Те, кого не выбирают

***

      В карманах уже который день шуршат фантики от жвачек — острые края слегка царапают кожу сквозь ткань штанины, вызывая едва ощутимый дискомфорт. Их пора бы выкинуть, но Лестеру спокойнее, когда он может мять бумагу, перебирая её пальцами в периоды волнения.       Он выставляет плечо, пропуская торопящегося парня, и идёт дальше сквозь толпу. Лица вокруг стерты одним настроением — вечерняя усталость. Все тянутся к одной цели: упасть в постель. Закрыть глаза, только чтобы через секунду снова открыть их под противный вой будильника в шесть утра.       И так по кругу. Сансара.       Он широко зевает. Глаза слезятся, заставляя его моргнуть и тряхнуть головой. Волосы лезут в лицо, мешая уже пятнадцать минут, но он упрямо не откидывает их назад и задумчиво хмыкает, уже забывая, когда красился в последний раз. Корни натуральных каштановых уже давно отросли, но выглядят нормально в сочетании с ненатуральными рыжими. Поэтому он пропустит очередной месяц покраски и оставит деньги на еду, и, возможно, сигариллы.       Машины гудят, автобусы противного горчичного оттенка едут мимо. Светофор горит зелёным оставшиеся пять секунд, и Лестер перебегает дорогу, успевая в последний момент оказаться на другой стороне. Слышит ворчание пожилой старушки насчёт того, какая молодёжь нынче неосторожная, и хмыкает, уходя дальше.       Телефон в кармане звенит. Лестер достаёт его и смотрит в экран.       «Мама».       Четыре буквы. Обычное слово. И столько боли.       Он отвечает на звонок и подносит телефон к уху, убирая изо рта почти потухший табачный цилиндр, как будто мать может его увидеть даже сейчас.       — Да, мам.       — Зайди в магазин, купи корм кошке и отцу пива.       — Хорошо.       Слышится гудок. Он идёт даже дольше по секундам, чем сам разговор, и Лестер криво усмехается.       Дорога от школы до дома должна занимать десять минут. Максимум пятнадцать. Он идёт все двадцать семь с половиной, не считая магазина, и не жалеет об этом. Если бы не алкоголь для отца, его пропажи бы даже не заметили.       Дальше всё на автомате: докуривает быстро, выкидывает окурок в мусорку, толкает дверь. Колокольчик в магазине на заправке возле дома звенит до жути знакомо и противно. Слегка морщась, Лестер проходит в крайний отсек, берёт несколько банок пива из холодильника, обращая внимание на новый комикс по «Мстителям» на витрине, но проходит мимо и идёт между полок с кошачьим кормом, взяв тот, что подороже.       Приходит на кассу. Мило улыбается парню, у которого на лице, как и, в прочем, всегда, написано одно: тошнотворная усталость.       — Паспорт.       — Да ладно вам, я уже столько лет тут всё покупаю.       — Извини, парень. Паспорт.       Лестер замечает краем глаза подошедшего к этой кассе первого покупателя, второго… Мысленно чертыхается и достаёт телефон из кармана. Он ненавидит так делать, но приходится. Быстро тыкает по экрану пальцем и набирает мать. Четыре гудка и недовольный, уставший голос:       — Что?       — Ты на громкой. Я в магазине.       — А, — она почти сразу же меняет тон. — Здравствуйте, это Карен. Продайте, пожалуйста, моему балбесу алкоголь. Сама пока прийти не могу, занята.       Щеки теплеют. Он прикрывает глаза либо чтобы спрятаться, либо успокоиться. Ему даже не надо говорить это вслух, в этой ситуации по лицу всегда всё понятно.       Кассир устало выдыхает и пробивает пиво. В его взгляде читается желание как следует выспаться, и, вероятно, похрустеть чипсами перед телевизором. Лестер его понимает. Отключает звонок и быстро говорит:       — Еще пару штук Уайт Оул Черри.       — Тоже для матери?       — Конечно.       И плевать, что от него пахнет табаком. Плевать на тех уже четырёх людей, скопившихся в очереди. Только шея почему-то чешется, и потирает он её как-то неловко для того, кому на самом деле всё равно.       