Heavy is the crown

Кабинет Приора был окутан полутёмной атмосферой. Плотные шторы приглушали дневной свет, оставляя на столе лишь пятна расплывчатого сияния от встроенных ламп. Иво сидел в своём обычном строгом молчании, сплетя пальцы на столе. Жонсьер стоял у окна, лениво перебирая отчёт, который сделал Коссе. Страницы шелестели в тишине, заполняя её мягким, почти сонным шорохом. Лу стояла чуть в стороне, молчаливая и собранная, держа в руках планшет. Она наблюдала за их реакцией, но не вмешивалась, терпеливо ожидая. Жонсьер пролистал последние страницы, закрыл папку и обернулся к Иво. — Тщательно проработано, — заметил он спокойно. — Коссе знает своё дело. Система стабилизации построена грамотно. Если и был риск, то не отсюда. Иво не ответил сразу. Он сидел неподвижно, взгляд его был устремлён в точку где-то за пределами комнаты, словно он прокручивал в голове десятки параллельных ходов. — Согласен, — наконец произнёс он тихо, но твёрдо. — В отчёте нет следов манипуляций. Всё чисто. Жонсьер пожал плечами и бросил папку на стол. — Что ж, одно подозрение можно на время отложить. Тишина на секунду стала почти осязаемой. Лу вдохнула чуть глубже, собираясь с мыслями. Она знала, что момент правильный. И всё же в её голосе, когда она заговорила, проскользнула едва заметная осторожность. — Есть ещё кое-что, — сказала она. — Личное дело Лоренса. Иво перевёл на неё взгляд. Спокойный, ровный. Просто внимательность к очередному источнику информации. Она продолжила: — Лоренс Мейр обращался к доктору Ламару за консультацией. По программе ментальной стабилизации. И участвовал в тестировании "Рефлекса". Спустя неделю произошло нападение на площади. Слова прозвучали чётко, без лишних украшений. Лу умела подавать информацию так, как это требовало место и ситуация: нейтрально, без эмоций. Иво задумался, слегка наклонив голову. Жонсьер прищурился. — Вот уж не думал. Но время странных совпадений, как известно, не прощает доверчивости. Иво всё ещё молчал, лишь медленно постукивая пальцами по столу. В этом постукивании было больше слов, чем он произнёс за весь разговор. Наконец он поднял взгляд на Жонсьера. — Марк, привезите его. По причине подозрений в угрозе генетической безопасности. Скажите, что хотим поговорить. Жонсьер коротко кивнул, двигаясь к выходу. Иво посмотрел на Лу, ровно, без малейшего намёка на особое отношение. — Хорошая работа, Лу, — бросил он сухо. Ни улыбки. Ни благодарности в голосе. Только констатация факта. Лу кивнула в ответ, машинально, так, как отвечают приказу, и вышла из кабинета вместе с Жонсьером, не задерживаясь. Допросная была пуста, если не считать ощущение, что стены здесь слишком хорошо помнили чужие страхи. Комната, выкрашенная в ровный серый цвет, казалась шире, чем была на самом деле. Доктор Ламар сидел спокойно. Не скрестив руки. Не сутулясь. Но выглядел растерянным. Белая рубашка под тёмным жилетом была безупречно выглажена, но воротник немного смялся у горла. За столом напротив сидел Жонсьер. Строго, сосредоточенно, с привычной холодной уверенностью, от которой у многих стекленел язык. Рядом лежало записывающее устройство. За зеркальным стеклом, в комнате наблюдения была Лу. Она стояла, сложив руки, напряжённая до боли в плечах, и не сводила взгляда с Ламара. — Доктор Ламар, — начал Жонсьер, листая данные на экране, — согласно отчету, Лоренс Мейр проходил у вас курс в рамках программы «Рефлекс». Уточните, пожалуйста, как он был туда зачислен. Ламар выдохнул через нос. Голос его был ровным, как у человека, который давно привык отвечать на сложные вопросы. — Добровольно. После серии стандартных консультаций. У него были признаки глубокого истощения, нарушения сна, повышенной восприимчивости. Я предложил участие в программе как одну из форм