" — не из-за какого-то уважения, а потому что капитолийцев называли за их сверкающие прически и наряды звездными людьми. Это название лишь подчеркивало их чужеродность, инаковость. Светлые черты лица, серебристые волосы, кожа без угольной пыли, въевшейся глубоко в поры, — всё это привлекало внимание к Тэхену. Его утонченная фигура с хрупкими плечами и округлыми бедрами лишь усиливала контраст с местными омегами, чьи тела были угловатыми от постоянного недоедания и тяжёлого труда. Когда он проходил по улицам, глаза омег провожали его с завистью к неземной красоте, а глаза альф — с откровенным вожделением. За девятнадцать лет своей жизни Тэхен научился не замечать эти взгляды, не реагировать на перешептывания за спиной, на откровенные предложения, которые ему нередко делали. Когда Тэхен был младше и ему только исполнилось тринадцать лет, по глупости своего возраста он согласился на предложение как сейчас. Тогда их семья сильно голодала, отчим погиб на шахтах два месяца назад, двое маленьких близнецов и папа который от горя не мог ни работать, ни есть, ни спать. Карточки тогда им не давали - не положено, теперь больше никто не работал на шахтах. И в один день, когда он ходил по дистрикту в поисках заработка, один альфа предложил хлеб в обмен на тело. Как только грубые, пахнущие луком и табаком руки коснулись его тела, пытаясь стянуть потрёпанную рубашку, нечто внутри Тэхена восстало. Он почувствовал, как его трясёт в неконтролируемом ознобе, как желудок скручивается в тугой узел, грозя вывернуться наизнанку. Внезапно хлеб утратил своё значение, близнецы и папа временно исчезли из его сознания, оставив только один первобытный ужас. — Нет... пожалуйста, не надо, — шептал он непослушными губами, отталкивая навалившееся на него тело. — Пожалуйста, я не могу... Но торговец, опьянённый близостью юного омеги с ангельским лицом, не слышал этих мольб. В его глазах плескалось желание, а разум был затуманен перспективой обладания таким сокровищем, пусть даже на один час. — Не ломайся, мальчик, — хрипел он, просовывая руку под пояс Тэхена. — Тебе тоже понравится, а я щедро заплачу. Мои хлеба самые свежие на рынке... Тэхен бился в его руках, как пойманная птица, но силы были неравны, и он уже почти сдался, когда дверь каморки внезапно распахнулась. На пороге стоял молодой альфа, поразительно похожий на торговца — его сын или младший брат. — Отец! Ты что творишь?! — воскликнул он, окинув взглядом происходящее. И Тэхен никогда не забудет ужас и отвращение, промелькнувшие в его глазах. — Он же совсем ребёнок! Сильные руки внезапно оторвали торговца от дрожащего юноши. Последовала короткая перепалка, и затем к Тэхену повернулось лицо молодого альфы, исполненное стыда и раскаяния. — Прости его. И меня, — он помог Тэхену привести одежду в порядок, а потом протянул холщовый мешочек. — Возьми. Это для твоей семьи. И уходи быстрее. В мешочке оказался не только хлеб, но и кусок копчёного мяса — богатство, о котором Тэхен не смел и мечтать. Но радости от этого не было. Только ощущение грязи, которое не смывалось водой, как бы сильно он ни тёр кожу той ночью. С того дня Тэхен понял одну простую, жестокую истину: неважно, насколько силён голод — некоторые вещи не имеют цены. Лучше рискнуть жизнью в запретном лесу за забором, чем ещё раз испытать это унижение и омерзение. Именно тогда он начал осваивать искусство охоты, тайком перелезая через забор, когда электричество отключали. Сперва это были только силки на кроликов и мелких птиц, но со временем он овладел луком с такой точностью, что редко возвращался без добычи. Тот день стал культовым в его жизни, который поменял все. Утро медленно вступало в свои права, рассеивая туман и приглушая звёзды. Тэхен ускорил шаг, приближаясь к дому. Маленькая лачуга на окраине Шлака была грязной и обветшалой, но