Те, кого не выбирают

***

      Пустой кабинет снова пахнет старым деревом и лаком для инструментов. За стенами отчётливо слышны голоса уходящих преподавателей, хотя за окнами до сих пор светит вечернее солнце. Музыкальная школа почти пуста. Последние ученики уже покидают здание, но Лука этого даже не замечает.       Скрипка подрагивает в некрепких пальцах.       Смычок двигается плавно, пока мелодия разливается по кабинету вязкой тоской. Лука сидит на самом краю стула чуть сгорбившись, прижимая инструмент к плечу так бережно, словно тот мог сломаться от одного неверного движения.       Музыка вместе с ним с самого детства. Была и гитара, и пианино. Пару лет назад он взглянул и на скрипку, и что-то именно в ней запало в душу сильнее всего. Может, потому что бабушке нравилось…       Последняя нота растворяется в воздухе, но Лука не останавливается сразу. Смычок ещё пару секунд скользит по струнам, превращаясь в едва слышимое звучание. Он знает, что уже ошибся в аккорде, но в тишине оставаться ему не хочется.       Потому что в голове сразу звучит чужой голос.       «Трус.»       Пальцы дёргаются. Смычок срывается, резко резанув по струнам неприятным свистом, и Лука вздрагивает и зажмуривается, чувствуя, как по спине бегут мерзкие мурашки.       Глупый Гван.       Даже спустя столько времени его слова продолжают резать сердце на куски. Эти чёртовы высокомерные слова…       «Ты всё время был им. Друзей не ценил и у бабули своей под юбкой прятался. Всегда был и-де-аль-ным примером. Потому что ты тру-ус, блондинчик. Трус, который живёт в своём убежище и боится высунуть голову из норки.»       Перед глазами моментально вспыхивает серый подъезд, кровь на губе Лестера, собственное сбившееся дыхание и это ужасное:       «Л-Лука… Помоги…»       Он резко выдыхает и опускает скрипку, сжимая гриф так сильно, что бледнеют костяшки. Проводит ладонью по лицу, пытаясь прогнать воспоминания, но те уже снова яркими вспышками мелькают в голове.       Он ненавидит себя за это. Ненавидит за то, что не может отпустить. Как же ему хочется просто изолироваться от всего этого, уехать подальше и ни о чём не вспоминать. Выжжечь вину в душе и жить дальше, как делают это те, кому всё равно на других.       Но Лука не может. Он — не они. И ему слишком плохо от этого.       Телефон вибрирует так внезапно, что он едва не роняет смычок, успевая подхватить его в последний момент. Судорожно выдыхает и достаёт его из кармана. На экране высвечивается фотография бабушки.       Лука смотрит на неё пару секунд, прежде чем ответить. Быстро натягивает привычную улыбку, хотя в кабинете никого нет и видеть её всё равно некому.       — Да, бабуль?       — Лука, ты ещё на скрипке? — голос у неё уставший, но мягкий. — Уже почти шесть. У тебя через два часа веб-дизайн, не забудь поесть перед занятиями.       — Не забуду, — тихо отвечает он, глядя на своё искажённое отражение в глянцевых коричневых ботинках. — Я скоро поеду.       — И таблетки выпей. Ты опять весь день на ногах, давление подскочет.       Ему хочется тяжело вздохнуть и сказать, что с давлением всё в порядке, но он чувствует, как начинают тяжелеть и гореть ноги, и понимает, что бабушка права. Вновь.       — Хорошо.       На несколько секунд повисает тишина. Он мысленно ругает себя за тихую обречённость в голосе, и тут же слышит:       — Золотко, у тебя всё нормально?       Что-то болезненно сжимается внутри, но он тут же улыбается шире, предав голосу наигранную радость.       — Всё хорошо, бабуль.       Ложь звучит слишком легко. Привычно ложится на язык и ждёт своей очереди на новый вылет.       Бабушка вздыхает с тяжестью, но всё же мягко говорит:       — Ладно. Будь осторожен.       — Конечно, бабуль. Люблю тебя.       Как только звонок заканчивается, улыбка медленно исчезает с его лица.       Кабинет снова погружается в тишину. Только лампы на потолке тихо гудят и немного пощёлкивают.       Лука опускает взгляд на телефон и машинально открывает расписание. Черно-белые строчки заполняют весь экран заметок, и он читает каждый пункт:

Репетитор по информатике в выходные.

Подготовка к экзаменам.

Благотворительный комитет школы.

Французский.

Музыка.

Веб-дизайн.