мягкой стабилизации. Он дал согласие — официально, письменно, через службу внутреннего контроля. — Вы утверждаете, что Мейр до начала программы «Рефлекс» не демонстрировал признаков агрессии. Тогда объясните — откуда взялась эмоциональная нестабильность? Что, по вашему мнению, стало её источником? — Я не могу назвать конкретную причину, — произнес Ламар. — У него не было одной чёткой травмы, которую он бы озвучил. Он не делился событиями, не жаловался, не обвинял систему. Но он был… подавлен. В нём чувствовалась скрытая тревожность, как будто он носил в себе что-то, что нельзя ни объяснить, ни разделить. Как посттравматический синдром. — Вы знали о его эмпатических перегрузках? — Жонсьер не поднимал глаз. — Да. Я отслеживал динамику. В момент включения в проект он не был ни опасен, ни нестабилен. Поверьте, я не стал бы вводить туда человека с выраженной диссоциацией. Жонсьер откинулся назад. — Да, а спустя неделю после выхода из программы, месье Мейр совершает нападение. Раздает псионикам флукс и провоцирует нападение. Месть Советникам. Пауза. Ламар поджал губы, не отводя взгляда. — Я не могу этого объяснить. Его состояние после завершения терапии было удовлетворительным. Я подписывал заключение. Если произошёл срыв, то он был спровоцирован извне. — И всё же. Итог — человек заставил других псиоников принять наркотик. Нападение. Кровь. — Жонсьер говорил всё тем же ровным голосом, но каждое слово будто резало стекло. — Вы допустили это, доктор. И мы должны понимать — сознательно или нет. Ламар замер. Он не защищался. Не рвался оправдаться. Просто смотрел. — Я не желал, чтобы моя работа вредила кому-либо. Но я не делал ничего, что могло бы вызвать подобный эффект. Если во мне сомневаются — я не буду спорить. Но, пожалуйста, не превращайте это в охоту. Я пытался помочь. Тишина затянулась. Жонсьер откинулся на спинку. — Ни один из показателей не доказывает вашей вины. Но и не оправдывает. Мы обязаны обеспечить безопасность, — Он нажал на панель. — До завершения служебной проверки и экспертизы по проекту «Рефлекс» вы будете оставлены под наблюдением в камере для временного содержания. Основание — потенциальная угроза генетической безопасности в рамках обращения с псиониками. Секунда. Другая. Ламар не пошевелился. Но в его лице что-то дрогнуло. Он кивнул. Не споря. Только опустил глаза — медленно, тяжело, будто что-то внутри него отступило назад. — Дайте мне только, пожалуйста, возможность позвонить сыну. — Конечно, — Жонсьер ответил сдержанно, но в глазах на секунду промелькнуло сочувствие. Коридор был пуст. Прямой, вычищенный до стерильности, освещённый мягким светом, который только подчеркивал усталость на лицах. Лу стояла у стеклянной перегородки, всё ещё глядя на закрытую дверь допросной. Марк вышел спустя минуту. Бумаги в руке, выражение лица не менялось. — Его могли просто подставить, — тихо сказала девушка, без разгона. — Специально направить к Ламару. Жонсьер остановился. Посмотрел на неё прямо. Долго. — Подозрения — это не доказательства, — произнёс он сухо. — Нам не нужны догадки. Нам нужна правда. А правда — в деталях. В цепочках событий, в файлах, в несостыковках. Не в интуиции. Лу сжала губы. Не отступила. — Я не защищаю Ламара. Я просто говорю, что слишком всё чисто. Слишком правильно легло в картину. Жонсьер склонил голову, будто бы соглашаясь, но только на секунду. — И потому мы проверим всё. Всех. Без исключений. Если кто-то играл — мы узнаем. Если кто-то прикрывает — мы доберёмся. Но делать скидки на «кажется» — нельзя. Он уже отвернулся, но задержался: — И вам, аколит, советую помнить: в таких делах симпатия — роскошь. Особенно если кто-то кажется хорошим человеком. Вам на лекциях по дознанию это любой преподаватель скажет. Он ушёл, не оборачиваясь.