уютной внутри — насколько может быть уютно жилище, где каждый гвоздь и каждая половица помнят тяжёлые времена. Войдя внутрь, он сразу почувствовал тепло очага и увидел папу, который уже проснулся и растапливал печь. — Тэхен, — выдохнул мужчина, и в этом имени смешались облегчение и беспокойство. Несмотря на годы лишений, в его лице всё ещё угадывались следы былой красоты, скрытой под маской усталости и болезненной худобы. Глаза, когда-то яркие и выразительные, теперь казались потухшими, обведёнными тёмными кругами от бессонных ночей. — Куда ты уходил так рано? Тэхен аккуратно опустил мешок на старый деревянный стол, его движения были осторожными, почти нежными, он боялся разбудить спящих близнецов. — Я принёс мальчикам чистые рубашки, — тихо произнёс он, вынимая аккуратно сложенные вещи, — и немного хлеба. Я знал, что ты хотел купить им что-то праздничное к сегодняшнему дню. Глаза папы наполнились благодарностью, и он подошёл, чтобы легко коснуться ладонями щеки сына, а после мягко сухими губами. — Спасибо, милый, — шепнул он, и морщинки в уголках глаз чуть разгладились. — Знаю, ты считаешь это глупым. Наверное, презираешь меня за желание нарядить их в такой день... Но я хочу, чтобы они выглядели как все — чистые и красивые. Тэхен закрыл глаза, впитывая тепло родного человека. В этом жесте была вся их сложная история — любовь, боль, недосказанность и понимание. — Пап, я всё понимаю, — мягко ответил он. — Это нормально. Всё будет хорошо, обещаю. День закончится, и мы вернёмся домой вместе. А новые рубашки им действительно нужны, независимо от даты. Но они оба знали, что сегодняшняя дата нависала над их жизнями зловещей тенью. Несмотря на яркое утреннее солнце, тревога клубилась в воздухе тяжёлым, душным облаком. Никакие обещания или приготовления не могли рассеять холод, сковывающий сердце при мысли о предстоящей церемонии. Для Тэхена это был седьмой год участия в жеребьёвке. Седьмой год, когда его имя отправлялось в стеклянную чашу, но теперь бумажек с его именем стало на десятки больше. Риск вытащить именно его имя возрастал с каждым годом. А в этот раз в жеребьёвке впервые будут участвовать и его братья. Близнецы, чьи имена только появятся на одной бумажке каждый, всё равно были в опасности. Тэхен мог защитить их от голода, от холода, от насмешек других детей. Но от жестокой лотереи Панема не мог защитить никто. Всё началось много лет назад, когда тринадцать дистриктов, взбунтовались против тирании Капитолия. Это было время надежд, идеалов и веры в лучшее будущее. Но восстание потопили в крови. Тринадцатый дистрикт сравняли с землёй, а остальные двенадцать привели к покорности железным кулаком. Апофеозом этого наказания стали Голодные игры — ежегодное напоминание о том, что дистрикты полностью во власти столицы. Двадцать четыре трибута — по одному юному альфе и омеге от каждого дистрикта — должны сражаться насмерть на арене, пока не останется один победитель. И весь Панем обязан смотреть это жестокое зрелище, это напоминание о том, что даже их дети не принадлежат им. Голодные игры превратились в жуткий фестиваль смерти, транслируемый в прямом эфире по всему Панему. Яркие, красочные шоу с интервью трибутов, их парадом и представлением навыков, а затем — беспощадная бойня, где дети и подростки убивали друг друга, чтобы выжить. Капитолий праздновал, делал ставки и наслаждался этим зрелищем, в то время как дистрикты оплакивали своих детей. За всю историю Двенадцатого дистрикта было лишь два победителя — молчаливый, вечно пьяный альфа Чон Хосок и омега Сон Ханбин, которого так изменили игры, что он покончил с собой через год после победы. Дети из бедного угольного дистрикта редко имели шансы против профессиональных трибутов из богатых районов, тренировавшихся всю жизнь. Тэхену до сих пор везло. Его имя ни разу не вытянули