      Почти каждый час занят чем-то полезным. Чем-то правильным. Но от количества строк вдруг начинает мутить даже сильнее, чем от осознания постоянной жизни в таком режиме.       Лука тяжело сглатывает и чувствует, как знакомая слабость разливается по телу. Голова начинает кружиться.       Он быстро роется в сумке дрожащими руками, достаёт маленький пластиковый контейнер и высыпает таблетки на ладонь, закидывая в рот. Те тут же рассыпаются и горчат на языке. Он морщится и запивает их остатками воды из бутылки.       Несколько секунд просто сидит, опустив голову. Дышит раз, другой. До тех пор, пока сердце наконец не перестаёт колотиться так сильно.       Он из кожи вон рвётся ради того, чтобы быть лучшим. Быть гордостью, первым местом везде. Значит, надо продолжать. Ради бабушки. Ради собственного будущего.       Глубоко вздохнув напоследок, Лука поднимается. Берёт тряпку, начиная протирать скрипку, прежде чем бережно сложить её в кейс. Двигает стул на место, и только после выходит.       Ему навстречу идут два преподавателя. Он улыбается им машинально, хотя те даже не смотрят на него, занятые разговором.       Улыбка застывает маской. Лука потирает шею и смотрит в пол, спускаясь вниз по лестнице. Ему всегда было интересно, ради чего он старается? Ради кого?..       Он сглатывает и шепчет себе под нос:       — Ради себя?..       Но ответ выходит неуверенным и странно звучащим на языке. Он занимается тем, что любит, да. Бабушка же разрешила выбрать то, что ему нравится.       Так почему паршиво на душе…       Где-то в глубине школы вдруг раздаются тихие ноты пианино, и Лука останавливается, напрягая слух.       — Разве пианисты не в среду занимаются? — продолжает рассуждать он вслух.       Лука улавливает меланхолию в звуке. Тихую, незаметную. До очевидности спокойную и будто привычную. И ему почему-то сильно хочется послушать её поближе.       Он не замечает, как сворачвивает в сторону зала с клавишными. Как сильнее сжимает кейс со скрипкой в руке и осторожно двигается навстречу музыке.       Она становится всё громче с каждым шагом. Не стараясь впечатлить сложностью или скоростью. Наоборот — звучит удивительно искренне. Каждая нота ложится именно туда, где ей и было место. И Лука заслушивается.       Он останавливается у открытой двери, осторожно заглядывая внутрь.       Вечернее солнце, просачиваясь сквозь высокие окна, длинными золотистыми полосами ложится на пол и стены зала. Освещает клавиши и кубки с достижениями на полках.       А за самим инструментом сидит знакомая фигура.       Тёмные короткие волосы, идеальная осанка, бордовое вязаное платье и жилет поверх — все в ней выдаваёт Ноэль. И лишь пальцы, красиво двигающиеся по пианино, вызывают новые эмоции от девушки.       Всё её внимание принадлежит музыке. Пальцы легко скользят по клавишам, то практически невесомо касаясь их, то неожиданно с силой вдавливая аккорды, вместе с ними выплёскивая что-то спрятанное внутри.       Лука замирает. Он никогда раньше не видел, чтобы кто-то играл именно так. Без желания понравиться окружающим, страха ошибиться и стремления быть идеальным.       Дыхание почти не слышно.       Мелодия медленно разрастается, становясь объемнее. В ней нет отчаяния. Скорее, усталость. Тихая, взрослая тоска человека, который слишком давно привык справляться со всем самостоятельно.       Лука смотрит на Ноэль со стороны. Ноа много рассказывал про неё. Про то, как она помогает, как он её ценит, как старается не подставлять.       А кем была сама Ноэль? Сейчас, без этой маски, она кажется другой. Человеком, скрывающим в себе много всего сразу, но не имеющим право показать это. И Лука её понимает. Как может, но понимает.       Он осторожно перекладывает кейс из одной руки в другую, боясь сделать лишний шум. Кажется, если сейчас скрипнет половица, эта хрупкая атмосфера рассыплется.       Взгляд его даже издалека задерживается на парапете с нотами. Они исписаны ярко-красным карандашом и крупными буквами. И он приглядывается. Делает незаметный шаг ближе и читает ровную, почти калиграфичную, но резкую в своей спешке пометку:       «Играть мягче.»       Лука мельком улыбается. Почему-то эта маленькая пометка показалась ему удивительно человеческой. Совсем не такой, как бесконечные идеально выверенные конспекты, которыми были заполнены его собственные тетради.       Когда последние аккорды растворяются в тишине кабинета, Лука замирает окончательно. Сделать шаг — значит выдать себя. Но и на месте стоять — сделать то же самое.       Он нервно мнётся на месте и смотрит на неё. Ноэль же ещё несколько секунд сидит неподвижно, положив ладони на клавиши и прикрыв глаза, будто выходя из музыкального транса.       А после медленно поворачивает голову к двери, и их взгляды встречаются.       На её лице не появляется ни удивление, ни раздражения. Только спокойная улыбка.       — Теперь понимаю, почему Ноа с тобой дружит, — говорит она с лёгкой смешинкой в голосе. — Он обычно так же любит в дверях постоять, пока я не вижу. Хотя, если честно, мне приятно, что кто-то всё-таки дослушал эту мелодию до конца.       Лука краснеет и сильнее чешет шею.       — П-прости… Я не хотел… Я просто услышал музыку…       Он неловко поправляет ремень кейса на плече и уже делает полшага назад, желая скорее уйти.       — Я… я рад был тебя видеть…       — Уже уходишь?       Лука тут же замирает. А что ещё остаётся делать?       — Да?.. — неуверенно протягивает он.       — Останься, — Ноэль пожимает плечами, возвращаясь к пианино. — Поиграем вместе.       Она нежно проводит ладонью по крышке пианино, и слегка улыбается.       — Если время есть, конечно.       Лука растерянно переводит взгляд на футляр. Подсчитывает время в уме, прикидывая, сколько может потратить на просто так. Минут двадцать, может. Можно немного подольше, но тогда придётся бежать.       Его нога тихо стучит по паркету и он ведёт плечом, решаясь.       — Время есть. Только я давно не играл на пару с другим инструментом.       Ноэль тихо усмехается.       — Значит, пора вспоминать.       В её голосе нет ни капли давления. Спокойный тон без всякого ожидания. Ему кажется, что, даже если бы он отказался, она бы приняла это точно так же.       Он медлит ещё несколько секунд, а затем всё-таки подходит ближе. Осторожно ставит футляр на пол, расстегивает замки и ловко достает скрипку.       — Что сыграем?       — Не знаю, — Ноэль пожимает плечами. — Давай я наиграю мелодию, а ты подхватишь под свой ритм?       Лука удивлённо поднимает на неё глаза.       — Серьёзно? Без всякой тренировки?       Она спокойно ухмыляется и кивает как на очевидную вещь.       — Ага. Мы же не на соревновании.       Эти слова вдруг зажигают в нём что-то. Ноэль не видит в этой игре соревнований или соперников. Она видит отдых и хобби. То, чего не замечает он в своей скрипке никогда.       Лука опускает взгляд на струны, думая над этим. За последние годы почти всё вокруг стало именно соревнованием. Идеальные оценки. Олимпиады. Кружки. Музыка. И даже веб-дизайн, который изначально ощущался свободой, теперь приносит тяжесть.       Он медленно поднимает смычок и неуверенно направляет его над струнами. Смотрит на Ноэль, которая, уже вздохнув, начинает играть свою мелодию. Медленно, тихо поначалу. Ноты то затухают, то начинают новый, меланхоличный ритм.       Лука осторожно подхватывает мелодию. Первые секунды играет слишком зажато, боясь испортить каждую следующую ноту. Но Ноэль словно специально подстраивается под его темп и не торопит.       Через пару минут напряжение в плечах исчезает. Он зажимает щекой скрипку чуть сильнее. Двигает смычком плавнее, увереннее. Вверх, до дрожащей партии. Вниз, до плавной тишины.       Впервые за долгое время он перестаёт думать о правильном исполнении. О том, что кто-то смотрит на него оценивающе.       Здесь он играет для себя. И оценивает себя сам. Так, как желает душа.       — Красиво получается, — тихо говорит Ноэль, не прекращая играть.       Лука лишь кивает и искренне улыбается.       — Спасибо…       Они не заканчивают эту бесконечную, личную песню. Говорят сквозь неё, глядя друг на друга.       — Ты давно занимаешься? — спрашивает он.       — С шести лет, — без колебаний отвечает Ноэль. — Когда была маленькой, всегда останавливались возле уличных музыкантов. Или если по телевизору кто-то играл. Мне казалось… это какое-то волшебство. Из-под пальцев людей выходили те эмоции, которые нельзя передать словами.       Она тихо усмехается.       — Родители это заметили и однажды просто привели меня в музыкальную школу. Мне повезло с первым преподавателем. Благодаря нему мои навыки стали сильнее, а желание ещё больше. И теперь я тут.       Ноэль кивает в сторону скрипки, не глядя на ноты, которые знает уже наизусть.       — А ты?       Лука осторожно проводит смычком по грифу, выводя новую, более тихую ноту.       — Это скорее… идея бабушки. Она очень любила музыку. Говорила, что я всегда имел тонкий слух. Поэтому сначала меня отдали на гитару. Потом было пианино…       Он негромко вздыхает.       — А потом я увидел скрипку.       — Понравилось?       Он немного думает. Медленно качает головой, решая быть честным. В этот момент из-под скрипки вылетает идеальный, чистый звук, и он немного расслабляется.       — Нет. Но это было лучше другого. Со скрипкой я смог подружиться. И бабушке понравилось.       Ноэль молча кивает, благодарив за откровенность глазами.       — У тебя красиво получается.       — Спасибо, — снова шепчет он с робкой улыбкой, и они вместе заканчивают мелодию.       Они ненадолго замолкают, пока за окном кружатся редкие снежинки. Лука убирает смычок и скрипку в одну руку, а второй разминает плечо. Садится рядом с Ноэль, которая рассказывает:       — Ноа тоже часто говорит о музыке. Не так, как мы с тобой, но достаточно. Он ведь свой проект с игрой делает. Ему нужно передавать настроение игры не только через текст и визуал, но и через композиции.       Лука сразу оживляется при упоминании друга.       — И как? Получается?       — С моей помощью. В создании музыки он совершенно не разбирается, но примерное направление знает. Поэтому мы иногда приходим сюда. Я прошу преподавателей дать мне ключи от зала, и мы где-то час играем.       Она улыбается.       — Теперь у него и ты будешь.       Лука смущённо опускает взгляд.       — Думаешь, смогу если что помочь?       — Почему нет? Я думаю, Ноа будет очень приятно. Но ты не забывай о себе. Если поймёшь, что не справляешься — скажи сразу.       Он тут же кивает с готовностью. А Ноэль смотрит в окно, продолжая говорить спокойно:       — Спасибо тебе.       Лука удивлённо поднимает голову, не понимая, о чем речь.       — Мне?       — Да, — её улыбка выходит грустнее. — У Ноа раньше почти не было друзей. В прошлых школах всё было… не очень хорошо.       Лука молчит, внимательно глядя на неё. Зажимает ладони между коленей и слушает.       Ноэль говорит без подробностей:       — Иногда приходилось успокаивать его после насмешек. С учителями спорить. А мне куда? Я же на два года всего старше его. Но, по секрету, иногда я сама встречалась с теми ребятами. Разбирались мы жутко. И с кулаками, и словестно. И родители тоже постоянно разбирались. А оно всё равно продолжалось.       Лука медленно опускает взгляд на свои руки. Теперь ему открылась ещё одна правда, и ему до дрожи хотелось понять: будь он на его месте, смог бы дальше улыбаться людям? Смог бы доверять?..       — Но рядом с тобой он изменился, — продолжает Ноэль. — Стал чаще улыбаться. С тобой по телефону когда переписывается, то выглядит счастливым.       Лука чувствует, как уши снова начинают краснеть.       — Он хороший друг…       — Не бросишь его?       Вопрос Ноэль застать врасплох. Он тут же поднимает глаза и резко качает головой.       — Нет, конечно!       Ноэль тихо смеётся.       — Прости, прости. Просто не хочу, чтобы ему было больно.       Лука не находит, что ответить. Вздыхает, снова взяв в руки смычок, и перекладывает его с одной ладони на другую, думая. Тихо говорит:       — Я уже однажды ошибся в дружбе. Извлёк из этого большой урок. Жалею по сей день. И точно знаю, что Ноа не предам…       Он сглатывает. Говорит, может, уверено, но что будет, когда столкнётся с проблемой лицом к лицу? Сможет ли побороть? Или так и останется трусом до самого конца?       «Трус.»       Голос Гвана в голове снова мощно отрезвляет. Лука выпрямляется и сглатывает.       Ноэль какое-то время молчит, что-то взвешивая в голове. А потом спрашивает между темами:       — Вы с Лестером раньше были очень близки, да?       Руки, державшие смычок, вздрагивают, и тот падает на пол. Лука тут же наклоняется, поднимая его дрожащими пальцами. Несколько секунд ничего не отвечает. Только аккуратно вытирает смычок рукавом, стараясь оттянуть ответ, но наконец-то тихо происносит:       — Да. Были…       Ноэль кивает. Не торопит его, а терпеливо ждёт, наблюдая, как Лука снова прячет взгляд.       — Ещё когда вы были у нас в гостях, я поняла, что между вами что-то произошло. Вы оба вели себя так, будто вам было некомфортно друг с другом. Когда мы с тобой разговаривали, ты часто смотрел на Лестера. Ну и потом я посмотрела на ваше поведение и всё поняла.       Лука нервно усмехается, потирая шею.       — Значит, сильно заметно было…       — Не сказала бы. Просто дедушка научил замечать многое. Кара старших детей.       Ноэль вздыхает, взяв в руки тряпку, и медленно протирает ею клавиши, давая Луке время на размышление. А он смотрит, как тикают старые большие часы на дальней стене, и с каждым тиком всё больше вспоминает про прошлое.       Каждый раз в груди образуется пустота от воспоминаний. От осознания собственных ошибок и последующих обид, которые только со временем стали пониманием.       — Мы дружили, — наконец шепчет он. — Очень давно. Ещё детьми. Он был… моим первым настоящим другом.       Лука опускает взгляд на футляр. Ноэль внимательно слушает и не перебивает.       — До него у меня была только бабуля. Она всегда переживала за меня, поэтому… гулять с другими детьми получалось редко. Они ещё меня сторонились из-за того, что я внук директрисы.       Он невесело улыбается.       — А Лестер появился внезапно. Вытянул меня из моей клетки и показал, что такое «дружба».       Перед глазами вспыхивают красный шарф на его шее и рыжие волосы, развевавшиеся на ветру. Улыбка, смех, бег. Детство…       Лишь на секунду становится проще думать об этом. Но только на секунду. Потому что эта самая знакомая улыбка превращается в оскал, в крик, в гнев. На него.       — Потом… всё испортилось, — шепчет Лука с горечью. — Его отец…       Он запинается. Горло сжимается от понимания того, что именно он рассказывает. Чужая тайна. Чужая боль и травма.       — Я случайно увидел… как он избивал Лестера. А Лестер просил меня помочь.       В глазах появляются слеза. Он до побеления костяшек сжимает одной рукой свое колено, кусая губу изнутри, чтобы не разрыдаться. И шепчет ужасное:       — Но я убежал.       Лука не смотрит на Ноэль. Чувствует её ладонь на своём плече, но поднять взгляд не может.       — И моя ошибка… она была не только в том, что я не помог. Но и в том, что из-за моих слов он ударил меня. И моя бабушка увидела мой синяк. А потом всё поняла. Всё…       Лука закрывает глаза одной рукой, сжимаясь сильнее. Зубы стискивает до боли. Сквозь них продолжает:       — С того дня мы не общались как раньше. Мы вообще не общались. У Лестера проблемы продолжились. У меня тоже. И я знаю, что всё это из-за меня. Моя вина.       Ноэль немного молчит. Затем выпрямляется, гладит его по плечу и говорит:       — Почему ты так решил?       Он горько усмехается.       — Потому что я ничего не сделал, когда должен был, но испортил всё, когда надо было молчать.       Снова наступает тишина. Тикающие часы бьют по ушам.       В этот раз голос Ноэль более твердый:       — Лука.       Он поднимает на неё глаза. Она смотрит на него удивительно спокойно. Без осуждения и жалости.       — То, что тогда ты убежал, и правда большая ошибка.       Он вздрагивает, ощущая, как внутри всё холодеет. Но Ноэль быстро продолжает.       — Но разве твоя вина в том, что сделали отец Лестера или твоя бабушка?       Лука застывает, чувствуя, как эти слова врезаются в какую-то глубоко спрятанную часть его израненной души. Он хочет что-то ответить. Хочет сказать, что она ошибается. Но не может себя заставить.       Ноэль продолжает:       — Дети не несут ответственности за решения взрослых, Лука. Но именно они чаще и становятся теми, кто винит себя за всё сделанное.       Лука смотрит на неё затравленно, и часть его души хочет тянуться к её словам, но он не может. Слышит, но не может.       Её рука все ещё гладит его по плечу.       — У моей семьи тоже были ужасные дни. Родственники использовали нас. — Она вздыхает и смотрит в окно, с нежеланием погружаясь в прошлое. — Я видела, как мама сдерживала эмоции. Видела, как дедушка и папа не могли поверить в то, что произошло. И я спрашивала себя: «Почему я ничего не сделала?» А мне было пятнадцать лет. Я не должна была вообще думать о взрослых проблемах. Я ещё была ребёнком. Но я думала. Виновата ли я в том, что случилось?       — Нет, — шепчет Лука.       — Так почему тогда ты считаешь, что должен был справиться со взрослым мужчиной?       Он открывает рот, но не находит слов. Потому что такой вопрос он не задавал себе никогда. В голове всегда существовало только: «Я должен был помочь.» Без единой попытки представить, что тогда ему самому было всего двенадцать лет.       Он медленно опускает взгляд.       — Но ведь он просил меня. А я ушёл…       Ноэль понимающе кивает.       — Да. И именно поэтому тебе так больно до сих пор.       Она не спорит с ним. Не пытается стереть его ошибку ложной поддержкой или типичным: «Ты не виноват.»       — Если бы тебе было всё равно, ты бы давно перестал об этом думать. И, знаешь… — она слегка улыбается. — Мне кажется, Лестер тоже всё это понимает.       Лука резко поднимает голову.       — Что?..       — Он мог простить тебя или не прощать вовсе. Это уже только его право. Но я почти уверена, что он понимает одну простую вещь. — Ноэль слегка улыбается и вздыхает, снова глядя в окно. — Что тогда рядом с ним стоял такой же испуганный ребёнок.       Лука чувствует, как прихватывает сердце. Он морщится, пытаясь успокоиться, и шепчет:       — Он никогда не смотрел на это так…       — Лестер сам сказал тебе это?       Перед глазами всплывает нынешнее лицо Лестера, и Лука замирает. Его уставшее, колючее лицо. Но совсем не такое, каким оно было в день их последней ссоры.       Лука долго крутит в голове все немногочисленные разговоры, и понимает, что после того дня Лестер ни разу не сказал: «Это твоя вина.» Он лишь попросил перестать лезть в его жизнь. Оставить его в покое.       И это были совершенно разные вещи.       — Нет. Не говорил… — тихо произносит Лука.       Ноэль кивает и складывает руки в замок, улыбаясь уголком губ.       — Иногда мы сами обвиняем себя сильнее, чем это когда-либо делали другие.       Мимо окна пробегает толпа детей, смеясь и хвастаясь тем, что выучили за сегодня. Один из них шлёпается на землю, и Лука замирает. Но его друг подбегает к нему, помогает подняться, и они убегают дальше. В кабинете становится тихо.       Лука медленно выдыхает. В его груди до сих пор тяжело, ведь вина никуда не исчезла. Но впервые за долгие годы в ней появилась крошечная надежда.       Он осторожно улыбается.       — Спасибо.       Ноэль лишь кивает и кладёт руки на крышку пианино.       — Не за что. — Она смотрит на часы и присвистывает. — Уже почти восемь. Быстро время идёт.       Лука испуганно оборачивается.       — Что?!       Он хватает телефон и смотрит на время. Подскакивает и быстро убирает скрипку и смычок в футляр.       — Опаздываю!       Ноэль усмехается.       — Тогда беги, занятой ты наш.       Лука останавливается на секунду от неожиданного обращения. Слегка краснеет и убегает к двери. Уже на ходу снова кричит:       — Спасибо, Ноэль!       Она машет ему рукой.       — Удачи тебе.       Его торопливые шаги ещё несколько секунд разносятся по пустому коридору, постепенно затихая. Ноэль слушает ещё немного и наконец остаётся одна.       Она переводит взгляд на клавиши. Медленно проводит по ним кончиками пальцев и продолжает играть. Под нос напевает мелодию и периодически смотрит в окно.       Мелодия тянется медленно. Взгляд её становится отстранённым.       — Интересно, сжирает ли тебя совесть так же, как этого парня, дядя Мин?       Пальцы вжимаются в клавиши сильнее, разнося по кабинету громкий бой. Указательный ненароком цепляется за нелакированную от времени часть дерева, и та режет кожу.       Ноэль поднимает руку и смотрит на тонкую рану на подушечке своего пальца. Провожает взглядом крошечную выступившую каплю крови и прижимается к ней губами.       Звук затихает вместе с надоевшими мыслями.