Лестер торопливо запихивает покупки в рюкзак. Пальцы дрожат, цепляются за ткань, будто назло. Замок, конечно, заклинивает — именно сейчас, когда хочется исчезнуть как можно быстрее. Мысленно ругаясь, Лестер вытаскивает карту из кармана и прикладывает её к терминалу. Тихо выдыхает от облегчения, когда оплата проходит с первого раза, и, схватив так и не застегнувшийся до конца рюкзак, выскакивает из магазина, подальше от осуждающих лиц.       Свет от вечернего города слишком яркий, пусть даже на заправке. Он прищуривается, перебегает дорогу на оживленную улицу и отходит к стене, чтобы не загораживать проход. Вокруг всё та же суета: разговоры людей, шум машин, и мелодичная скрипка какого-то городского музыканта в соседнем переулке, заглушаемая гудком торопившегося желтого такси. Ничего не изменилось за эти десять минут.       Рюкзак тянет руку вниз. Лестер поднимает его выше, и одна из банок пива вываливается наружу.       — Блять!       Успев поймать алкоголь в последний момент, он раздраженно садится на корточки возле стены и запихивает банку на дно рюкзака, прямо под школьный айпад. Туда же отправляет вторую. Сверху аккуратно кладет кошачий корм и с хмуростью натягивает молнию до конца, даже не удивляясь, когда в этот раз она поддается легко.       Горло чуть сжимает от страха, когда перед глазами начинают проноситься отрывки того, какой скандал был в прошлый раз из-за одной разбитой банки.       С шумным вздохом поднявшись на ноги, Лестер закидывает рюкзак на плечо и достает телефон из кармана, надевая спутанные наушники и включая музыку на полную громкость. Заряд почти упал. Пришлось ускориться, потому что без музыки было уже бесполезно тусоваться на улице. В конце концов, нужно было хотя бы сделать вид перед соседями, что он иногда появляется дома.       Лестер идёт медленно, почти машинально, возвращаясь в тюремную камеру после того, как ему разрешили немного пройтись по территории. Лужи расплескиваются под подошвой его обуви, и всё вокруг кажется чуть тише, чем нужно. Город впадает в такое же уныние, как и он.       Пальцы нервно перебирают треки. Один слишком громкий, другой — слишком медленный, третий — напоминает о том, о чём думать не хотелось. Останавливается на чём-то с глухим битом, в котором можно утопить мысли, если постараться. Какой-то фонк, кажется.       Наушники периодически трещат. Он раздраженно крутит провод вокруг телефона, настраивая звук, и смотрит на экран — проценты активно ползут вниз. Цокнув языком, засовывает гаджет обратно в карман, как будто тот виноват в том, что тишина снова приближается.       Поворот к дому. Окно на третьем этаже открыто — это их. Дешевый район с дешевыми квартирами. Всё так, как должно быть.       Пальцы автоматически делают музыку на минимум. Изнутри доносится знакомый голос из рекламы Макдональдса и резкий скрежет старого дивана. Лестер знает, что с улицы этого не может быть слышно из-за шума, но его воображение слишком хорошее, чтобы суметь представить знакомые годами звуки.       Он заходит в подъезд, поднимаясь по лестничной площадке, и перешагивает чей-то мусор. Телефон садится и тихая музыка обрывается, так и не успев дойти до самого классного момента. Сразу становится хорошо слышно завывание попсовых песен из квартиры слева, и к этому добавляется противный запах сгоревшей рыбы с этажа выше, будто и без того в подъезде не воняет какой-то хренью.       На втором пролёте его замедляет скрип полиэтилена и глухие голоса. Лестер с раздражением останавливается и поднимает глаза. Посреди лестницы стоят коробки, чемоданы, и вазы с цветами. Кто-то переезжает. Просто супер.       