Огонь и пепел

Струи горячей воды обволакивали тело Тэхена, словно ласковые руки, разглаживая узлы напряжения в усталых мышцах и растворяя накопившееся беспокойство. Копоть и грязь, неизменные спутники жизни в Двенадцатом дистрикте, сдавались под напором тепла, обнажая истинный оттенок его необычно светлой кожи. Серебристые волосы, освобожденные от угольной пыли, заблестели под каплями воды, вновь обретая жизнь и сияние, какого не видели в обычные дни. Тэхен прикрыл глаза, позволив себе на мгновение представить, что находится где-то далеко от этого места, от предстоящей церемонии, от постоянного страха. Как бы хотелось продлить это хрупкое мгновение покоя, погрузиться глубже в объятия теплой воды... Но темные разводы, расплывающиеся вокруг, и мысль о драгоценности каждой капли вынуждали его вернуться к реальности. Решительно взяв жесткую мочалку, омега принялся оттирать кожу до красноты, методично счищая не только грязь, но словно пытаясь содрать и само прикосновение жизни в дистрикте. Выйдя из ванной с полотенцем, обернутым вокруг бедер, Тэхен почувствовал прохладный воздух, пробежавший по обнаженным плечам. Капли воды стекали по ключицам, очерчивая изящные линии его тела. Он тихо прошел в свою крошечную комнату — убежище, делившее с ним многолетние страхи и редкие моменты радости. На узкой кровати с продавленным матрасом аккуратно лежала выстиранная одежда — белоснежная рубашка и темные брюки, заботливо подготовленные папой. Ткань была старой, но папа так мастерски отстирал и разгладил её, что она казалась почти новой. От этой молчаливой заботы в сердце Тэхена разлилось теплое чувство благодарности. Натянув прохладную ткань на еще влажное тело, он осторожно промокнул серебристые кудри полотенцем. Влажные пряди мягкими волнами обрамляли его лицо, подчеркивая чистоту линий и глубину голубых глаз, делая его еще более неземным, словно создание из другого мира, случайно попавшее в серую реальность Шлака. В маленьком треснувшем зеркале, висевшем на стене, отражался не просто красивый молодой омега — в нем мелькали черты его папы, до того страшного дня, когда в его жизнь ворвалось насилие. Тэхен задумчиво коснулся своего отражения, на мгновение задаваясь вопросом: как сложилась бы его жизнь, родись он в другом месте, от другого отца? Отбросив философские мысли, он вышел в общую комнату и замер, тронутый открывшейся картиной. Его маленькие братья, уже одетые и умытые, стояли рядом с папой, который нежно поправлял воротник Тэрина. Они были такими трогательными в своей детской серьезности, такими беззащитными перед лицом жестокого мира, что сердце Тэхена сжалось от бесконечной любви и желания защитить их любой ценой. Невольная улыбка озарила его лицо, на мгновение разгоняя тени тревоги. — Вау, какие вы красивые, — произнес он с искренним восхищением, опускаясь перед близнецами на корточки. Папа, заметив старшего сына, с легкой грустью во взгляде отступил, давая им пространство для общения. — Ты тоже красивый, — прошептал Тэрин, его глаза, точно такие же, как у папы, светились детским обожанием. Маленькие пальчики крепко сжимали руку брата-близнеца. — Самый красивый. Тэен, более сдержанный по своей альфа-натуре, просто кивнул в молчаливом согласии, но в его бережном пожатии ладошки брата читалась вся глубина невысказанных чувств. Тэхен почувствовал, как сердце переполняется от нежности к этим двум крохотным существам, доверчиво смотрящим на него. Его улыбка стала шире, но вдруг дрогнула и растаяла, когда реальность предстоящего дня снова накрыла его холодной волной. Он бережно коснулся губами сначала макушки Тэена, затем Тэрина, вдыхая детский запах, смешанный с ароматом чистого мыла. Голос Тэхена приобрел мягкую, но серьезную интонацию, когда он начал объяснять братьям процедуру регистрации перед Жатвой. Его слова лились плавно, успокаивающе, хотя внутри всё скручивалось от мысли, что он подготавливает своих маленьких братьев к возможности стать трибутами. — У вас возьмут каплю крови для подтверждения личности, — объяснял он, держа их маленькие ладошки в своих, словно