***

      Холодный вечерний воздух ударяет в лицо сразу, как только Лука выходит из здания.       На улице уже наконец-то начинает темнеть. Последние лучи солнца исчезают за крышами многоэтажных домов, окрашивая их в тёплые малиновые оттенки. На парковке длинные тени фонарных столбов падают на асфальт, и Лука шагает по ним, мысленно давая себе задание успеть за несколько секунд зайти за другой фонарный столб, словно его могут убить, если он это не сделает.       Над дорогой кружатся редкие снежинки, собираясь в тонкий слой у входа. Снег уже третий раз за последнюю неделю тает и выпадает обратно.       Лука глубоко вдыхает и морщится от застывшего в носу инея. Сильнее кутается в шарф и идёт к машине.       На сердце всё ещё тяжело, но сегодня всё равно было по-другому. Будто кто-то немного ослабил впивавшийся в него нож. Несомненно, рана начнёт кровоточить сильнее, но первые секунды пока не прошли, а значит можно создать иллюзию долгожданного небольшого облегчения.       Он достаёт из кармана ключи и нажимает кнопку. Небольшая серебристая «Тойота Королла» мигает фарами, и он идёт к ней.       Машина его почти новая. Раньше на ней ездил какой-то мужчина, — друг бабули, — пока не решил купить себе другую. После долгих уговоров именно эту машину отдали Луке.       Он до сих пор не может привыкнуть к мысли, что теперь сам сидит за рулём. Что ему разрешили сдать на права. Он буквально только сегодня их получил и теперь водит машину по-настоящему.       Когда-то ему казалось, что такого никогда не произойдёт, ведь бабушка слишком боялась за него. Много машин, людей, аварий. Она переживала за каждый его шаг с самого рождения. Из-за постоянных аллергий, слабого здоровья, бесконечных обследований и лекарств Лука почти всегда жил по её личному расписанию. Правильно, а, что главное, под присмотром.       Никаких экстремальных развлечений.       Лука всё ещё с нежной тоской вспоминает день, когда тайно попробовал выпить алкоголь с праздничного стола, надеясь почувствовать ту самую бунтарскую нотку счастья. А по итогу почувствовал только отвращение и через минуту пил уже сок из холодильника.       Сейчас он смотрит на это с улыбкой. Хотя тогда ему казалось, что он совершил нечто поистине преступное. Теперь из преступного у него были только серьги в ушах и волосы чуть ниже шеи, к которым бабушка только привыкла.       Он медленно заводит двигатель, и тихое урчание мотора заполняет салон. Кладёт обе руки на руль. Белые костяшки пальцев становятся заметны почти сразу, когда он сжимает его в руках, переводя дыхание.       В городе постепенно начинают гореть уличные фонари. Лука заводит машину, повторяя про себя все важные детали, и начинает ехать.       За окнами мелькают остановки, кофейни, витрины магазинов и спешащие домой прохожие. Где-то со двора звонко смеются дети, а молодая мама на светофоре поправляет ребёнку шарф.       Обычный вечер и жизнь. Всё такое простое. И от того далёкое.       На очередном перекрёстке загорается красный свет. Лука останавливается, удерживая ногу на педали тормоза. Двигатель тихо вибрирует, пока коробка остается в режиме D.       Он стучит пальцами по рулю. Смотрит на цифры светофора, отсчитывая вместе с ним. Но рёв мотора заставляет подскочить, и на красный мимо него несётся мотоцикл, уезжая вперёд.       Лука смотрит ему вслед, ошарашенно моргая. Шепчет:       — Все мотоциклисты такие ненормальные, что ли?       Его передергивает. И воспоминания внезапно бросают его в тот день, когда Гван забрал его из дома Фань-Рамиресов…

***

      Тяжёлая дверь подъезда с протяжным скрипом закрылась за его спиной.       Лука машинально поправил ремень сумки и глубоко вдохнул вечерний воздух. После шумной квартиры Фань-Рамиресов двор казался непривычно тихим и опасным. Лишь старый фонарь возле детской площадки стал мигать с перебоями.       — Жуть…       Он сделал всего пару шагов, когда издалека послышался низкий рокот двигателя, приближавшегося к нему.       Луке даже оборачиваться не пришлось.       Из-за угла неспешно выкатился чёрный мотоцикл и специально остановился прямо перед ним, перегородив дорогу.       За рулём сидел Гван. За этот год он почти не изменился. Кожаная куртка была расстёгнута, татуировки выглядывали из-под рукава и перчатки одной руки, а на лице уже играла знакомая наглая ухмылка.       — Ну приве-ет, блондинчик. Долго ты. Я даже круг вокруг двора навернуть успел.       Лука устало прикрыл глаза.       — Ага. Рад тебя видеть.       — Не-а. — Гван лениво покачал головой. — А-абсолютно не рад.       Лука тяжело вздохнул и несколько секунд молча смотрел на него. Идея вызвать такси до сих пор соблазнительно висела в голове, но он не успел даже озвучить её, как ему протянули запасной шлем.       — Надевай. И, умоляю, сиди нормально. Ты тако-ой костлявый, что продавишь мне сиденье своими бёдрами.       Лука только закатил глаза, молча надел шлем и устроился сзади, стараясь не касаться Гвана.       Руки нерешительно зависли в воздухе.       — Боишься даже коснуться меня? Удивительный ты человек, блондинчик.       Он закатил глаза, но руки всё же положил на плечи парня.       — Ты невыносим.       — Спасибо.       Двигатель зарычал, и мотоцикл плавно тронулся с места.       Первые несколько минут они ехали молча.       Город постепенно растворялся в фонарях. Редкие машины лениво проезжали мимо, а прохладный ветер бил в лицо сквозь приоткрытый визор шлема.       Лука пытался смотреть по сторонам, лишь бы не обращать внимания на парня впереди. Но Гван, похоже, молчать не собирался.       На очередном повороте он специально сильнее наклонил мотоцикл, и Лука непроизвольно напрягся, сильнее вцепляясь в его плечи.       Гван сразу это почувствовал, усмехаясь. Говорил, перекрикивая ветер:       — Боишься?       — Нет.       — Ну коне-ечно. — Он хохотнул. — Не переживай, я нормально вожу. Ещё никто не умер. Пока что.       — Очень успокаивает.       Несколько минут снова прошли в тишине. В уже напряжённой, тяжёлой. Чувствовалось, что вечер не закончится нормально.       Потом Гван с неожиданной ядовитой интонацией сказал:       — Забавно. Я сначала думал, ты просто зануда. А потом понял, что не-ет. Таких, как ты, называют «маменькиными сыночками». Твоя родня небось всю жизнь тебе сопли вытирала.       Лука почувствовал, как внутри неприятно кольнуло. Если бы Гван вообще хоть что-то знал про его мать и про происходящее в семье…       — Ты меня вообще не знаешь.       — Правда? — тот усмехнулся. — А мне кажется, знаю.       Он немного сбросил скорость перед светофором, и красный свет окрасил улицу в багровые оттенки.       — Скорости бои-ишься, людей бои-ишься, конфликтов бои-ишься. Даже сейчас сидишь так, будто я тебя на казнь везу. Ой, а может, ты трус просто? М-м?       Лука сжал зубы.       — Закончил?       — Не-а.       Светофор переключился. Мотоцикл снова сорвался с места. В этот раз намного быстрее, заставляя Луку вжаться грудью в спину Гвана и сильнее обхватить его.       Через несколько секунд Гван продолжил, и в этот раз намеренно провоцировал:       — Ты всё время был им. Друзей не ценил и у бабули своей под юбкой прятался. Всегда был и-де-аль-ным примером. Потому что ты тру-ус, блондинчик. Трус, который живёт в своём убежище и боится высунуть голову из норки.       Пальцы сами собой сильнее сжали плечи парня. Зубы стучали друг о друга.       — Замолчи…       — Правда глаза колет, да? — Гван даже не повысил голос. Лука услышал его удивительно чётко. — И ведь знаешь, что самое мерзкое? Рыжий до сих пор из-за тебя нормально людям не верит. Я бы тоже не верил. После таких дерьмовых людей, как ты, верить никому не хочется.       Лука резко ударил его по плечам.       — Останови.       — Что?       — Останови мотоцикл. Сейчас же!       Тот несколько секунд ничего не отвечал. Потом всё-таки съехал к обочине, усмехаясь.       Когда мотоцикл остановился, Лука быстро слез с него, снял шлем и сунул его Гвану в руки.       — И куда ты собрался?       Он посмотрел ему прямо в глаза. Во взгляде читались усталость, боль и злость, накопившиеся за долгие годы.       — Ты решил, что идеально меня знаешь. Решил, что я намеренно не помог Лестеру. Ты всё решил заранее, — его голос сорвался на крик. — Но ты вообще ничего не понимаешь! Тебя там не было!       Лука развернулся и пошёл прочь, сжимая руки в кулак. Он не знал эту дорогу. Не знал, куда идёт. Молился просто выйти на остановку и сесть в такси, забыв про этот вечер как про страшный сон.       А за его спиной через несколько секунд снова заревел двигатель. Мотоцикл резко сорвался с места и исчез за ближайшим поворотом, оставив после себя лишь запах бензина и вязкую, отвратительную на вкус правду.       Он трус. Всегда им был.       И сегодня убедился в этом снова.