из чаши. Но каждый год страх нарастал. Ведь чем старше становился потенциальный трибут, тем больше бумажек с его именем попадало в чашу. А нуждающиеся семьи могли обменять дополнительные шансы в жеребьевке на тессеры — скудные пайки с зерном и маслом. Ради братьев Тэхен неоднократно брал тессеры, и теперь в чаше лежало не семь бумажек с его именем, как полагалось в девятнадцать лет, а несколько десятков. В глубине души он надеялся, что, повзрослев, переживет Голодные игры — ведь после двадцати пяти лет имя убирают из чаши навсегда. Но теперь, когда его маленькие братья достигли возраста в двенадцать лет и их имена впервые отправятся в чашу, его беспокойство стало совершенно иным. Близнецы были всем его миром, его лучиками света в мрачных буднях Двенадцатого дистрикта. Добрые, искренние, всегда поддерживающие друг друга, они унаследовали лучшие качества своих родителей. И мысль о том, что хоть один из них может оказаться на арене, заставляла кровь Тэхена стынуть в жилах. Мальчики сами переживали и боялись. Они признавались в этом напрямую своему любимому брату, когда ночные кошмары заставляли их просыпаться в холодном поту, с беззвучным криком на устах. Старший из близнецов, всего на восемь минут опередивший брата при рождении, Тэён был альфой. Он всегда держался сдержанно, стараясь казаться смелым и храбрым, осознавая груз ответственности — ведь он был единственным альфой в их маленькой, хрупкой семье после смерти отчима. Каждый раз, когда страх подступал к сердцу, он сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя маленькие полумесяцы — лишь бы не показать своей слабости. Тэрин же, младший омежка, был совершенно другим. Словно открытая книга, он не умел скрывать эмоций — они мгновенно отражались на его лице, в выразительных глазах, унаследованных от папы, в дрожании полных губ. Его чувства были подобны горному ручью — прозрачные, чистые, не знающие преград. Поэтому, когда ночные страхи будили его, Тэхен неизменно находил на розовых щеках брата дорожки горьких слёз, блестящие в тусклом свете луны, проникающем сквозь щели в крыше. И тогда он обнимал близнецов, прижимая к себе так крепко, словно мог защитить их от всего мира одной лишь силой своей любви, шепча слова утешения, в которые порой не верил сам. С каждым годом, наблюдая за Голодными играми, которые все были вынуждены смотреть, видя, как их знакомые и соседи убивали или умирали на арене, страх разрастался подобно тёмному цветку, пуская корни всё глубже в их души. Тэхен помнил, как в прошлом году сына торговца с рынка, четырнадцатилетний омега с веснушками на носу, погиб в первые же минуты. Его кровь, яркая на зелёной траве арены, снилась многим детям в кошмарах месяцами. Особенно Тэрину, с которым часто сидел омега когда тот был младше. — Покорми мальчиков, — сказал Тэхен папе, избегая встречаться с ним глазами, боясь, что папа увидит в них отражение собственного страха. — Я скоро вернусь. Не дав родителю возможности остановить его или задать вопросы, он быстро выскользнул из дома. Папа лишь беспомощно протянул руку вслед уходящему сыну, но не произнёс ни слова — он понимал потребность Тэхена побыть наедине с собой в этот день. Сегодня было особенно тяжело. Не только потому, что это был день Жатвы, но и потому, что впервые имена его маленьких братьев окажутся в чаше, пусть всего по одному разу. Тэхен бежал не от ответственности, а к месту, где мог почувствовать хоть какое-то подобие свободы. Туда, где мог остаться один на один с собой и своими мыслями, не пряча их под маской уверенности. На улицах Шлака не было ни души, кроме патрулирующих миротворцев в белоснежной форме. Их фигуры, словно призраки, двигались механически и безлико. Шлемы, полностью скрывающие голову, делали их похожими на странных существ из другого мира. Их облачение, казавшееся на вид