Рядом с коробками стоит невысокая женщина средних лет со слегка выбеленной кожей, сочетавшейся с черными волосами и редкой прозрачной сединой, собранными в хвост. Она держит в руках электрический чайник и параллельно отчитывает трех своих детей, прыгающих по лестницам. Лестер на секунду приглядывается: два близнеца лет одиннадцати, похожих на неё, и любопытная девчонка лет девяти, которая висит на перилах и смотрит вниз, пока её пушистые каштановые волосы цепляются за горло футболки. Глаза пронзительно темные. Опять же, как у этой женщины.       — Натан, Нейт, хватит прыгать по лестницам! Нанна, уйди с перил! Боже мой, а ну соберитесь! Все! Где Ноэль?       — Она машину паркует вместе с дедушкой.       — А Ноа?       — Сзади.       Женщина подпрыгивает от голоса позади и драматично хватается за сердце. С шумным вдохом слегка прикрикивает, но не от злости, а от неожиданности.       — Не пугай так!       Лестер тихо хмыкает, оставаясь в тени. Поворачивает голову назад, замечая парня с почти угольно-черными волосами и в очках с квадратной оправой. Тот проходит мимо него, бросив быстрый взгляд темных глаз из-под стекла в его сторону, и перешагивает коробки с надписью «Хрупкое», уходя, по всей видимости, к матери. Лестер безучастно и незаметно проскальзывает между вещами, поднимаясь выше, отдаленно слышав голоса:       — Не пугаю. Кто это? — Голос легкий, почти незаинтересованный, уже сломавшийся от переходного возраста и ставший ниже.       — Сосед, видимо.       — Окей. Папа сказал, что нашел твое колье на дне коробки с документами.       — О, ну слава Богу, я уже думала, что потеряла его, а оно так дорого стоит, я его как раз продать хотела. — Женщина облегченно выдохнула, и по голосу слышалось: улыбалась. — Так, возьми Нанну и проследи, чтобы твои младшие братья не поломали себе ничего. Я пока ключи поищу в сумке…       Он поднимается чуть выше, забывая про новых соседей. Они слишком шумные, слишком активные. Слишком…слишком. Ему такое никогда не нравилось, и он даже не понимает, зачем потратил лишнюю минуту на то, чтобы просто понаблюдать.       Или понимает, но признаваться не хочет. Завидует.       Подходя к выцветшему коврику для ног, который когда-то был голубого цвета, Лестер небрежно вытирает об него уже испачканную подошву чёрных Конверсов, и достает ключи из кармана, тихо вставляя их в замочную скважину: если отец спит, будить его совершенно не хотелось.       Дверь предательски скрипит, как и всегда. Он с опаской тенью входит внутрь и прикрывает её, делая несколько оборотов ключами, оставляя их в замке. Не включая свет, снимает обувь, и бесшумно проходит на кухню мимо гостиной. Мать не отрывает взгляда от телевизора. Отец храпит в спальне, где они уже давно не спят вместе.       Без слов пройдя на кухню, Лестер тихо открывает холодильник и ставит банки с пивом на полку так, чтобы они не соприкасались и не звенели. Достаёт корм для кошки и выгребает горсть рукой, поднося ладонь как можно ближе к розовой миске, тихо насыпая его на дно. Кошка прибегает через несколько секунд — пушистая трёхцветная, которую Лестер подобрал на улице почти три года назад, отказываясь от подарка на своё пятнадцатилетие, лишь бы оставить её. К удивлению, разрешили. Когда-то мать даже говорила, что Вишня — имя он выбрал сам, когда бегал от соседей, пока воровал вишню, и нашел её под одним из кустов — может принести счастье в дом. Счастье кошка не принесла, но её вины тут, конечно, не было.       Он устало встает и поднимает взгляд к желтой лампочке. Та постепенно тускнеет, готовясь лопнуть от напряжения. Даже она не выдерживает того, что происходит дома. Изнемождённо протирая глаза костяшками, слегка надавливая ими на веки, Лестер тихо вздыхает и поворачивается, тут же вздрагивая, когда видит в проходе мать со сложенными руками и как всегда холодным взглядом. Её сильно поседевшие в корнях каштановые волосы собраны в небрежную слабую косу, и несколько прядей некрасиво свисают у лица. Лестер берет себя в руки и выпрямляется. Слышит глухой, уставший шепот:       — Чек где?       — Забыл.       — Забыл он… — Она закатывает глаза с иронией. — Опять отраву себе покупал? Воняет на всю квартиру. Еще и запах выбрал этот противный…то ли вишневый, то ли табачный.       Мать садится за стол и смотрит на него испытующе: в халате, с пультом от телевизора в руке. Он работает даже сквозь стены — звуки шоу пробиваются из комнаты и рвут воздух.       Лестер бесшумно фыркает. Говорит тихо, напряженно:       — Запах как запах. А насчет денег… Тебе те лишние пара долларов дорогу в светлое будущее не оформят. Тем более там с моих накопленных было.       Мать усмехается. Горько. Рефлекторно нажимает на кнопку на пульте, будто хочет переключить канал.       — Ты с утра уже язвить начал или после первой своей затяжки?       — Мой табак к моему отношению к тебе никак не относятся. И да, с утра я был нормальным.       Пауза. Она поворачивается к нему. Взгляд у неё не злой. Просто… пустой. В ней давно закончились слова, и осталась только функция: жить, есть, смотреть телевизор, где всё хорошо, и жаловаться на жизнь, где всё плохо.       — Ты когда-нибудь начнёшь говорить нормально? Без этих своих фразочек?       — А ты когда-нибудь начнёшь слушать, а не ждать, пока я замолчу?       Она хмыкает. Смотрит мимо него.       — Ты стал таким… отцом своим стал. Всё время недоволен, всё время с претензиями.       Лестера эти обвинения бьют под дых: он ненавидит это сравнение. Ни с её уст, ни с кого-либо еще. Он презирает отца так сильно, что даже в порыве покрасил волосы, чтобы, глядя в зеркало, не видеть в себе его. От злости руки сжимаются в кулак, но слова выходят безжизненно. Окончательно. Правдиво.       — А ты стала никем.       Пульт дрожит в её пальцах. Не потому что испугалась. Просто давно не слышала, чтобы с ней говорили честно.       — Уходи из кухни, — говорит она глухо. — Не могу на тебя смотреть.       — Я живу тут, если ты забыла. В этой вонючей коробке, где стены слушают лучше, чем ты.       — Это мой дом.       — А я в нём кто? Слуга? Курьер? Ушёл бы, и никто бы не заметил.       Она бросает пульт на стол. Словно это — единственный способ ударить.       — Никто тебя не держит.       Он кивает. Молча. На лице ничего — ни злости, ни слёз. Только усталость от повторения.       — Вот и запомню.       Без слов взяв Вишню на руки, Лестер покидает кухню и скрывается в своей комнате, бесшумно закрывая дверь.       В этом маленьком гнилом пространстве до тошноты спокойно. Положив кошку на кровать, он садится рядом и рефлекторно гладит её по шерсти, ощущая какое-то фантомное чувство безопасности от этой мягкости под пальцами.       В комнате как всегда бардак: одежда лежит горой на деревянном стуле, на столе — четыре кружки с чайным налетом, зато пепельница на подоконнике всегда чистая. В конце концов, Лестер меняет её каждый день.       Он достает севший телефон из кармана и тянется к розетке, поставив его на зарядку. Падает спиной на кровать, тяжело выдохнув, и смотрит на потолок: тонкая, едва заметная трещина ползёт по краю, словно паутинка. Того, глядишь, разрастется. За окном проезжают машины. Свет от фар отражается по всей комнате, на секунду освещая её и снова загашая. Вишня ложится к нему на живот, сворачиваясь клубочком, и тихо мурлыкает, пока он чешет её под подбородком и прикрывает глаза.       Голова тяжёлая от мыслей. Игнорируя голод, Лестер расслабляется на мягкой подушке, и, под мурлыканье кошки, медленно проваливается в сон с одной и той же мыслью:       «Изменится ли что-то завтра?»