***

      Зелёный сигнал светофора загорается слишком неожиданно. Позади нетерпеливо сигналит машина.       Лука вздрагивает, поспешно нажимает на педаль газа и вливается в поток автомобилей.       Воспоминания остаются позади, и тяжёлый груз в груди смешивается со словами Ноэль.       «Иногда мы сами обвиняем себя сильнее, чем это когда-либо делали другие.»       Он не оправдывает себя. Не прощает. Но в голове что-то щёлкает, и он несмело думает о своей вине. И о надежде однажды всё-таки найти в себе силы подняться снова.       Дорога до центра, где проходили занятия по веб-дизайну, занимает чуть больше часа.       Когда Лука припарковывает машину возле невысокого офисного здания, небо уже окончательно становится тёмным. Сквозь большие окна второго этажа пробивается яркий свет. Ему туда.       Он подходит к стеклянной двери, где висит яркая табличка с минималистичным дизайном. Машинально смотрит на часы. Опоздал на три минуты.       — Вот блин.       Подхватив рюкзак, Лука быстро поднимается по лестнице, перепрыгивая через две. Забегает в пустой коридор и бежит по нему, заворачивая в аудиторию.       Стоило открыть дверь, как его сразу встречают хором голосов.       — О! Пришёл, наконец, — разулыбался высокий каштанововолосый парень в широкой футболке с металликой.       — Лука, спасай! У меня опять CSS развалился! — ответила голубоволосая девушка, сидевшая рядом с первым, сложив ладони вместе.       — Да Клара сама его и развалила.       — А вот и неправда!       Все смеются. Лука невольно улыбается и идёт к месту.       Здесь никто не называет его внуком директора. Никто не смотрит оценивающе.       Тут он просто Лука.       — Всем привет.       — Привет-привет! — преподаватель, молодой парень лет тридцати, машет ему рукой, не отрываясь от экрана. — Мы как раз начали разбирать анимации и заливки. Догоняй.       — Уже бегу.       Лука быстро занимает своё место и достаёт ноутбук. Тот начинает гудеть, когда идёт загрузка. Через несколько секунд на экране уже появляются приложения, и он щёлкает по иконке, откуда выскакивают знакомые строчки кода.

CSS

transition: .3s ease;

      Он автоматически начинает печатать, периодически глядя на экран, где на большом проекторе показывают новый способ анимации.       Пальцы двигаются быстро. Он погружается в любимое хобби, чуть высунув язык, и быстро догоняет ребят.       Клара снова шёпотом зовет его:       — Лука, пожа-алуйста!       — Сейчас-сейчас…       Он подъезжает на стуле ближе и заглядывает в экран девушки, которая качает ногами и параллельно щекочет Марка. Немного листает и сразу находит ошибку.       — Ты вот здесь скобку не закрыла.       — Я закрывала!       — Не-а. Смотри.       Девушка тут же наклоняется к экрану и смотрит на курсор, наведённый Лукой.       — Я с прошлого урока из-за одной скобки страдаю, что ли…       — Это база CSS.       — Слушай, ты когда уже работать пойдёшь, а? Ты чего тут вообще делаешь с твоими-то навыками? Мне кажется, ты уже лучше половины дизайнеров, — говорит Марк, широко улыбаясь зубами в брекетах и закидывая руку на плечо Клары.       Лука фыркает и машет на них рукой.       — Да ну вас.       — Я серьёзно!       Преподаватель, который проходит мимо, слышит их разговор и вклинивается.       — Он прав. У тебя хороший вкус. Особенно с композициями.       Лука чувствует, как краснеют щёки. Эти слова всегда его радуют, потому что именно здесь его оценивают за то, что он действительно любит. И не приплетают сюда «талантливого внука директора».       Он с удвоенной силой ныряет в урок и ставит на сегодня новую цель.       Следующие два часа пролетают почти незаметно. Весь коллектив спорит о цветовых палитрах. Обсуждает сайты приложений. Смеётся над неудачными логотипами.       — Да я вам говорю: кислотно-зелёный фон для сайтов сейчас в тренде! — бурчит Марк.       Все скептически смотрят на него. Преподаватель кладёт ладонь на лицо и прикрывает глаза, а потом все дружно отправляют парня переделывать макет.       Лука смеётся вместе со всеми, и с улыбкой заканчивает лиловую заливку своего фона. И только тогда, когда занятия заканчиваются, а преподаватель выключает проектор, Лука поднимает голову и потирает глаза.       — Всё, народ. На сегодня свободны! Попробуйте дома похимичить над ошибками предыдущей работы. Марк, Христа ради, никакого зелёного фона!       — Да блин!       — Без «блин». Всё, погнали, я есть хочу.       Лука смотрит за этим, собирая сумку. Прощается почти со всеми и выходи предпоследним.       На улице уже царит настоящая ночь. Первые звезды появляются в небе.       Снег приятно скрипит под подошвами, и он приминает его ногами, поймав одну из снежинок языком. Подходит к машине и забирается внутрь, включая печь.       Когда последний пункт из расписания наконец-то заканчивается, он облегчённо выдыхает и откидывается на спинку сиденья, на секунду прикрывая глаза.       — Свобода-а.       Уголки его губ тянутся вверх. Он достаёт из сумки таблетки, принимает одну, и наконец-то трогается с места.       — Приеду домой, схожу в душ, поем и пойду смотреть летсплеи. Всё. Сегодня меня больше никто не тронет.       Он совсем тихо включает музыку и отправляется домой. И уже через полчаса выезжает загород. Последние высотные дома неспеша сменяются маленькими частными. Идеальные газоны, одинаково белые домики с шоколадно-бордовыми крышами, и абсолютная тишина всегда встречает его в районе.       Серебристая «Королла» неспешно сворачивает во двор и заезжает во второй уже заранее открытый гараж. Лука паркуется и тормозит. Вынимает ключи из машины, забирает сумку и выходит наружу.       Он смотрит вокруг. Лишь в нескольких домах ещё горит тёплый жёлтый свет, но на улице уже нет ни души.       Лука медленно выдыхает, позволяя телу наконец расслабиться. День получился неожиданно долгим и тяжёлым. Казалось, в нём успело уместиться сразу всё, что только могло быть.       Подняв воротник пальто, он быстрым шагом направляется к двери. Мороз обжигает щёки, заставив сильнее укутаться в шарф. Тот уже полностью покрылся катышками. Но он носил его. Катышки можно убрать, дырки — зашить. Лишь бы не прощаться с вещью из прошлого.       Он трясёт головой и поднимается по лестнице. После целого дня ноги неприятно ноют. Давление снова начинает напоминать о себе, но таблетки уже понемногу действуют. Несколько глубоких вдохов, и слабость немного отступает.       Наконец Лука оказывается возле двери и слышит изнутри голоса. Хмурится.       — Гостей, что ли, позвала?..       Бабушка редко приглашает гостей вечером, особенно в будний день. Обычно после ужина она уже сидит с книгой или смотрит старые фильмы.       Он достает ключи и вставляет в замочную скважину. Металл тихо звякает, и замок щёлкает.       — Бабуль, я дома!       В ответ почти сразу раздается женский голос:       — Это он?       Лука замирает, так и не закрыв дверь до конца. Голос кажется смутно знакомым. Настолько, что сердце вдруг болезненно сжимается.       Из кухни доносится тихий звон посуды. Запах свежей выпечки, мяса и корицы. Корицу у него никто никогда не любил. Значит это для гостьи.       В коридоре появляется бабушка. Увидев внука, она улыбается, но улыбка получается какой-то натянутой.       — Золотко, проходи.       Он сразу чувствует неладное.       — Что случилось?       Бабушка вздыхает и кивает на кухню.       — У нас… гости.       Не успевает она договорить, как из кухни выходит женщина, и весь воздух пропадает из лёгких Луки.       Её светлые волосы стали немного короче, чем он помнил с фотографий. Черты лица изменились. Возле глаз появились заметные морщинки, а взгляд стал каким-то пустым.       Она видит Луку и улыбается. Неискренне. Вынужденно. Это видно.       — Лука…       Её голос дрожит.       — Ты… повзрослел…       Он не отвечает. Не может. Воздух становится слишком тяжёлым.       Дверь хлопает. Лука отвлекается на неё, закрывая на три замка, и только после снимает обувь. Лишь бы не смотреть на неё.       Пятнадцать лет. Ровно пятнадцать лет он не видел этого лица. Пятнадцать лет без звонков, сообщений, поздравлений с днем рождения.       Без простого вопроса: «Как ты?»       Она делает осторожный шаг вперёд.       — Я…       С её губ не исчезает натянутая улыбка. Она шагает к нему, чтобы обнять, но Лука инстинктивно отступает.       Она останавливается. И он пользуется моментом, сбегая мимо них на кухню. Набирает воду в стакан и залпом выпивает, чтобы удержаться на ногах.       Они заходят следом, и на кухне повисает тяжёлая тишина. По ощущению даже часы останавливаются.       — Лука… — повторяет мать.       Он смотрит на неё через плечо с большой обидой в глазах. С непониманием. С болью.       — Зачем ты приехала? — шепчет он без истерик.       Женщина, которую он даже в мыслях не может назвать матерью, растерянно моргает. Смотрит виновато, но Лука знает, что под этой маской. Знает, что никакой вины она не чувствует.       — Я… соскучилась.       — Правда? — с горечью шепчет он. — Странно.       Сняв шарф с шеи и аккуратно повесив его на спинку стула, Лука медленно встает напротив. Он не сильно выше неё, но смотреть сверху вниз получается. Только чувствует себя меньше почему-то он сам.       Бабушка молча наблюдает со стороны.       — Обычно, когда скучают, хотя бы иногда звонят.       Женщина бледнеет.       — Лука…       — Я приготовила ужин, — поспешно говорит бабушка, цепляясь за единственную возможность перевести разговор. — Присцилла, помоги мне накрыть.       Она поспешно ставит на стол глубокую тарелку с запечённым мясом. От блюда поднимается горячий пар и пахнет розмарином. Всё приготовлено так, как Лука любит с детства.       Так выглядит почти каждый их вечер с бабушкой. Спокойный, уютный. Домашний.       Только сегодня всё это кажется декорацией ради чужого человека.       Лука продолжает стоять возле матери, не снимая пальто. Пальцы сами собой теребят край рукава, искав в знакомой ткани хоть какое-то спасение.       Бабушка смотрит сначала на него, потом на дочь.       — Садитесь. Оба.       Никто не двигается, и она устало вздыхает.       — Я не прошу вас становиться семьёй за один вечер. Просто… поговорите.       Лука смотрит на неё. Медленно сглатывает и осторожно садится на самый край стула. Спина остается идеально прямой, как на каждой игре на скрипке. Колени плотно сжаты, ладони лежат одна на другой.       Присцилла же садится напротив. Даже сейчас не рядом.       Она тоже не выглядит расслабленной, но её напряжение отличается. Если Лука похож на человека, который боится сделать лишнее движение, то она кажется человеком, которому хочется поскорее закончить неприятную обязанность.       Несколько долгих секунд никто не говорит. Лишь настенные часы чересчур громко отсчитывают секунды.