лёгким и гибким, на деле было плотным и непробиваемым, как вторая кожа. В руках они сжимали автоматы последних моделей, а на поясах висели электрические дубинки, опробовать которые на себе не хотел никто в дистрикте — те, кто испытал их силу, ещё долго содрогались при одном воспоминании о боли, прошивающей всё тело. Весь мирный люд Двенадцатого дистрикта в этот час был заперт в своих домах, с тяжестью на сердце готовя детей к предстоящей церемонии. Тщательно отмывали въевшуюся угольную пыль с их кожи, расправляли складки на поношенной, но чистой одежде, которую берегли специально для таких случаев. Появляться на Жатве в грязном виде было немыслимо — ведь церемонию транслировали в прямом эфире на весь Капитолий. Это был старт самого долгожданного шоу для жителей столицы, изголодавшихся по новым зрелищам. Тэхен замедлил шаг, проходя мимо патруля, опустив голову и сгорбив плечи, чтобы казаться меньше и незаметнее. Миротворцы скользнули по нему равнодушным взглядом и продолжили свой маршрут — сегодня они искали тех, кто пытался бы скрыться от Жатвы, а не тех, кто просто шёл по улице. Удостоверившись, что на него не обращают внимания, омега ускорил шаг, направляясь к окраине дистрикта. Добравшись до электрифицированного забора, Тэхен привычно прислушался. Отсутствие характерного гудения подтвердило, что ток отключён — как обычно в это время суток, когда энергию перенаправляли на более важные объекты. Он ловко проскользнул между прутьями в том месте, которое знал наизусть, где расстояние между ними было чуть шире обычного. Лес встретил его объятиями свежего ветра, напоённого ароматами хвои, диких цветов и влажной земли. Тэхен сделал глубокий вдох, чувствуя, как стискивавший грудь обруч страха немного ослабевает. Здесь, вдали от давящих стен дистрикта, мысли текли свободнее, яснее, словно очищенные от сажи и пыли. Он шёл по давно выученной тропинке, каждый изгиб которой знал, как линии на собственной ладони. Глаза жадно впитывали окружающую красоту — изумрудную зелень листвы, играющие в ней солнечные блики, нежные лепестки полевых цветов, покачивающихся на лёгком ветру. Он запоминал всё, словно сохраняя эти образы в сокровищнице памяти. Это был его личный ритуал. Каждый год перед Жатвой он приходил в лес и впитывал его красоту, наслаждался каждым мгновением, словно оно могло стать последним. Подъём на склон холма заставил его немного запыхаться, но открывшаяся картина стоила любых усилий. Перед ним раскинулся луг, покрытый сочной травой и усыпанный цветами всех оттенков радуги — от нежно-голубых незабудок до ярко-алых маков. Они колыхались под дуновением ветра, создавая иллюзию живого, дышащего существа. Тэхен медленно прошёл в центр этой естественной палитры и опустился прямо на землю, чувствуя, как тёплые стебли щекочут его ладони. Затем он откинулся спиной на траву и закрыл глаза. Лёжа так, он глубоко вдыхал цветочный аромат, стараясь запечатлеть его в памяти, сохранить как талисман, который можно будет извлечь в минуты отчаяния. По его щеке скатилась одинокая слеза — кристально чистая, как роса на лепестках окружающих его цветов. Он не стёр её, позволив ей проложить свой путь по коже и упасть на шею, впитавшись в воротник рубашки. Это была единственная нотка слабости, которую он мог себе позволить. Единственное, что он мог оставить здесь, в лесу, не унося с собой обратно в дистрикт. Ведь там его ждали братья, которым нужна была его сила, его уверенность, его защита. Небо над ним было пронзительно-синим, без единого облачка — словно надсмехаясь над мрачным днём Жатвы своей безмятежной красотой. Тэхен протянул руку вверх, будто пытаясь дотронуться до этой синевы кончиками пальцев. "Если бы только можно было улететь туда, — подумал он, — забрав с собой братьев и папу. Далеко-далеко от Панема, от Голодных игр, от постоянного