***

Этот ноябрь выдался очень тяжелым. Помимо расследования, которое всё больше поглощало её дни и ночи, у Лу приближалась ещё одна важная веха — финальная сессия. Последняя. До диплома один шаг. После переворота, когда новая система только начинала набирать форму, Лу приняла для себя решение: поступить на обучение по подготовке дознавателей. Возможность, которая до недавнего времени для псиоников была закрыта наглухо. С первого же курса ей стало ясно, что обучение не будет лёгким. Между выездами, ночными заданиями и отчетами она читала кейсы, выписывала формулировки, штудировала юридические поправки. Иногда в кабинете Приора, пока ждала Иво. Иногда по ночам, когда город стихал, и в квартире оставались только свет экрана и её мысли. Теперь она была почти у цели. Успешно прошла все предыдущие модули, сдала практику. Осталась последняя сессия и экзамен. Её имя уже стояло в предварительном списке выпускников. В самом начале декабря она может стать сертифицированным дознавателем, официально. Профессионалом, признанным системой. Человеком с корочкой в мире, где ещё несколько лет назад для таких, как она, не было даже двери в этот коридор. Эта сессия была важна не только для работы. Для неё это был личный рубеж. Символ того, что её усилия, всё, через что она прошла, не были напрасны. Что она изменила что-то не только в мире, но и в себе. Что переворот дал ей не просто новую должность, но и возможность выбирать, кем быть. И именно этим выбором Лу гордилась. Учёба вплеталась в её дни незаметно, но твёрдо, как ещё один шаг к той Лу, которой она когда-то даже боялась мечтать стать. И теперь уже почти стала. В то же время после всех заседаний, экстренных совещаний и бесконечных докладов Иво стал почти призраком. Он приходил домой поздно, вымотанный, с тяжёлым, каменным лицом. Его движения были точными, без лишних жестов, он тщательно дозировал каждое действие, чтобы не сломаться под его тяжестью. Он отвечал Лу на вопросы коротко, ровно, почти машинально. Не грубо, но просто будто через толстое, мутное стекло. Их совместное времяпрепровождение практически сошло на нет — Иво как будто избегал любую возможность. Лу видела это. Видела, как он уходит в себя, как прячет усталость и боль за безупречным спокойствием. Но ничего не могла сделать. И ничто не помогало. Ни слова, ни её тихое присутствие рядом. Каждый раз, когда она пыталась коснуться его, даже не руками, а фразой, хотя бы взглядом, Иво лишь отводил глаза. В первые дни Лу ещё пыталась тянуться к нему. Когда он поздно возвращался домой и садился на край кровати, склонив голову, она подходила тихо, словно боясь спугнуть его тишину. Обнимала. Клала ладонь на его руку. Проводила пальцами по его волосам, стараясь вложить в это всё тепло, которое оставалось у неё внутри. Иво не отстранялся. Но и не отвечал. Он позволял этим прикосновениям быть. Как позволяют дождю стекать по коже, не чувствуя ни холода, ни тепла. Каждый день стал бесконечной чередой тяжёлых решений, заседаний, угроз, и где-то в этом аду Иво потерял грань между собой и Приором. Где-то там, среди приказов и протоколов, исчез Иво-человек. Остался только Иво-функция, Иво-институт, Иво-защитник. Он теперь не умел выключить Приора, даже когда был дома. Переключаться на простые человеческие чувства требовало сил, которых у него не оставалось. Иво не мог смотреть, как Лу страдает. Он чувствовал каждый её взгляд, каждую несказанную фразу. И каждый раз убеждал себя: "Я справлюсь. Мне нужно только продержаться ещё немного. Она не должна видеть меня слабым. Если я позволю себе расслабиться хотя бы на мгновение — я сломаюсь. Я подведу всех. Я подведу её." Иво боялся, что уже допустил ошибку. Что расслабился. Что слишком поверил — в спокойствие, в стабильность, в право на свое счастье. Позволил себе дышать глубже. Засмеяться. Засыпать рядом с ней, ощущая