Тик. Так.

Тик. Так.

Тик. Так.

      Лука первым нарушает молчание, не желая сидеть в давящей тишине:       — Зачем ты приехала? Только честно.       Его голос звучит максимально тихо. Но вот ответ слышится чётче, чем всё до этого:       — Твоя бабушка давно просила меня приехать.       Она медленно переводит взгляд на кружку с чаем, обхватывая её ладонями. Дует на пар и вздыхает, делая глоток. Затем продолжает, пожимая плечами:       — Недавно… она снова позвонила. Я решила, что, наверное, уже пора.       Лука опускает взгляд, не в силах выдержать её образ перед глазами. Он прокручивает в голове её слова и понимает, что ей даже не хотелось сюда приезжать. Она сделала это из-за бабушки.       — То есть… — Он нервно проводит большим пальцем по суставу другой руки. — Если бы бабушка не попросила…       Присцилла спокойно смотрит на него.       — Скорее всего, нет.       Бабушка резко поднимает голову.       — Присцилла.       — Что?       — Подбирай слова.       Та лишь спокойно смотрит в сторону окна.       — Он попросил ответить честно. Я честно ответила.       Лука чувствует мерзкую, ломающую боль в груди, но терпит. Ведь она говорит это совершенно спокойно. Без желания задеть. И, может, из-за этого можно потерпеть…       Он ещё несколько секунд молчит, собираясь с мыслями, пока в голове вертятся десятки вопросов.

Где ты была?

Почему?

Ты хоть вспоминала обо мне?

      Но все они кажутся теперь наивными и детскими. И даже так… крошечная часть его души задаёт один-единственный глупый в своей надежде вопрос:       — Ты… хоть раз хотела меня увидеть?       Повисает молчание. Присцилла долго не отвечает. Медленно вдыхает, понимая, что ответ на этот вопрос будет тяжелее всех остальных. И все же честно шепчет:       — Нет.       Слово звучит настолько тихо, что Лука сначала не понимает. А потом доходит. И бабушка слышит это тоже.       — Достаточно.       Её голос становится твёрже. Таким Лука слышал её лишь в школе.       — Нет, мама, — спокойно отвечает Присцилла. — Ты сама говорила, что однажды нам придётся поговорить честно.       Она переводит взгляд обратно на сына.       — Я не хотела тебя видеть.       Лука сидит неподвижно. Дисциплинированно. И только кончики пальцев начаинают заметно дрожать.       — Почему?       — Потому что каждый раз, когда я думала о тебе…       Она ненадолго замолкает. Лука знает ответ. Он узнал его ещё в детстве от бабушки. Но кто знал, что слышать его от матери будет гораздо больнее.       — …я вспоминала свой семнадцатый день рождения в больнице.       На кухне повисает тяжёлая тишина.       — Я вспоминала больницу. — Взгляд её становится пустым. — Людей. Разговоры. Осуждение. Твоего отца, который сказал, что ребёнок ему не нужен, и оставил меня одну.       Она говорит без слёз. С пустотой человека, который проходит многое в одиночестве.       — После этого все перестали смотреть на меня. — Ее глаза находят его. Они полны какой-то неописуемой ярости, но Лука не понимает, на кого именно. — Все смотрели только на тебя. И знаешь, что я чувствовала?       Он молчит. Сильнее сжимает руки на коленях. И хрипло спрашивает:       — Что?       — Что моя жизнь закончилась ещё до того, как успела начаться.       Бабушка шумно ставит чашку на стол и поднимается.       — Прекрати.       Присцилла поворачивается к ней.       — Это правда.       — Правда не даёт тебе права говорить подобное собственному сыну.       — А врать ему я тоже не собираюсь.       Лука чувствует, как тяжело становится дышать. Он больше не понимает, чего хочет. Ещё пять минут назад ему казалось, что он всю жизнь мечтал получить ответы. Теперь же ему хочется только одного: чтобы этот вечер оказался сном.       Он медленно опускает взгляд на деревянную поверхность стола. На ней виднеются крошечные царапины, оставшиеся ещё с тех времён, когда он в детстве рисовал здесь карандашами.       Лука вспоминает, как однажды сидел за этим же столом и спрашивал бабушку: «А мама скоро приедет?» А она улыбалась и говорила: «Скоро».       Он ждал тогда весь вечер. Но, не дождавшись, так и уснул на этом самом стуле. И это воспоминание стало одним из самых болезненных, ведь тогда он ещё верил в то, что всё изменится.       А теперь перед ним сидит женщина, которая совершенно спокойно признаётся, что никогда не хотела его видеть. И давно забытая вера крошится в прах после такого.       Лука медленно вдыхает, стараясь унять сильную дрожь, и шёпотом спрашивает:       — Тогда… почему ты вообще родила меня?       На кухне воцаряется такая тишина, что в ушах невольно начинает гудеть.       Присцилла медленно поднимает на него взгляд. Её лицо не меняется, но в глазах появляется отчаяние.       — Потому что не смогла сделать аборт.       Бабушка резко поднимается со стула.       — Присцилла!       — Что? Он спросил.       — Ты прекрасно понимаешь, что сейчас делаешь!       — Я всё понимаю, — она устало качает головой. — А вот ты, мама, совсем нет.       Присцилла переводит взгляд обратно на Луку.       — Видишь ли, тогда всё решали за меня. Меня никто не спрашивал, чего хочу я. Моим телом распоряжались, как вещью, и вскоре родился ты. И все вдруг решили, что я обязана стать хорошей матерью. Будто это происходит само собой. Будто стоит женщине родить, и она сразу начинает любить своего ребёнка.       Сидевший неподвижно, Лука чувствует, как сжимается прямо на стуле. Каждое слово матери оставляет новый рубец поверх всех старых, мерзких ран.       — Я смотрела на тебя, — продолжает Присцилла с пустотой в голосе. — И видела не сына, а конец собственной жизни.       Бабушка шумно ударяет ладонью по столу так, что чашки и тарелки звякают друг о друга.       — Замолчи. Замолчи, пока не сказала того, о чём пожалеешь!       — А я уже восемнадцать лет об одном жалею!       Впервые голос Присциллы срывается на крик, полный боли и ярости. Она рывком поднимается сама.       — Я жалею, что вообще тогда согласилась оставить его!       Воздуха становится слишком мало. Лука открывает рот. Закрывает. Пытается сделать вдох, но не получается. Перед глазами появляется мутная пелена влаги. Пальцы до боли впиваются в ладони.       Бабушка подходит ближе, стараясь успокоить.       — Лука…       Он едва заметно качает головой. Пока может. Пока держится. Пока… слушает всю ту мерзость, что говорит родная мать.       Присцилла закрывает лицо ладонью и садится обратно. Медленно успокаивается. А после тихо шепчет:       — Но я ведь всё равно его родила.       Бабушка напрягается, слишком хорошо зная эту интонацию дочери.       — Не надо.       — Что «не надо»? — Присцилла поворачивается к ней. — Разве это не правда?       Она снова смотрит на Луку, и в глазах мелькает та самая пелена ярко-красной ненависти, а голос полон холода.       — Что бы ты сейчас ни думал… ты вообще-то должен быть мне благодарен. Хотя бы за то, что я тебя родила.       Всё застывает. Никто не двигается.       Бабушка не верит собственным ушам, а Лука просто смотрит на женщину напротив, и пытается найти хоть что-то, что заставило бы его поверить, что его могут любить. Что он нужен.       Но не находит.       Что-то внутри окончательно ломается. Обрывается нить, удерживается его от полного отчаяния. И остаются только болезненные слова, окружающие его со всех сторон. Болезненное осознание собственной ненужности в этом мире.       Он очень медленно поднимается из-за стола, не поднимая глаз. Берёт шарф. Скрипит стулом, когда отодвигает его, и разворачивается к двери.       — Лука… — Голос бабушки дрожит и она идёт к нему, но он качает головой, даже не посмотрев на неё.       Боится встретиться с ней взглядом и разрыдаться. А этого нельзя. Только не при ней. Сейчас, в этот момент, только не при ней.       Не при женщине, которая отказалась быть его матерью.       Он слабо кивает в знак уважения за честность. Как последнее, что остаётся сказать воспитанному мальчику. Затем разворачивается и быстрым шагом выходит из кухни.       — Лука!       Бабушка хочет пойти следом, но Присцилла останавливает её уставшим голосом:       — Пусть идёт.       Лука уже не слышит, как его зовут. Он быстро поднимается по лестнице, почти не замечая ступеней под ногами. Несколько раз спотыкается, но все равно не чувствует этого. Перед глазами всё плывёт, а в ушах продолжает звучать лишь одна фраза.       «Я жалею, что вообще тогда согласилась оставить его.»       Она повторяется снова и снова, прокручиваясь в голове как заевшая пластинка.       Дрожащими пальцами Лука открывает дверь своей комнаты, переступая порог, и бесшумно закрывает её за собой. Затем замирает, а после тянет руку к замку.       Он никогда не запирается. Бабушка переживает, что с ним что-то может случиться, поэтому он оставляет дверь открытой. Но теперь не хочет этого.       Поэтому Лука поворачивает ключ в замке, щёлкает им и лишь после этого позволяет себе судорожно выдохнуть. Свет не включает. Лишь холодный лунный блин ложится на пол, выхватывая из полумрака знакомые очертания шкафа, идеально убранного письменного стола и застеленной кровати.       Всё осталось прежним. Только он сам теперь был лишним в этой комнате.       Лука делает несколько шагов вперёд и останавливается. Воздуха не хватает. Давление судорожно скачет, и он расстёгивает пальто, но легче не становится.       Он снимает его, но шарф прижимает к груди. Пальцы скользят по мягкой ткани, задерживаются на немного распустившемся шве, который он обещает подшить. Он прижимает шарф к лицу и закрывает глаза.       Запах Лестера давно исчез. Остался лишь лёгкий аромат стирального порошка и его личный — цитрусовый. Лука ненавидит себя за то, что мечтает снова почувствовать запах бывшего лучшего друга на вещи, которой было более пяти лет.       Перед глазами сразу возникает рыжая макушка, улыбка с ямочками и дерзкий прищур.       «Мы с мамой специально сшили его для тебя!»       Уголки губ едва заметно дрожат. Лука крепче прижимает ткань к груди и медленно присаживается на кровати. Снимает линзы, убирая их в контейнер. Потирает глаза, а затем ложится прямо поверх одеяла, не переодеваясь.       За стеной слышатся голоса. Громкие споры. Затем тишина, и всё заново.       Он не хочет вслушиваться. Правда не хочет. Но стены в доме слишком тонкие, и ему слышно практически всё.       — Ты все испортила!       — Это ты виновата.       — Не смей!       Лука сильнее зажимает шарф в руках и закрывает глаза.       «Трус.»       Голос Гвана всплывает в памяти отчётливо.       «И ведь знаешь, что самое мерзкое? Рыжий до сих пор из-за тебя нормально людям не верит. Я бы тоже не верил. После таких дерьмовых людей, как ты, верить никому не хочется.»       Он болезненно морщится. Тогда это показалось ему несправедливым. Теперь же он снова верит в эти слова. Верит в то, что он всем мешает и всех ломает.       Лука тихо всхлипывает, сильнее сжимая ткань в пальцах.       — Он был прав…       Шёпот тонет в шарфе. Он сильнее вжимает своё лицо в него.       С первого этажа доносится громкий, привычно резкий голос бабушки:       — Я спасла ребёнка!       Лука замирает, медленно открывая глаза. Следом сразу звучит ответ Присциллы:       — Как ты могла кого-то спасти, если даже с родным ребёнком не справилась?       Сердце пропускает удар, ведь эти слова звучат уже как выстрел с точным попаданием.       Лука долго смотрит в темноту, не двигаясь. В голове одна за другой всплывают картинки из детства, где бабушка держит его за руку по дороге в музыкальную школу. Где бабушка читает сказки перед сном.       Бабушка сидит рядом с ним, составляет ему расписание на день.       Бабушка решает, с кем ему дружить.       Бабушка решает, что он съест.       Она всегда была рядом. Всегда. И сегодня впервые в жизни возникает мысль, от которой становится плохо:       «Может быть, её в моей жизни слишком много?»       Лука резко садится на кровати.       — Нет. Нет, нельзя. Так нельзя думать.       Он сердится на самого себя за эту мысль. Бабушка отдала ему всю свою жизнь. Любила, заботилась, защищала. Она была рядом. Была ему опорой. Она же и помогала ему всегда, и она…       Лука замирает. Холодок бежит по спине, когда он медленно приходит к первому вопросу:       — Если бы тогда маме позволили сделать тот выбор, была бы она счастливее?..       Он сглатывает. Сжимает шарф между пальцев и шепчет уже второй:       — А если бы бабушка тогда не вмешалась в мою с Лестером ссору, был бы счастлив я?..       А потом приходит следующая мысль. Ещё страшнее всех предыдущих.       — Или если бы меня тогда не стало… может быть, счастливее были бы все?       Лука крепко зажмуривается. По щекам снова начинают течь слёзы.       Он утыкается лицом в шарф, пытаясь спрятаться от собственных мыслей, и впервые за долгое время чувствует не только боль, но и вину. Но не за какой-то поступок.       За само своё существование.       Он долго лежит неподвижно, не замечая, как за окном окончательно стихает ветер. Голоса на первом этаже постепенно замолкают. Дом погружается в ночную тишину, которую нарушают только редкие всхлипы.       Мысли продолжают кружиться, не позволяя закрыть глаза хотя бы на несколько минут. Перед ним снова возникает лицо матери. Её холодный взгляд. Спокойный голос. Слова, произнесённые так легко, будто они ничего не стоят.       «Я жалею, что вообще тогда согласилась оставить его.»       Он крепче прижимает к груди старый шарф.       Ткань давно согревается теплом его ладоней. Отпускать её не хочется. Сейчас это единственное, что не вызывает боли. Единственное, что напоминает о времени, когда он ещё верил, что нужен кому-то просто потому, что существует.       Голова начинает тяжело пульсировать.       Боль появляется где-то в висках и медленно двигается к центру лба. Лука знает это чувство. После сильного стресса давление почти всегда напоминает о себе именно так.       Он устало тянется к прикроватной тумбочке, почти на ощупь достаёт упаковку таблеток и делает несколько глотков из бутылки. Уже сбивается со счета, какую за сегодня таблетку пьёт, но надеется, что не выходит за норму.       Вернувшись обратно на подушку, он снова укладывается на бок, поглаживая пальцами красный щарф. Долго лежит с открытыми глазами, рассматривая полосы лунного света на стене напротив. Иногда он всё-таки начинает засыпать, но стоит закрыть глаза, как перед ними снова возникает кухня и ссора. И эти ужасные, душераздирающие слова…       Только под самое утро ему удаётся уснуть.