страха". Но такие мечты были опаснее открытого бунта. Их нельзя было произносить даже шёпотом, даже здесь, в лесу, где, казалось, только деревья могли быть свидетелями. Поэтому Тэхен просто лежал, впитывая спокойствие природы, собирая внутри себя крупицы силы для предстоящего испытания. Оставив все чувства на поляне, словно сбросив тяжёлый груз с плеч, Тэхен начал возвращаться домой. Ему, как и его братьям, тоже стоило бы помыться и смыть с себя всю пыль и грязь перед церемонией. День Жатвы требовал чистоты, пусть даже эта чистота была лишь внешней оболочкой, скрывающей внутренний страх. Он шел, погруженный в свои мысли, не замечая ничего вокруг. Мир сузился до тропинки под ногами и тихого шелеста собственных шагов. Он бы так и дошел до дома на автомате, если бы не врезался в чужое твердое тело. Столкновение было неожиданным, выбивающим из задумчивости. Тэхен негромко ойкнул и поднял свои светлые глаза наверх — фигура возвышалась над ним на целую голову, заслоняя солнце и отбрасывая на лицо омеги мягкую тень. — Ты в порядке? — спросил спокойный голос с характерной лёгкой хрипотцой, от которой по телу Тэхена пробежала волна мурашек. — Не ушибся? Тэхен мгновенно узнал голос. Не мог не узнать. Его сердце, только что успокоившееся после посещения тайной поляны, снова забилось чаще, разгоняя кровь по венам, а щеки предательски порозовели, выдавая волнение. Это был Чонгук. Чонгук, от одного взгляда которого сердце начинало биться быстро-быстро, а дыхание неизменно сбивалось. — Да, всё хорошо, прости, — тихо ответил Тэхен, невольно осматривая альфу перед собой, впитывая каждую деталь его внешности, словно коллекционируя их для своих ночных грёз. Чонгук был старше омеги на пять лет, выше почти на голову, а его мускулатура была гораздо более развита, чем у других альф из их дистрикта — годы работы в шахтах сделали его тело крепким, как сталь, и выносливым, как у дикого зверя. У него была широкая спина, к которой так хотелось прижаться, почувствовать её тепло и силу. Одна рука была полностью покрыта разнообразными татуировками, сплетающимися в единый узор, рассказывающий историю, которую Тэхен мечтал когда-нибудь услышать полностью. Вторая рука была украшена узором только на предплечье — чернильные линии, обвивающие твёрдые мышцы. Тэхен тайно млел от этих татуировок и часто представлял, как эти сильные руки обнимают его, защищая от всех бед. — Ты не собираешься на жатву? — набравшись смелости, спросил Тэхен, сам удивляясь своей храбрости. Этот простой вопрос вызвал тёплую улыбку на губах альфы, от которой в груди Тэхена разлилось приятное тепло. — Собираюсь, — ответил Чонгук, и в его низком голосе скользнула едва заметная нотка горечи, — но перед этим решил немного прогуляться. Проветрить голову. Их взгляды встретились, и на мгновение Тэхену показалось, что альфа хочет сказать что-то ещё, что-то важное, но момент истаял, словно утренний туман под лучами солнца. — Встретимся на площади, Тэ, — добавил Чонгук после короткой паузы и, протянув руку, мягко погладил светлые волосы младшего. Это прикосновение, такое мимолётное, отозвалось теплом, растекающимся от макушки до кончиков пальцев. — Удачных тебе голодных игр. Эта традиционная фраза, которой обменивались жители дистрикта перед Жатвой, звучала обычно как насмешка, но в устах Чонгука она приобрела совсем иной смысл — в ней слышалась искренняя забота и скрытое беспокойство. — И пусть удача будет на нашей стороне, — ответил Тэхен, вложив в стандартный ответ всё своё сердце. Он ещё долго смотрел на удаляющийся силуэт альфы, запоминая его походку, разворот широких плеч, игру солнечных лучей на его тёмных волосах. И впервые за этот день в сердце Тэхена затеплилась робкая надежда — может быть, всё действительно будет хорошо. Может быть, сегодня удача действительно будет на их стороне.