пытаясь передать им часть своей силы через прикосновение. — Это лишь маленький укол, как комариный укус. Потом проверят ваши глаза специальным прибором — это совсем не больно, просто яркий свет на секунду. А затем... — тут его голос едва заметно дрогнул, — нам придется на некоторое время разделиться. Альфы будут стоять отдельно от омег, и все распределяются по возрастным секторам. Глаза Тэрина немедленно наполнились слезами, а его нижняя губа задрожала, как всегда, когда он пытался сдержать плач. Эмоциональный, чувствительный омежка не мог скрыть своего страха перед расставанием с братьями в такой страшный день. Тэен смотрел в голубые глаза Тэхена с плохо скрываемым ужасом. Несмотря на все попытки казаться сильным и храбрым, подражая взрослым альфам, он все еще оставался ребенком, нуждающимся в защите и поддержке. Тэхен притянул братьев ближе, обнимая их обоих, и тихо прошептал: — Помните, что бы ни случилось, я всегда буду рядом. Даже если мы будем стоять в разных местах, я буду смотреть на вас, и вы всегда сможете найти меня глазами. И когда всё закончится, мы вернемся домой вместе, как всегда. Он не знал, верил ли сам в эти слова, но должен был дать братьям хоть какую-то надежду, за которую они могли бы держаться в этот день, когда весь мир словно замирал в ожидании очередной жертвы для кровавого зрелища Капитолия. __________________ Главная площадь Двенадцатого дистрикта никогда не бывала настолько многолюдной, как в День Жатвы. Тэхен стоял в длинной змеящейся очереди среди потенциальных трибутов, ощущая, как воздух вокруг них сгущается от страха и напряжения. Дети младше двенадцати и взрослые старше двадцати пяти, избавленные от страшного жребия, теснились в отдалении от сцены — им предстояла лишь формальная проверка присутствия. Но их глаза, такие же испуганные, как и у тех, кто мог попасть в чашу, выдавали общую тревогу — ведь почти в каждой семье был кто-то, чьё имя сегодня могли вытянуть. Тэхен стоял позади своих младших братьев, пытаясь вселить в них уверенность одним лишь присутствием. Его руки изредка касались их плеч, напоминая, что он рядом. Тэрин, эмоциональный и ранимый, шёл первым — они решили так, чтобы оба брата могли поддержать его, когда придёт его очередь. Затем следовал Тэён, а после них — сам Тэхен. Он наблюдал, как очередь медленно продвигалась к регистрационным столам, где миротворцы в белой форме сканировали прибывающих с холодной механической эффективностью. "Они как машины", — подумал Тэхен, наблюдая за их выверенными движениями. Никаких эмоций, никакого сочувствия к тем, кого отправляли сегодня на бойню. Когда подошла очередь Тэрина, сердце Тэхена на мгновение замерло. Младший брат обернулся, его глаза наполнились немым вопросом — "Всё будет хорошо?" Тэхен ободряюще кивнул, вкладывая в этот жест всю свою любовь и поддержку. Миротворец резким движением схватил тонкое запястье мальчика, и Тэхен увидел, как Тэрин вздрогнул, когда острая игла проткнула подушечку его пальца. Капля алой крови упала на сенсорную панель, подтверждая личность ребёнка. Затем последовало сканирование — яркий луч скользнул по широко раскрытым глазам омеги, в которых стояли непролитые слёзы. Тэхен с болью наблюдал, как миротворец грубо оттолкнул брата в сторону, не позволяя ему задержаться и дождаться остальных. Тонкая фигурка Тэрина удалялась в направлении сектора для двенадцатилетних омег, его плечи были напряжены, а голова опущена. Он так отчаянно старался не расплакаться, что сердце Тэхена сжималось от гордости и печали одновременно. Тэён прошёл процедуру с большей стойкостью, лишь на секунду прикусив губу, когда игла проткнула кожу. В его тёмных глазах, когда он бросил последний взгляд на Тэхена, читалась решимость, нехарактерная для ребёнка его возраста. Маленький альфа, уже пытающийся быть сильным для своей семьи. Его увели в сектор для альф, он оглядывался, пытаясь найти взглядом Тэхена, ища в нём опору в наступившем хаосе разделения. Когда подошла очередь Тэхена, он был готов. Семь лет Жатвы научили его контролировать свои реакции. Он лишь тихо