***

      Просыпается Лука ещё до будильника.       За окном едва начинает светлеть. Дом всё ещё спит, и только слышится чириканье птиц снаружи.       Несколько секунд он неподвижно лежит, не понимая, почему проснулся так рано. Потом опускает взгляд на шарф, который до сих пор сжимает в руках.       Всё вспоминается сразу.       Лука медленно садится на кровати. Голова остаётся тяжёлой, но в висках уже не болит. Только после короткого сна организм не ощущает себя отдохнувшим. Мышцы неприятно ломит, а под глазами ощущается сухость.       На телефон приходит сообщение от Ноа, которое он читает, прищурив глаза.

07:21

Утро. Чего трубку не брал вчера?

      Лука молча смотрит в экран. Его выписали только вчера, но он уже хочет снова уйти на больничный. Однако сегодня он обещал впервые забрать Ноа на машине. И сейчас, долго думая, вздыхает и пишет: 07:23 Гости были вчера, прости: (       Ответ приходит сразу:

07:23

Фу, гости. Надеюсь, тебя не доставали.

      Вздох выходит тяжёлым. Он печатает, и палец зависает над кнопкой «отправить». 07:24 Не, всё супер!       Ноа, печатавший что-то до этого, вдруг перестаёт. Лука на время откладывает телефон, поднимается и бережно убирает шарф на спинку стула. Берёт одежду и линзы, и идёт в душ.       Холодная вода отрезвляет. Капли катятся по волосам вниз, и Лука наносит шампунь и бальзам, прикрыв глаза.       Его рука упирается о стену впереди. Вчера ночью что-то окончательно надломилось в душе, потому что сегодня он чувствует себя странно. До сих пор больно, конечно. Но в этот раз так… непривычно равнодушно.       Он выходит из душа через двадцать минут. Встаёт у зеркала, глядя на своё отражение.       Белки покраснели, а под нижними веками залегли синеватые круги. Всё в нем выдаёт пролитые этой ночью слёзы.       Лука долго рассматривает своё отражение в прищуре. Затем надевает линзы, и только после открывает шкафчик над раковиной, вспоминая, что бабушка хранит здесь небольшую косметичку. Несколько секунд перебирает аккуратно сложенные баночки и наконец находит знакомый тональный крем.       Открутив крышку, он осторожно выдавливает совсем немного средства на палец. Он никогда не любил краситься. Да и не умеет толком. Поэтому действует медленно, лишь слегка растушёвывая крем под глазами и у внешних уголков век. Получается криво. Тональный крем скатывается, и ему приходится сделать слой поменьше, чтобы ничего не выдавало.       Когда он заканчивает и убирает всё обратно, то сушит голову и одевается. Усталость никуда не уходит. Но теперь это выглядит так, словно он просто плохо спал.       Выйдя из ванны, Лука идёт на кухню, откуда доносится слабый аромат свежего кофе. Бабушка уже не спит.       Она стоит возле окна с кружкой в руках и долго смотрит на заснеженный двор. Услышав тихие шаги, сразу оборачивается. Улыбка у неё уставшая.       — Доброе утро, золотко.       Лука машинально кивает, взяв свою кружку и наливая себе воды.       — Доброе.       Голос выходит хриплым после практически бессонной ночи. Он несколько секунд молчит, не решаясь задать вопрос. Потом всё же спрашивает:       — Где м… она?       Бабушка на мгновение прикрывает глаза.       — Уехала ночью. Мы ещё долго разговаривали после того, как ты ушёл. Потом она вызвала такси.       Никаких подробностей она не добавляет. Да и Лука не спрашивает. Только медленно кивает. Внутри непонятные эмоции. То ли равнодушие, то ли злость и облегчение в одном флаконе.       Он просто не понимает, зачем это нужно было. Будто человек появился в его жизни лишь затем, чтобы снова исчезнуть.       — Понятно.       Немного думая, он идёт к столу. Садится за него и стучит по нему пальцами, пусть бабушка и отучала. Сейчас он не хотел держать привычную дисциплину.       — Ты ведь… не продала дедушкину квартиру, да? — спрашивает он у неё.       Бабушка смотрит на него долго, со странным выражением лица. Затем вздыхает, понимая, к чему он ведёт.       — Не продала.       Лука молча кивает. Он не заканчивает, но в воздухе висит ответ. Вместо этого он встаёт и идёт к себе. Берёт сумку, пальто и шарф, и в последний раз даёт себе слабину. Плечи опускает и открывает телефон. Ноа уже ему давно написал:

7:31

Ну и отлично. Приезжай давай. Папа вчера сделал вкусный торт, я нам два куска забрал. Только попить не взял.