тепло, а не тревогу. Он был счастлив. Он позволил себе жить. И пока он любил, враг подкрался ближе. Пока он надеялся, кто-то строил новую войну. Он прозевал. И теперь каждая секунда с Лу казалась ему роскошью, за которую он заплатит. Иво искренне считал, что защищает её так. Что отгородив Лу от своей усталости и безысходности, он сохранит её свет. Что если он спрячется за броню, если выдержит ещё немного, то он убережёт её от худшего. Но он не догадывался, что эта броня ранила её куда сильнее, чем любая угроза снаружи. Лу ничего не могла сделать. Ощущение собственной беспомощности било сильнее любых ран. Она не сердилась. Не плакала. Просто... тоже закрылась внутри. Болело не от того, что Иво отдалялся. Болело от того, что он мучился, и она не могла этого остановить. Она хотела подойти. Хотела спросить. Хотела вытащить его из этого холода. Но каждый раз, сталкиваясь с его закрытым холодным взглядом, останавливалась. Не сейчас. Не сегодня. Он и так держит на себе слишком многое. Она боялась стать ещё одной тяжестью на его плечах. Они жили в одной квартире. Но словно существовали в параллельных реальностях, случайно пересекающихся разве что на кухне или в прихожей. Короткий кивок. Несколько слов. Папка с документами на столе. Лу пыталась убедить себя, что так нужно. Что это временно. Что они оба держатся, как умеют. Но в глубине души знала: каждый прожитый день без слов, без прикосновений оставляет трещину. И однажды эта трещина может стать пропастью. Когда Лу однажды вернулась поздно вечером после изнурительного рабочего дня, на столе её ждала лишь короткая записка, написанная чётким ровным почерком: "Позднее совещание. Не жди меня. — Иво." Лу сидела на краю дивана, сжимая эту маленькую бумажку в руках, как последний осколок чего-то дорогого. И впервые за долгое время она позволила себе остановиться. И почувствовать, насколько сильно она скучает по нему. По Иво. По человеку, который когда-то умел говорить тёплым взглядом даже тогда, когда молчал. И Лу выбрала единственное, что оставалось: тоже погрузилась в работу с головой. Тренировки с Коссе становились всё длиннее. Подготовка к экзаменам интенсивнее. Лу изматывала себя до предела, оттачивая контроль над своими способностями до автоматизма. Каждый раз, когда грусть затуманивала разум, она только сильнее вгрызалась в задания, отчет, конспекты, что угодно, что могло заглушить внутреннюю пустоту. В один из таких дней поздно вечером Лу сидела в кабинете, работала. Глаза уставшие. На экране — строки разрозненных файлов, фрагменты старых отчётов, заархивированные под нейтральными заголовками: «материалы внутреннего пересмотра», «рабочие черновики», «непроверенные протоколы». Она копалась в этом третий час. Не по приказу. По наитию. Ей не давало покоя дело доктора Ламара. Слишком много совпадений. Слишком правильно всё легло на Ламара. Слишком удобно сорвался Лоренс. Слишком много слишком. Девушка изучала биографию Ламара. Личное дело. "Психоневролог. Специализация — работа с пси-нагрузками, долгосрочное сопровождение псиоников, исследования в области поддерживающей терапии. Ранее — член рабочей группы по созданию витаминно-адаптивного комплекса для псиоников..." Лу хмыкнула. Почти образцовый профиль. Всё аккуратно, сдержанно, ровно. Такой не вызовет подозрений… но и не выдаст себя лишним. Она прокрутила страницу ниже. "Семейное положение: вдовец. Супруга — Мари Ламар. Скончалась пять лет назад. Несчастный случай." Лу нахмурилась. Несчастный случай, и никаких подробностей. Даже в закрытом разделе. Странно. Особенно на фоне остальных тщательно прописанных пунктов. Необычная лаконичность бросалась в глаза. Следующая строка: "Есть сын — Жан Ламар. 