зашипел от боли, когда игла проткнула кожу, и спокойно выдержал ослепляющий свет сканера. Для него эта процедура уже давно стала рутиной, от которой оставалось лишь глубокое внутреннее отвращение, но не страх. Миротворец жестом указал ему направление, и Тэхен двинулся к сектору для девятнадцатилетних омег. Он оглянулся, безошибочно находя взглядом своих братьев среди множества детей. Его сердце переполнилось нежностью при виде их маленьких фигурок. "Когда всё это закончится," — мысленно поклялся он себе, — "я обниму их так крепко, как никогда раньше. Мы переживём этот день, как переживали его раньше." В секторе для его возраста собрались знакомые лица — дети Шлака, с которыми он вырос, делил кусок хлеба в голодные дни, работал бок о бок на угольных полях. Они обменивались тихими кивками, никто не улыбался, все смотрели в одном направлении — на сцену перед Домом правосудия. Сцена в этом году впечатляла своими размерами и конструкцией. Она была монументальной, сделанной из какого-то блестящего материала, неизвестного в дистрикте. Тэхен почувствовал укол горечи: сколько ртов можно было накормить на средства, потраченные на это великолепие? Сколько жизней можно было спасти, если бы не эта напыщенная демонстрация капитолийского превосходства? Вокруг площади располагались десятки телекамер. Они были повсюду: на высоких штативах, закреплённые на зданиях, парящие в воздухе благодаря технологиям, неведомым жителям дистрикта. Объективы, бездушные, как глаза миротворцев, фиксировали каждое движение, каждую слезу, каждый вздох. Прямой эфир транслировался на весь Панем. В Капитолии сейчас наверняка устраивали вечеринки, делали ставки на трибутов, смеялись и веселились в предвкушении кровавого зрелища. Тэхен знал, что двенадцатый дистрикт — последний в очереди на Жатву. Все остальные дистрикты уже выбрали своих жертв, трибуты уже представлены публике. Остались только они. Внезапно толпа затихла ещё больше, если это было возможно. На сцену вышел представитель Капитолия — мужчина, поразительно молодой для такой должности, вероятно, не старше тридцати. Его волосы, окрашенные в насыщенный фиолетовый цвет, сияли под солнечными лучами, создавая резкий контраст с почти мертвенно-бледной кожей. Глаза были подведены чёрным, но макияж по капитолийским меркам казался сдержанным — словно попытка адаптироваться к мрачной атмосфере дистрикта. Одежда представителя поражала своей вычурностью: костюм, сотканный, казалось, из самих красок заката, переливался всеми оттенками пурпурного и золотого. Среди серой массы жителей дистрикта он выделялся, как экзотическая птица среди воробьёв. Представитель вышел к микрофону, его лицо сияло улыбкой, будто он находился на празднике, а не на церемонии выбора детей для смертельной схватки. Эта улыбка, такая неуместная, такая чужеродная среди моря серьёзных и испуганных лиц, вызывала у Тэхена смешанное чувство отвращения и жалости. — Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! — энергично, с характерным капитолийским акцентом, произнёс омега, раскрывая руки в театральном жесте. — Счастливых вам Голодных игр! Он сделал паузу, ожидая реакции, которой не последовало. Жители дистрикта стояли в гробовой тишине, сжав губы, глядя на него невидящими глазами. — И пусть удача... — он выдержал драматическую паузу, обводя взглядом площадь, — всегда будет на вашей стороне! Ослепительная улыбка обнажила его ровные белоснежные зубы — ещё один признак капитолийской роскоши, недоступной для жителей дистриктов. В этой улыбке не было ни тени понимания того, что за ней скрывалось для стоящих перед ним людей. — Добро пожаловать на семьдесят четвёртые Голодные игры! — продолжил он с энтузиазмом, который звучал как кощунство в этих обстоятельствах. — И по традиции... омеги вперёд! Тэхен почувствовал, как сердце ускорило ритм. Жребий омег всегда тянули первым — жестокая ирония, учитывая, что именно они физически менее приспособлены к выживанию на арене. Представитель Капитолия направился к стеклянной чаше, до краёв наполненной маленькими бумажками — каждая с именем, каждая