***

      Ночь встречает его пьяным криком:       — Какого черта он спит, когда у отца сил нет, чтобы в магазин сходить?!       Вишня спрыгивает с живота и забивается под кровать. Лестер моментально просыпается, сонно моргая глазами и потирая их ладонями, чувствуя нарастающую тревогу от отсутствия тепла кошки и приближающихся криков отца. Руки инстинктивно хватают телефон с зарядки и прячут его во внутренний карман кофты вместе с сигариллами и зажигалкой.       Когда отец врывается в комнату, он садится «солдатиком» и смотрит на него загнанно, даже не понимая этого. Знает, что не увидит в туманном от алкоголя взгляде сочувствия, но пытается. Всегда пытался.       — Он уже не спит. Выспался, а, сученыш?       Отца шатает. Он делает шаг к нему, удерживая в руках пиво, но не удерживая себя на ногах. Банка едва не выпадает, но тот ловит её, издавая при этом звук, будто победил в битве. Победа, правда, в том, что ничего не пролил на ковер.       Лестер не отвечает. Знает — если молчать, шанс выйти целым будет больше. Натягивает маску равнодушия, но внутри всё тянет сжаться в комок, как кошка под кроватью.       — Я тебя спрашиваю, — голос поднимается. — Говорить разучился?       — Нет, — хрипло говорит он. — Просто уйди. Я устал.       — А я, значит, не устал, да? — Отец смеётся. Злобно. Громко. Потом резко замирает. — Ты мне как мать вякать начал. Она тоже устала, видишь ли. От меня. От жизни. А не охренели ли вы оба, а?       Он подходит ближе. Лестер мысленно благодарит себя за то, что не включил свет — так его дрожь менее заметна. Менее заметны трясущиеся ноги, которые пытаются спрятать начавшую вылезать из-под кровати Вишню.       Отец делает шаг вперёд, потом еще один. Останавливается, шатаясь, на расстоянии вытянутой руки. Ощущается запах дешёвого пива, прокуренной футболки и усталости, которая почему-то пахнет бензином и холодным металлом.       — Думаешь, ты лучше? — рычит он. — На мать огрызаешься. Домой непонятно во сколько приходишь. Деньги на свою хрень тратишь. Гадёныш.       Лестер поджимает губы. Мать снова нажаловалась, выставляя его в самом хреновом свете. Дура. Себе же хуже сделала, он ведь пойдёт к ней после этого.       — Я тратил свои деньги.       — Ничего «твоего» в этом доме нет и не будет, — рявкает отец. — Лишние деньги появились? Проваливай в магазин и покупай еду для дома.       — Это твоя забота!       Он мысленно чертыхается: не выдержал. Зажмуривается ровно в тот момент, когда по щеке прилетает пощечина. Его рефлекторно ведет в бок и он хватается за край кровати, чувствуя нарастающее жжение на левой стороне лица, подкрепляемое болью, и ощущает, как глаз с той же стороны начинает слезиться — мизинец отца прошелся по слизистой, а тот даже не заметил.       — Неблагодарный. Ещё раз откроешь свой рот — получишь так, что завтра не встанешь.       Лестер знает, что откроет. Не сразу, сначала будет терпеть, накапливать, а потом взорвется и снова нагрубит. Но пока его голова кружится, а холодная дрожащая ладонь прижимается к горевшей, покрасневшей щеке, он молчит. Чтобы не сделать хуже. Что бы просто пережить…       — Ты такой же жалкий, как мать…       Лестер дышит тихо, но глубоко. В носу предательски щиплет, а тремор становится сильнее, но приходится держаться. Потому что слёзы тоже приведут к боли.       Он проводит языком по кровоточащей губе. Пальцами цепляется за смятую простыню, чтобы просто найти опору и поддержку. Не физическую. Эмоциональную. Знает, что, если уйдет сейчас, Вишня может пострадать, поэтому терпит. Выглядит, может, жалко, но терпит. Кошку жаль еще больше…       На губах даже появляется незаметная улыбка, — только с правой стороны, ведь уголки губ слева пульсируют и болят после удара, — Лестер знает, что это от подступающей истерики. Он бы в здравом уме не начал улыбаться такому, просто с иронией стал вспоминать, как оба родителя видят в нем отголоски своих собственных недостатков. Мать — отца, а отец — мать. Идиоты.       — Молчишь? Правильно.              Отец громко харкается. Небрежно вытирает руку об заляпанные в пиве и жире от вареной колбасы штаны, и на шатающихся ногах разворачивается, пиная стул ногой. Тот с грохотом падает на пол и куча одежды на нем разлетается в стороны.       — Прибери тут. Живёшь как в свинарнике, позорище.       Лестер не отвечает. С злорадством хочет отметить, что вся их квартира и жильцы в ней — кроме кошки — свиньи, но выбирает снова молчать. Потому что виски гудят от удара, потому что отец сейчас уйдет и ляжет спать и всё снова станет спокойно.       Дверь захлопывается с громким ударом, какой Лестер себе никогда не позволяет, а после наступает тишина. Обречённая, но, в конце концов, долгожданная. Ноги сами подкашиваются. Колени упираются в твердую поверхность паркета, а лицо утыкается в матрас. Слёз нет. Дрожь и страх — да. Он кусает простыню до дискомфорта в челюсти, и мысли его наполняются гневом: на себя, на мать, на отца, на мир. На всех…       Пушистый хвост гладит его по ноге. Лестер замирает, а через секунду делает глубокий вдох, отпускает простыню и выпрямляется. Проводит руками по спутанным волосам и смотрит вниз. Вишня осторожно выглядывает из-под кровати. Её оттопыренные ушки загибаются из-за висевшей по краям простыни, и легкая улыбка появляется на разбитых губах Лестера. Он тихо шипит от боли, слегка морщась. Придерживая голову одной рукой, другой ловко возвращает кошачьи уши на прежнее место и шепчет:       — Всё хорошо. Всё уже закончилось.       Вишня тихо, успокаивающе мурчит. Он садится на пол, берет её на руки и прижимает к себе. Прикрывает глаза, медленно перебирая пушистую разноцветную шерсть между пальцами, и ощущает эту тихую, тупую боль в груди. Желание закурить становится больше, и он кладёт кошку на кровать, устраивая ей место помягче, выжидает около пятнадцати минут и идет к выходу, бесшумно выскальзывая из комнаты в коридор. Слышит храп отца. Как и думал, тот уже спит.       Лестер напрягает всё тело и очень медленно поворачивает ключ в замочной скважине. Тот щелкает в первый раз слишком громко для этой тишины, и тут же получает в свою сторону проклятья. Второй раз выходит тише, но всё равно шумно.       Он подталкивает дверь и та открывается, освещая тонкой дорожкой бледного света темный коридор в квартире. Секунда — и дверь уже закрыта, а он стоит в подъезде и прижимает лоб к выбеленной стене, делая тихий, но глубокий вдох. Руки потряхивает. То ли всё ещё от удара, то ли от нехватки никотина в крови.       В голове снова этот громкий рой мыслей об обречённости и смысле. Подушечки пальцев постукивают по штанинам, и Лестер ровно пятьдесят семь секунд прислушивается к тишине за дверью, чтобы понять, что никто не идёт за ним. Отталкивается от стены машинально, словно в прострации. Стирает со лба побелку рукавом кофты и спускается по лестнице вниз, ко второму пролёту, где обычно курит. Думает о том, как сейчас затянется этим противным табаком, чей вкус спасет только легкий аромат вишни, и, глядя в никуда, слегка шатаясь идет вниз, задерживая ногу на весу на крохотную, но при этом как-то особо ощутимую секунду на каждой ступеньке.       Однако планы нарушаются тихим звуком чирканья карандаша по бумаге в самом низу, и он поднимает голову, замирая с этой ногой в воздухе, когда видит парня, что сидит на полу, держав в зубах фонарик, которым подсвечивает свой блокнот. Не сразу, но Лестер узнает его — новый сосед со второго этажа. Как же его… Ноэ?.. Ноа?.. Да, кажется, Ноа.       Проходит секунда, вторая, и только потом Лестер ставит ногу на следующую ступеньку, выдыхая шумно даже для себя. Не раздражённо. Именно шумно, чтобы этот Ноа знал, что он тут. Но тот его не замечает. Или предпочитает делать вид, продолжая упорно водить карандашом по бумаге. Медленно, сосредоточенно и упрямо. Фонарик всё так же между зубов, щёки слегка втянуты, и легкий голубоватый свет градиентом ложится на его лицо.       