      Лука слабо улыбается. Вздыхает и печатает: 7:59 Выезжаю! Кофе по дороге купим. Мы же сейчас на тачке ;)       Убирает телефон и идёт к выходу. И когда он надевает обувь у двери, за спиной раздаётся голос бабушки:       — Доедешь — набери, хорошо? Меня сегодня не будет.       Лука смотрит на неё несколько секунд. Затем кивает.       — Конечно, бабуль.       И открывает дверь. Делает шаг вперед, и вслед ему летит тихое:       — Ты ведь знаешь, что я хотела как лучше, да?..       И впервые он не отвечает. Потому что уже сомневается во всём.       Лука молча идёт к машине и покидает двор, уезжая к Ноа. Двигатель негромко урчит, пока неспешно катится по ещё пустым улицам.       Город только начинает просыпаться. Дворники лениво сгребают свежий снег к бордюрам, сонно зевая.       Лука ведёт машину спокойно. Обе руки лежат на руле, взгляд сосредоточен на дороге, но мысли то и дело ускользают совсем в другое направление.       Он снова слышит голос Присциллы. Снова видит её пустой взгляд, и чувствует, как в груди холодеет. Сильнее сжимает руль.       — Не сейчас…       Через двадцать минут машина сворачивает во двор знакомого дома. Он успевает только поставить коробку передач в парковочный режим, как дверь подъезда уже открывается и на улицу выходит Ноа.       На одном его плече висит потрёпанный рюкзак. Одной рукой он застегивает замок до конца, пока в другой руке держит прозрачный пакет с контейнером.       Увидев машину, он прищуривается, поправляя очки. И, убедившись, что за рулём Лука, улыбается и идёт к нему.       — Офигенная тачка, — говорит он, забираясь на пассажирское и отряхивая ноги на улице.       Лука невольно улыбается.       — Ага.       Ноа пристёгивается и достаёт из пластикового контейнера два небольших аккуратно отрезанных куска кремового торта. На крышке ещё остались следы белого крема, а от сладости сразу начинает пахнуть консервированными персиками.       — Там чисто бисквит и персиковая начинка. На них же у тебя, вроде, аллергии нет?       Он расстёгивает куртку, шумно выдыхает и стягивает с головы неудобную шапку. Волосы тут же встают в разные стороны, и он машинально приглаживает их ладонью.       Лука невольно улыбается. От одной только этой привычки становится легче. Никаких тяжёлых разговоров и взглядов, полных ненависти. Просто Ноа, который с самого утра приносит ему кусок торта.       — На персики и бисквит нет, спасибо. Поехали к кофейне?       — Ага. У меня денег, правда, немного. Возьму себе из автомата.       Лука протягивает руку и без особой силы щёлкает его по лбу.       — Ай!       Ноа возмущённо морщится, почесывая место удара.       — Я же плачу, так что не начинай, — усмехается Лука.       Ноа несколько секунд смотрит на него с показательно обиженным видом, после чего начинает старательно растирать лоб.       — Ну всё, теперь ты мне два кофе будешь должен.       Лука смеётся так искренне, что сам на мгновение теряется. Смех выходит неожиданно легко. И почти сразу следом заменяется чувством вины.       Как он вообще может смеяться после вчерашнего. После всего, что услышал от родной матери…       Но это ощущение исчезает быстро. Он не даёт этому затмить голову.       — Идёт.       Ноа довольно кивает, словно только этого и добивался, и наконец убирает рюкзак на заднее сиденье. Потом снова поворачивается к Луке, и смотрит на него в этот раз внимательнее.       — Ты спал вообще?       Улыбка Луки почти исчезает.       Он заводит машину, переводит взгляд на приборную панель и проверяет ремень.       — Немного.       Ноа продолжает смотреть на него ещё пару секунд, прищурившись.       — Ты в курсе, что сон напрямую влияет на дорогу, да?       Лука обречённо прикрывает глаза.       — Прошу, не душни.       — Вообще-то это правда. Я на той неделе вычитал…       — Фу, ты веришь фактам из интернета!       — Это статья учёного!       Они оба смеются. Ноа вытирает выступившие в уголках глаз слёзы и, пытаясь отдышаться, качает головой.       Машина плавно выезжает со двора. Шины едут по хрустящей снегу, а за окнами медленно проплывают одинаковые высотные дома, укутанные зимним утром.       — Ты из-за гостей, что ли, не спал? — через время спрашивает Ноа.       Лука сглатывает. Пальцы чуть крепче сжимают руль. Но ему удаётся соврать.       — Ага.       Ноа понимающе морщится.       — Отстой. Не люблю гостей. К Ноэль когда приходят, я в туалете обычно большую часть времени тусуюсь.       Лука хохочет.       — О, это классика. А я ещё дальних родственников не очень люблю.       — Особенно тех, которые говорят: «Ты меня помнишь?» — Он смотрит на друга с абсолютным недоумением. — А я вообще не помню, кто это.       Настроение заметно поднимается.       — Или: «Ой, какой взрослый стал.»       — Или начинают спрашивать, есть ли девушка. О, помню, у Ноэль как-то спросили, когда она жениха приведёт. Она сказала, что приведёт невесту, и мама потом судорожно пыталась отключить скайп, чтобы не ржать при виде ошарашенного лица тёти.       — Твоя сестра бессмертная. Тётя, я так понимаю, больше не звонила?       — Не, прикинь, звонила. Пыталась сказать, как это неправильно, и чтобы Ноэль о таком даже не думала.       — А она?       Ноа начинает широко улыбаться ещё до ответа.       — Сказала, что создаст полиаморную семью, чтобы всем угодить. Вот тогда-то тётя больше не звонила.       Лука прыскает в кулак, не отрывая взгляда от дороги.       — Надо будет брать у неё гайд, как избавиться от ненужных родственников двумя ответами.       — Я всё ещё прошу записать меня к ней на уроки.       Несколько секунд оба смеются, пока машина плавно выезжает со двора. И Лука замечает, что уже несколько минут совершенно не думает о вчерашнем вечере. Потому что рядом с Ноа ему становится легче, и это ощущение оказывается неожиданно приятным.       Через несколько кварталов машина плавно тормозит на парковке напротив кофейни. Лука выскакивает, оставляя Ноа одного на пару минут. Покупает им по два стаканчика с кофе, — другу обязательно с карамельным сиропом, а ему самому с шоколадом, — и возвращается обратно с двумя большими стаканчиками.       Он садится в машину, осторожно ставив кофе в подстаканники.       — Держи. Твой с голубой крышкой.       Ноа улыбается, чувствуя запах карамели, и открывает торт.       — Успеем съесть?       — Ага. Если что, по дороге будем. Только, умоляю, не запачкай мне сиденье!       Друг закатывает глаза и делает глоток кофе, и его очки его сразу же потеют. Он поднимает взгляд на Луку, и тот, замечая эту картину, чуть не выстреливает кофе через нос из-за смеха.       — Ты, похоже, сам сейчас запачкаешь себе салон.       — Кха! Ой, иди ты.       — Только после тебя.       Они оба шутливо бьют друг друга плечами, улыбаясь, и быстро доедают торт с кофе. Торт оказывается невероятно нежным и вкусным, о чём Лука и говорит Ноа всю дорогу до школы.       Заезжая на территорию с новой машиной, Лука открывает окно, пока Ноа включает музыку чуть громче.       — Выпендрежник!       — Кто бы говорил?       Они показывают друг другу языки и снова прыскают в кулак.       Школьная парковка постепенно заполняется машинами, но Лука находит место и ставит автомобиль. Он уже тянется за рюкзаком, когда Ноа вдруг вспоминает:       — Ай, блин, забыл!       — М?       — Забыл тебе сказать, что мне очки вчера Лестер подарил.       Он хлопает глазами и переводит взгляд на друга.       — Лестер? Серьёзно?       Давит в груди странную, неуместную ревность.       — Ага. Ну и… мы живём в одном доме же. Я предложил ему с утра с нами в школу гонять, если ты не против.       Несколько секунд Лука просто смотрит вперёд через лобовое стекло. Внутри снова появляется знакомое напряжение, потому что после вчерашнего разговора с матерью видеть Лестера хочется меньше всего. Ведь каждая встреча будет напоминать о прошлом.       Но Лука медленно выдыхает и снова поглядывает на Ноа, который неловко смотрит в сторону и теребит катышки на своей жилетке.       Ноа же не знает, что у них было с Лестером. Он знает, что у них были плохие отношения. И всё.       Но просит искренне.       Лука медленно выдыхает, прикрывая глаза на секунду, а в следующую улыбается и говорит:       — Давай, почему нет? Втроём веселее будет.       Ноа удивленно смотрит ему в глаза.       — Серьёзно? Ты не против? Ты скажи, если тебе дискомфортно, то я ему передам.       Он тихо усмехается.       — Да всё хорошо. Я не против.       Ноа улыбается шире и по-дружески стукает его в плечо кулачком. Лука фыркает и делает то же самое в ответ.       — Очки, кстати, огонь. Такие же, как твои старые, поэтому я даже не заметил ничего.       — Да я сам охреневаю до сих пор.       Они забирают сумки и выходят из машины. Выкидывают мусор в урну по дороге и идут в школу.       Лука слушает рассказ Ноа про первые результаты в бейсболе у близнецов и шагает рядом с ощущением, что сегодняшний день, возможно, окажется не таким уж и плохим, и ему удастся не думать о матери.       Коридоры как обычно наполнены шумом. С грохотом захлопываются дверцы шкафчиков. Слышны сплетни с одной стороны и обсуждения школьного плана с другой. Возле окна уже традиционно собирается небольшая компания старшеклассников, обсуждая предстоящие экзамены с таким энтузиазмом, будто до них осталось не полгода, а два дня.       Ноа прислоняется плечом к стене и нетороплив поправляет волосы на голове.       — Знаешь, — задумчиво произносит он, заканчивая с причёской. — если бы у близнецов были биты, квартира бы уже была разрушена.       Лука усмехается, поправляя ремень сумки.       — Когда там у них день рождения?       — Пятнадцатого июля. А что?       — Да думаю подарок им сделать…       Ноа бросает на него красноречивый взгляд и ворчит:       — Давно битой по голове не прилетало?       — М-м… — Он задумывается для вида. — Никогда?       — Вот будет, значит, первый раз.       Лука тихо смеётся, качая головой.       — Иисус…       В этот момент дверь кабинета рядом открывается и из класса выходит староста выпускных классов — высокая девушка с папкой в руках и уставшим выражением лица.       Она несколько раз хлопает ладонью по папке, привлекая внимание.       — Народ, минутку!       Они смотрят на неё. Кто-то продолжает болтать тише, но большинство всё же оборачивается.       — Учителя попросили передать. Через две недели у выпускных классов будет рождественская поездка к озёрным домикам. Неделя там. Домики по 4-5 человек набираются, так что готовьтесь заранее. Уроки отменяют для тех, кто едет. Остальные ходят как обычно. Ярмарка, каток, рождественский фестиваль и обратно. Ну, короче вот.       