с судьбой. Тысячи жизней, сведённые к случайному выбору капитолийской руки. Тэхен закрыл глаза, хватаясь за последние секунды перед тем, как чья-то жизнь изменится навсегда. "Не Тэрин,"— мысленно молился он. — "Кто угодно, только не Тэрин." Капитолийский омега порхал рукой над морем имен в стеклянной чаше, словно исполняя странный ритуальный танец. Его изящные пальцы с безупречным маникюром кружили над бумажками, будто выискивая самую особенную, самую подходящую жертву для кровавого алтаря Игр. Время растянулось, как старая резина. Сердца замирали в груди, пропуская удары. Тэхен почувствовал, как во рту пересохло, а в ушах зашумело от прилива крови. Он нервно сжал ладони в кулаки, ногти впились в мягкую кожу, причиняя боль — это помогало ему сохранять ясность рассудка. Внезапно движение капитолийской руки остановилось, пальцы нырнули в бумажное море и выхватили одну тонкую полоску — такую ничтожно маленькую для того веса, который она несла. Представитель, упиваясь всеобщим вниманием, медленно, с театральной грацией, вернулся к микрофону. Шелест разворачиваемой бумаги прозвучал как приговор в мертвой тишине площади. — И наш первый трибут из Двенадцатого дистрикта... — он выдержал паузу, растягивая момент, смакуя каждую секунду напряжения, как деликатес, — Ким Тэхен! Имя прозвучало как удар колокола, разбивая реальность на "до" и "после". Тэхен ощутил, как сердце рухнуло куда-то вниз, растворяясь в пустоте, образовавшейся внутри. Семь лет везения закончились. "Не повезло," — пронеслось в голове с неуместной простотой, как будто он проиграл в детской игре, а не получил смертный приговор. Окружающие расступились, отстраняясь, будто несчастье было заразным. Никто не смотрел ему в глаза. Тэхен чувствовал, как его ноги, ставшие вдруг деревянными и чужими, несут его вперед. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте его сознания. Мысли хаотично метались, как подбитые птицы. "Я больше никогда не увижу, как Тэрин улыбается, когда рассказываю ему сказки перед сном. Никогда не услышу, как Тэён серьезно рассуждает о чем-то, пытаясь казаться взрослым. Папа... он же просто сломается." Его внутренности скручивало от этих мыслей, но лицо оставалось застывшей маской. Он никогда не покажет своих чувств. "Кто позаботится о них?" — этот вопрос пульсировал в висках с каждым шагом к сцене. "Кто принесет им хлеб, когда они будут голодать? Кто утешит Тэрина, когда ему приснится кошмар? Кто расскажет Тэёну о том, как быть настоящим альфой, когда придет время?" Образ Чонгука возник в его сознании — сильный, надежный, с татуированными руками и взглядом, от которого внутри разливалось тепло. "Чонгук... он всегда помогал. Может, он не оставит их?" Эта мысль принесла крошечное облегчение. "Надо будет попросить его. В последние минуты, которые нам дадут на прощание." Что-то болезненно сжалось в груди при мысли о прощании с Чонгуком. Сколько несказанных слов, сколько невысказанных чувств останутся погребенными под молчанием. "Может, стоит наконец сказать ему? Открыть душу перед смертью?" Но тут же пришло отрезвляющее осознание: "Нет. Я не взвалю на него это бремя. Унесу свою любовь с собой, пусть она останется чистой, незапятнанной обязательствами и виной." — Иди сюда, милый, — голос капитолийского омеги выдернул его из водоворота мыслей. Тэхен поднялся на сцену, чувствуя себя так, будто плыл в густом тумане. Представитель улыбался так сияюще, словно Тэхен только что выиграл главный приз в лотерее, а не билет на бойню. — Какой же ты красивый! — восхищенно выдохнул ведущий, оглядывая Тэхена с неприкрытым восторгом. — Я никогда не встречал настолько красивых омег. Встречайте, наш первый трибут из Двенадцатого дистрикта, Ким Тэхен! Перед глазами все поплыло, мир сократился до размытых пятен и отдаленных звуков. Тэхен бессознательно искал глазами своих близких в море лиц. Вдалеке, казалось что очень далеко, он заметил Тэрина, и это зрелище пронзило его сердце острее любого ножа. Маленький омега плакал, закусив губу до крови, чтобы не издать ни звука. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий, а по щекам текли крупные слезы, оставляя мокрые дорожки. Такой хрупкий, такой уязвимый — Тэхена захлестнуло отчаянное желание спрыгнуть со сцены, добежать до брата, обнять его, защитить от всего мира. В отдалении, рядом с другими людьми, которые не являлись потенциальными трибутами, стоял папа, его лицо было искажено такой невыносимой болью, что казалось, он вот-вот упадет. Он не пытался сдерживать слезы — они беззвучно катились по осунувшимся щекам, а глаза... в них была такая бездна отчаяния, что Тэхен вынужден был отвести взгляд. Тэёна он не мог найти среди альф в зоне для потенциальных трибутов — тот затерялся в толпе, и это усилило чувство потери, словно старший из близнецов уже был вырван из его жизни. Его светлые глаза зацепились за взгляд темных глаз, которые смотрели на него с тревогой. Тэхен не позволил себе утонуть в них и отсев свои глаза в сторону, смотря в пустоту. Тем временем капитолийский омега, не замечая или намеренно игнорируя тяжелую атмосферу, с тем же воодушевлением направился ко второй стеклянной чаше. В ней было еще больше имен — альфы помещали больше своих имен в жеребьевку, чтобы получить лишнее пропитание для семьи. Он снова проделал свой ритуал выбора, вытащил бумажку и с той же театральной торжественностью вернулся к микрофону. — А нашим вторым трибутом становится... — он развернул бумажку с ликующей улыбкой, — Ким Тэён! Эти два слова обрушились на Тэхена, как рухнувшая шахта. Мир перестал существовать. Воздух застыл в легких, превратившись в лед. "Нет. Не может быть. Только не он. Только не мой маленький брат." Тэхен увидел Тэёна — тот стоял, оцепенев, среди других юных альф, которые отступили от него, как от прокаженного. Его маленькое тело сотрясалось от дрожи, а в глазах застыл первобытный ужас. Двенадцатилетний мальчик, который только начал жить. Из-за ограждения раздался душераздирающий крик — Тэрин больше не мог сдерживаться. Он рыдал в полный голос, его маленькое лицо исказилось от отчаяния и боли. Потерять сразу двух самых близких людей — это было слишком даже для жестокого мира, в котором они жили. Что-то надломилось внутри Тэхена. Сначала это были лишь беззвучные отрицания в голове: "Нет, нет, нет..."Затем они прорвались наружу, заполняя воздух его отчаянным: "Нет! Нет! НЕТ!" Он рванулся вперед, пытаясь спуститься со сцены, чтобы защитить брата, но крепкие руки миротворцев удержали его на месте. Тэён медленно, как во сне, двинулся к сцене. Каждый его шаг был пыткой для Тэхена. Он видел, как крошечные плечи брата опущены, как будто на них уже легла вся тяжесть мира. "Ему только двенадцать... он даже не успел вырасти... он ничего не видел в жизни..." Тэхен кричал, захлебываясь в собственном отчаянии. Впервые в жизни он полностью потерял контроль, не заботясь о том, как это выглядит, что подумают люди. Слезы не приходили — их место заняла первобытная паника, затопившая все его существо волной черного ужаса. Миротворцы держали его крепко, их хватка была безжалостной, стальной. Вдалеке, за оградительной лентой, папа уже не мог держаться на ногах и его поддерживали другие люди, сочувствуя горю которое обрушилось на бедную семью. Капитолийский представитель стоял с выражением растерянности. Такого поворота событий не было в его сценарии, и это выбивало его из колеи идеального шоу. Он нервно переминался с ноги на ногу, не зная, как реагировать на эту внезапную вспышку эмоций. И вдруг площадь затопила тишина. Такая абсолютная, что можно было услышать биение сердец. — Я вызываюсь добровольцем! Сильный, уверенный голос разрезал тишину, как луч света — тьму. Тэхен застыл, не веря своим ушам. Этот голос, низкий и с легкой хрипотцой, мгновенно остановил его крики. Толпа расступилась, формируя проход для высокой фигуры из сектора потенциальных трибутов. Кто-то из альф шагнул на освободившееся пространство, его плечи были расправлены, а походка уверенной. — Я вызываюсь добровольцем, — повторил незнакомец с такой непоколебимой решимостью, что никто не посмел усомниться в его решении. Высокий альфа подошел к Тэёну, который замер, глядя на него широко раскрытыми глазами, полными непонимания и зарождающейся надежды. Доброволец мягко положил руку на плечо мальчика, наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Затем легонько подтолкнул его в сторону папы, который уже тянул руки к сыну. Тэхен не мог разглядеть лицо альфы, пока тот был повернут спиной. Высокий, широкоплечий, с уверенной осанкой — фигура казалась смутно знакомой, но в тумане паники и отчаяния Тэхен не мог сосредоточиться. Только когда альфа повернулся и начал подниматься по ступеням на сцену, Тэхен наконец увидел его лицо. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с удвоенной силой. Чонгук. Его движения были плавными, уверенными, без тени страха или сомнения. Только в глубине карих глаз, когда их взгляды встретились, Тэхен увидел то, что было скрыто от всех остальных — тихую решимость и что-то еще, что он не мог или боялся расшифровать. — Какая... неожиданность! — воскликнул представитель Капитолия, быстро приходя в себя и возвращаясь к своей роли ведущего грандиозного шоу. — Это первый в истории доброволец из Двенадцатого дистрикта! Давайте поаплодируем его мужеству! Он начал энергично хлопать в ладоши, но его аплодисменты звучали одиноко и неуместно в океане молчания. Никто из жителей дистрикта не присоединился к нему — вместо этого произошло нечто удивительное. Сначала один человек, затем другой, а вскоре и все на площади подняли три пальца левой руки к губам, а затем вытянули их в сторону сцены. Этот древний жест Панема, символизирующий благодарность, восхищение и прощание с любимым, был адресован им обоим — омеге с необычной внешностью и альфе, который добровольно встал на путь самопожертвования. Растерянный представитель Капитолия, не понимающий значения этого жеста, быстро вернулся к своему сценарию: — Как же зовут нашего храброго добровольца? Чонгук сделал шаг к микрофону, его голос прозвучал твердо и ясно, наполняя пространство площади: — Чон Чонгук. Тэхен смотрел на него, и в его сердце борьба благодарности с отчаянием достигла пика. Человек, чьими мимолетными улыбками он жил годами, чье невзначай брошенное слово грел в памяти неделями, только что подписал себе смертный приговор. Ради его брата. Тэхен не мог оторвать взгляд от Чонгука, замечая детали, которые ускользали от остальных: едва уловимая дрожь сильных рук, напряжение в линии челюсти, крошечная пульсирующая жилка на шее. Альфа, казавшийся всем воплощением силы и решимости, тоже боялся. Осознание этого пронзило Тэхена внезапной волной сострадания — под внешней броней они все были просто людьми. Живыми существами из плоти и крови, с мечтами и страхами, с привязанностями и надеждами. Никто из них не родился для арены, никто не желал такой судьбы. Сейчас они стояли на краю пропасти, и шансы вернуться живыми были призрачными, как утренний туман над шахтами. Впереди — лишь короткие минуты прощания, а затем путешествие в один конец. В груди Тэхена разливалась странная смесь оцепенения и болезненной ясности. Он пытался запомнить каждую черточку родного дистрикта — сероватое небо, потемневшие от времени доски домов, даже запах угольной пыли, всегда витавший в воздухе. Всего этого он, скорее всего, больше никогда не увидит. Когда церемония закончилась, миротворцы окружили их плотным кольцом. Чужие руки подхватили Тэхена под локти, практически вынося его со сцены. Перед тем, как их увели в разные стороны, он поймал последний взгляд Чонгука — в нем читалось обещание, значение которого Тэхен боялся угадать. Мир вокруг расплывался, словно краски под дождем. Его провели через тяжелые двери Дома правосудия, по длинным коридорам с гулким эхом шагов, и втолкнули в комнату, предназначенную для последних прощаний. Тэхен сидел на краю обитого бархатом дивана — настоящего бархата, такого, который он видел только на одежде капитолийцев. Пальцы бессознательно поглаживали мягкую ткань, пока разум блуждал где-то далеко. Он смотрел в окно, не видя ничего перед собой, не чувствуя хода времени. Сколько он так просидел? Минуты? Часы? Граница