Это завораживает и раздражает одновременно: Ноа чист. У Ноа нет побоев на лице и маленьких шрамов под нижней губой. Бледная кожа, только заметная родинка на левой стороне подбородка и мешки под глазами от недосыпов делают его не фарфоровой куклой, а живым человеком. Ну и редкие складочки между бровей.       Лестер садится на четвертую ступеньку. Прислоняется головой к стене, зная, что будет отмывать волосы от побелки, но плюет на неё сейчас. Отвлекается от Ноа на подъезд — вечером на этаже проводили уборку и пахло химозным порошком и мылом. Запах сгоревшей рыбы так и не пропал, но мнимое ощущение чистоты всегда заставляло бабушек с первых этажей прекращать ворчать.       Он достает старую пачку сигарилл из внутреннего кармана. Ногтем поддевает крышку и ловким, привычным движением вытаскивает одну штуку, притягивая её ко рту и зажимая губами цилиндр. Хватает зажигалку, которая лежала на месте уже давно отсутствующих коротких свертков. Щёлкает и закуривает, краем глаза замечая, как Ноа вздрагивает. То ли от резкой оранжевой вспышки, то ли от звука. Может вообще от запаха…       Табачно-вишневый аромат наполняет площадку. Тишина нарушается медленными затяжками и чиркающим по бумаге карандашом. Каждый из них сидит в своем углу и со своими проблемами. Один — с отравляющим дымом в лёгких, рефлекторно поглаживающий красную щеку. Второй — в своем мире, с блокнотом на коленях, который часто съезжал вниз и приходилось поправлять. Ни одного слова. Лишь молчание, которое будто и давит, а будто дает облегчение.       В какой-то момент — когда конкретно, Лестер сам не понимает — он замечает на Ноа графитовый свитер, на котором, если приглядеться, благодаря фонарику можно разглядеть полосы от цветных ручек и редкие катышки. Может, от времени износился. Может, передался по наследству…       В любом случае выглядит до безобразия по-домашнему. И это, к сожалению, бесит.       Сигарилла быстро догорает. Лестер оглядывается и тянет руку на вторую ступеньку, взяв оттуда уже привычную железную банку, которая когда-то служила консервой. Он стряхивает пепел в неё и ненароком ловит себя на мысли, что ему на мгновенье любопытно, что же рисует незнакомец. О чем он думает.       Молчание нарушать не хочется. Даже если будет некомфортно, первым он не заговорит. Да и смысла не видит — Ноа поглощен в свой мир. Лестер — в свой. Равновесие установлено.       Докурив в тишине, Лестер тушит окурок о крышку железной банки и выкидывает в пепельницу. Банку ставит обратно на вторую ступень и поднимается на ноги, слегка морщась от хруста в коленях. Разминает суставы — не понятно для чего — и поворачивается наверх. Лишь на секунду бросает последний взгляд на незнакомца и ощущает липкость в груди. Он смотрит в ответ. Без любопытства или раздражения, просто анализирует. Будто запоминает его, чтобы перенести набросок в свой блокнот.       Лестер делает шаг назад. Разворачивается. Разрывает взгляд и поднимается по пролёту наверх. Перешагивает сразу через две ступеньки — не потому, что хочет быстрее оказаться дома, а потому что хочет сбежать от чего-то чужого. Незнакомого.       Во рту вяжет. Он думает, что от табака, но потом одергивает себя сам: нет, не из-за него. Из-за взгляда Ноа. Пустого, но при этом ощутимо оценивающего. И ему снова стыдно до легкого гнева за то, что он такой. За то, что даже находясь в тени его видят.       Дверь тихо скрипит. Лестер закрывает её бесшумно, но быстро, и проскальзывает в свою комнату тенью. Вишня спит на кровати, свернувшись в клубочек, находясь в своем спокойном мире. Руки автоматически поднимают упавший стул и запихивают всю разбросанную по полу одежду в шкаф. Лестер садится, тупо уставившись в окно, и слишком тревожно, даже панически быстро думает:       Его не видели никогда, когда этого хотелось. Но замечали всегда, когда тянуло спрятаться…