Она передаёт всем брошюры, неспеша подходя к каждому. Лука и Ноа внимательно изучают информацию, пока все остал не начинают оживляться.       — Каток?       — Если опять заставят участвовать в дебильных конкурсах — я не поеду.       — Еда там будет?       Староста устало закатывает глаза.       — Читайте брошюры. Если вопросы будут ещё — пишите мне или руководителю вашего класса.       Она открывает папку.       — Стоимость поездки — восемьсот долларов с человека. А, ещё один момент, — Она делает небольшую паузу, переворачивая лист с информацией. — Каждый выпускник может взять с собой одного гостя. Друга, родственника, кого угодно. Главное — заранее вписать человека в список и оплатить место. Домиков должно хватить, там большой курорт.       После этих слов разговоров становится ещё больше.       — О, можно брата взять.       — Я девушку позову.       — А можно собаку?       — Нет.       — Ну пожалуйста?       — Не-ет.       Ноа тихо прыскает в кулак и смотрит на свой шрам на руке.       — Не, собак нам явно не надо.       Лука улыбается.       — Ага.       Староста ещё что-то объясняет насчёт сроков оплаты, после чего закрывает папку.       — До пятницы жду список тех, кто едет. Не забывайте про компании, которые хотите собрать!       Она уходит дальше по коридору, повторяя то же самое следующему классу.       Ноа провожает её взглядом.       — Звучит прикольно. Никогда в таких местах не бывал.       Лука спокойно спрашивает:       — Поедешь со мной?       Несколько секунд друг просто смотрит на него, виновато почёсывая голову, и отводит взгляд, вздохнув.       — Я бы с удовольствием, но денег сейчас вообще нет.       Лука удивлённо моргает и спокойно говорит:       — Не проблема. Я заплачу.       Ноа тут же качает головой.       — Не.       — Почему?       — Это дорого.       — У меня есть деньги.       — Я не смогу отдать долг.       Лука складывает руки на груди.       — Ноа.       — Лука.       — Не нужно мне будет возвращаться эти деньги. Я просто хочу поехать отдыхать с другом.       Несколько секунд они молча сверлят друг друга взглядом, но Ноа сдаётся первым и тяжело вздыхает.       — Мне неудобно.       Лука криво улыбается и слегка толкает его плечом.       — Перестань считать. Если сильно совесть сожрёт, то просто когда сможешь — угостишь меня ещё раз тортом твоего папы, и всё.       Несколько секунд Ноа молчит, неловко глядя в сторону. В его глазах на секунду появляется тоска, которую он прячет за бурканьем:       — Ладно.       И тут же поднимает палец.       — Но при одном условии.       — Каком?       — Я хочу Ноэль позвать.       Лука удивлённо приподнимает брови, не ожидая этого. Но ему и самому хочется поболтать с Ноэль побольше. После вчерашнего она кажется ему хорошим человеком.       — Она давно хотела куда-нибудь выбраться, а то работа, дом, музыкалка… Иногда кажется, что она вообще забыла, как отдыхать.       Лука без колебаний кивает.       — Окей. Сейчас позвонишь?       Друг кивает и достает телефон, набирая номер сестры. Через несколько секунд трубку снимают.       — Если это не что-то срочное — я откручу тебе голову, потому что ты заставил меня проиграть спор в глядели с покупателем.       Ноа ехидно усмехается.       — Лошара.       — Отключаюсь.       — Эй, да шучу-шучу! У нас тут с классом поездка на неделю в озёрные домики намечается, хочешь поехать? Там можно от одного ученика одного гостя.       Ноа быстро пересказывает все самые ключевые новости о поездке, пока Ноэль внимательно слушает. Когда он заканчивает, она говорит:       — Почему бы и нет? Только за меня платить не надо.       Лука сразу качает головой и шепчет Ноа:       — Это не проблема…       Ноэль перебивает сразу:       — За себя я могу заплатить сама. Не лишайте меня чувства взрослой женщины, ну.       Ноа прыскает.       — Да поздно как-то. Ты только что сама призналась, что в глядели с покупателем играла.       — Он хотел задавить меня авторитетом, нужно было давить его тоже.       — Очень по-взрослому.       — Да-да.       Лука смеётся и Ноэль тоже не выдерживает.       — В общем, договорились. Вы только дату мне потом пришлите.       — Хорошо.       — Ну и компанию там до конца найдите.       — Хорошо-о, зануда, — бурчит Ноа. — Всё, пока.       Звонок заканчивается быстро. Друг убирает телефон в карман и довольно улыбается.       — Ну всё. Плюс один есть. — Он начинает загибать пальцы. — Я, Ноэль, ты… Надо еще хотя бы одного. Домики же собирают по четыре-пять человек.       Ноа ненадолго задумывается, после чего вдруг щёлкает пальцами и смотрит на Луку увереннее.       — Может, Лестера позовём?       Лука не отвечает сразу. Мысленно готовится к этому, ведь прекрасно понимает, что Лестер — самый логичный вариант из всех, и отказываться от него было бы глупостью.       Поэтому медленно кивает.       — Можно.       Ноа сразу оживляется.       — Пошли тогда. Я вроде видел его возле курилки.       Он берет его за руку и они убегают, пока ещё идёт перемена. Лука морщится, стараясь быстро вдохнуть, чтобы не стало плохо, но бежит вместе с Ноа наравне.       Они толкают дверь с черного входа и выходят на задний двор школы. Холодный воздух обжигает лицо.       В курилке почти пусто. Только несколько старшеклассников стоят недалеко, лениво закуривая и общаясь перед началом учебного дня.       Лестер стоит подальше, прислонившись спиной к стене. Его куртка расстёгнута, несмотря на мороз. В одной руке — телефон, в другой — сигарилла. Он лениво листает ленту большим пальцем и неспеша курит. Но стоит ему услышать новые шаги, и он поднимает голову.       Сначала взгляд находит Ноа. Неожиданно смягчается, что обескураживает Луку. Но потом находят его и становятся прежними.       Он убирает телефон в карман и делает последнюю затяжку, криво улыбаясь.       — Если вы не начнёте говорить, я испугаюсь такого внимания.       Ноа слегка усмехается и шагает к нему, сложив руки на груди.       — Нам поездку объявили. На Рождество. Короче, целую неделю будем без школы.       — Соболезную тем, кто поедет с родителями.       Ноа фыркает и закатывает глаза.       — Боже, я не хочу попасть под надзор, — Он снова смотрит на Лестера. — Короче, мы решили компанией поехать. Поехали с нами?       И только после этих слов лицо Лестера меняется. Он больше не улыбается привычной кривой ухмылкой, а внимательно смотрит именно на Ноа. Луку игнорирует.       — Почему я?       — Почему нет? — парирует Ноа.       — А вдруг я буду косячить?       — Не волнуйся. После того, как ты разбил мой нос, я точно знаю, что ты будешь косячить.       — Язва, — улыбается Лестер.       — Придурок, — усмехается Ноа.       Лестер убирает телефон в карман и качается с пяток на носки. Лука наблюдает за каждым его движением, стараясь не выходить из тени. Задерживает дыхание от сигаретного дыма и чешет руку.       Вздохнув, Лестер говорит:       — Ладно. Я подумаю.       — Эй, — Ноа бурчит. — Не выпендривайся. Да или нет?       Тот тихо хмыкает. Переводит взгляд куда-то в сторону, размышляя, хотя Луке кажется, что он уже принял решение.       — Ладно. Поеду.       Ноа старается сдержать улыбку, но уголки губ всё равно плывут вверх.       — Ну вот и славно.       — Но только я буду не один. Со мной ещё один человек едет.       — Девушка? — вдруг вырывается изо рта друга, и Лука замечает, как тот слегка краснеет и смотрит в сторону.       Лестер изумленно распахивает глаза. От чего-то они оба немного краснеют и не смотрят друг на друга.       — Нет.       Лука впервые видит бывшего друга таким. И это… больно. Ведь раньше он знал все привычки Лестера и видел каждую его эмоцию. Первые желания, первые слезы счастья… он видел это.       А теперь это видит только Ноа.       Он успевает погрузиться в тоску, но краем глаза замечает движение, и через секунду чья-то рука неожиданно ложится ему на плечо, заставляя подскочить.       — Не переживай так, блондинчик. Сердце остановится, — шепчет на ухо знакомый голос.       Лука вздрагивает и резко оборачивается. Позади стоит Гван. На лице — та самая улыбка, которую он когда-то считал дружелюбной, а теперь видел в ней лишь постоянную насмешку.       Гван убирает руку с его плеча так, будто ничего особенного не произошло, но Лука почти сразу делает маленький шаг в сторону, который тот замечает.       В его глазах на мгновение мелькает прищур, а после пропадает, и он выпрямляется.       — Приветик.       — Здравствуй.       Лука отвечает спокойно. Слова звучат как обычная вежливость между совершенно чужими людьми.       Гван несколько секунд молча смотрит на него и тихо усмехается.       — Всё ещё обижаешься?       Лука никак не реагирует. Лишь поправляет лямку рюкзака на плече и смотрит в сторону.       — Короче, — вмешивается Лестер, прежде чем Гван задает новый вопрос. — Этот балбес со мной едет, так что нас четверо.       — Пятеро, — поправляет Ноа. — Ещё Ноэль будет.       — Ноэ-эль, — лениво говорит Гван, засовывая руки в карманы. — Отлично. У меня будет возможность отыграться за прошлый раунд.       Ноа опасно хмурится, глядя на Гвана.       — Ты знаешь мою сестру?       — Ага. — Гван усмехается, поднимая руки так, чтобы Ноа понял, что он не собирается вредить ей. — В клубе однажды встретились.       — Она его в уно переиграла, — заканчивает Лестер. — Хорошо так переиграла.       Лука не сдерживает улыбки.       — Она крутая.       — Вот поэтому отлично, что она поедет, — говорит Гван, упирая руки в бока. — Я придумал новые козыри, так что в этот раз она проиграет.       — Не волнуйся, у неё мозг заранее все твои идеи узнал, — говорит Лука, разглядывая ногти. — А. Поедем, если что, на моей машине. У меня как раз мест на пятерых хватит.       Лестер присвистывает.       — Ты тачку купил?       Лука же вдруг краснеет от неожиданно прямого обращения и неловко кивает. Тот показывает палец вверх и продолжает спорить с Гваном. Ноа подключается к ним, расхваливая сестру.       Он наблюдает за ними со стороны. Медленно прислоняется спиной к стене и думает о том, как же все так сложилось.       Еще ночью он умирал от собственной никчемности и мечтал о смерти. А сегодня смотрит на людей напротив, и в голову приходит одна простая мысль:       Прошлое уже не вернуть. Но, может быть, впервые за долгое время ему и не хочется жить только им.