между реальностью и кошмаром стиралась. Тишину прорезал резкий звук открывающейся двери. Миротворец в белоснежной форме механически произнес: — У вас десять минут. Едва он договорил, в комнату ворвались близнецы, как два маленьких урагана горя. Их лица были залиты слезами, глаза покраснели от рыданий. Они бросились к Тэхену, обвивая его руками с такой силой, словно могли удержать его в этой комнате навсегда. Тэхен крепко прижал их к себе, зарываясь лицом в мягкие детские волосы. Время замерло. "Боги, если вы есть,"— мысленно взмолился он, — "присмотрите за ними, когда меня не станет. Дайте им шанс на лучшую жизнь, чем была у меня." Запах близнецов — детский, чистый, с едва заметной ноткой дешевого мыла, которым их отмывали перед церемонией — пробивался сквозь химозный шлейф. Тэхен вдыхал его полной грудью, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти, зная, что на арене этот запах станет его единственным якорем к реальности, последней ниточкой, связывающей его с домом. Тэён, всегда старавшийся быть сильным, внезапно поднял взгляд на брата, и его маска стойкости рассыпалась. Он зарыдал, уже не сдерживаясь, с открытостью, которую обычно так тщательно скрывал. — Все хорошо, все хорошо, — прошептал Тэхен, гладя дрожащие плечи брата. Слова звучали нелепо, почти кощунственно в этой ситуации, но что еще он мог сказать? — Ты в безопасности, ты дома, тебя никто не тронет и не обидит. — Его шепот становился быстрее, словно он спешил передать все свои наставления, прежде чем время истечет. — Защищай папу и Тэрина. Ты их опора теперь, милый, слышишь? Все самое страшное уже позади. Тэрин, обычно более эмоциональный, сейчас словно оцепенел в своем горе. Он лишь крепче прижимался к Тэхену, вжимаясь в него так, будто хотел слиться с братом воедино, чтобы не отпускать его никуда. От этого молчаливого отчаяния сердце Тэхена рвалось на части. Папа стоял чуть поодаль, не решаясь подойти. Его лицо, осунувшееся и бледное, было искажено болью, которую невозможно выразить словами. Тэхен заметил, как трясутся его руки, как беззвучные слезы скатываются по впалым щекам. Тэхен видел в этих глазах всю непрожитую жизнь — все те моменты, когда они могли бы быть ближе, все несказанные слова, все упущенные возможности. Папа, переживший насилие, потерявший супруга, теперь терял и сына. Жизнь была невыносимо жестока к этому человеку, который хотел лишь любить и быть любимым. Бережно отстранив от себя всхлипывающих близнецов, Тэхен поднялся и подошел к отцу. Пустота в его взгляде сменилась решимостью. — Не бросай их, — произнес он тихо, но твердо. Это не было просьбой — это было заклинанием, которое должно было удержать их маленький мир от окончательного распада. — Ты единственное, что у них осталось. Они нуждаются в тебе больше, чем когда-либо. Береги их... и береги себя. Его папа смотрел в глаза сына — эти удивительные голубые глаза, унаследованные от человека, причинившего столько боли, но в которых всегда светилась душа, не знавшая ни капли жестокости. Сейчас эти глаза были полны страха, но в их глубине пряталась и безграничная любовь. — Я обещаю, солнышко, — произнес папа с нежностью, которую Тэхен не слышал с раннего детства. Детское прозвище, почти забытое, сейчас звучало как благословение. — Я люблю тебя. Пожалуйста... — его голос дрогнул, — вернись к нам. Тэхен почувствовал, как что-то теплое и светлое разливается в груди, вытесняя холод страха. Любовь — единственное чувство, которое могло противостоять ужасу предстоящих испытаний. — Я постараюсь, — ответил он, и в его словах было больше искренности, чем он ожидал от себя. Глубоко внутри, за пределами разумных расчетов, шансов и вероятностей, зародилась маленькая искра надежды. Не на победу — это было бы слишком самонадеянно. Но на то, что даже на арене он сможет сохранить себя, свою человечность, свою способность любить. Сквозь туман слез Тэхен заметил, как дверь приоткрылась, и миротворец без слов показал, что время истекает. Последние мгновения — и все, что они не успели друг другу сказать, останется несказанным навсегда.