14 лет. Проживает совместно с отцом." На лице Лу отразилось что-то между сочувствием и сдержанной тревогой. Она не знала, зачем продолжает вчитываться. Потом — работа в одной из исследовательских клиник, где он начал разрабатывать витамины и модулирующие препараты для стабилизации пси способностей. Рефлекс ещё не значился, но между строк читалась та же тема: поддержка здоровья псиоников, снижение нагрузки на организм. Лу пролистывала страницы всё медленнее. Информация всплывала, как куски льда из мутной воды, застывшая, но под гладью явно скрывалось больше, чем казалось. Длинный список проектов, дат, формулировок. И вдруг отметка. "За заслуги в исследовании механизмов поддержки пси-способностей исследовательская группа награждена от лица Церкви. Специальная рекомендация Викария Жан-Франсуа. Предложен дальнейший перевод в научное подразделение при Церкви." Лу выпрямилась. Взгляд сузился. Отметка была сухой, но, как всё, что касалось Викария, — отдавала тревогой. Она кликнула на прикреплённый документ с описанием награждённого проекта. "Протокол поддержки псиоников в условиях экстремальной или нестабильной нагрузки. Основан на разработке витаминно-модулирующего комплекса. Средство способствует стабилизации состояния псионика. Подходит для всех классов способности. Возможно усиление реакций и адаптационных показателей при полной физиологической совместимости.” Лу склонила голову. Читала снова. И снова. Формулировки почти рекламные. Звучало безобидно. Даже полезно. Словно рекламный листок для аптек. Но… Возможно усиление. При полной адаптации. Лу напряглась, пробежалась глазами по примечаниям. Там значились фамилии исследовательской группы: О. Ламар. Р. Коссе. Л. Равель. Лу откинулась в кресле. Коссе? Рафаэль Коссе? Щёлк мыши — и перед ней открылась старая архивная заметка, выуженная из локального журнала научных мероприятий. На фотографии — трое мужчин, в одинаковых белых халатах, нагрудные таблички, немного скованные улыбки. Жан-Франсуа пожимал им руки, на лице ухмылка, которую она видела много раз, когда он общался с Иво. Слева стоял Ламар, чуть пониже остальных. Справа — двое похожих: Коссе и ещё один. Со схожим телосложением. Подпись внизу: "Награждение группы исследователей: О. Ламар, Р. Коссе, Л. Равель. Специальный грант и перевод в научную структуру Церкви." Имя Люсьен Равель Лу ничего не говорило. Она прочитала, что именно он ушёл с Ламаром в лабораторию при Викарии. Коссе остался в клинике. Новый файл: краткая биография Равеля. На полях стандартный перечень: дата рождения, образование, должности. Чистый геном. И последняя строка: "Погиб при пожаре в лаборатории, 3 года 8 месяцев назад. Тело в критическом состоянии. Идентификация проведена по остаткам ДНК. Обстоятельства гибели не установлены. Инцидент классифицирован как авария." Лу сжала губы. Твою мать. Очень удобно. Она распечатала все документы. Складывала на стол: фото, биографии, выдержки. В блокноте делала пометки: «формулировка слишком мягкая», «продолжение — вне поля зрения», «почему не взяли Коссе?», «Равель — погиб ли?». Рядом в пепельнице с тихим шипением догорела сигарета. Лу прикурила новую, продолжая читать и вглядываться в лица на фото. Сначала проект был обёрнут в заботу о псиониках. Словно всё, чего хотели — помочь. Укрепить. Поддержать. А потом усилить. Адаптировать. Управлять. "Так начинаются все хорошие истории", — подумала она мрачно. "А заканчиваются — лабораториями, в которых сгорают те, кто знал слишком много." Она втянула дым, выдохнула медленно, задумчиво. В глазах плыл свет от лампы. Тени ложились от бумаг, словно сплетающиеся нити. Лу взяла фото Викария, поднесла ближе — взгляд Жан-Франсуа всё такой же хитрый, будто он и сейчас что-то недоговаривает. Сухим, усталым жестом Лу затушила сигарету прямо в его улыбающееся лицо. — Засунь себе свои исследования, ублюдок, — тихо сказала она, устало опуская голову на руки. Завтра поговорить с Коссе. А сегодня додумать всё до конца.

***

Лу проснулась утром раньше, чем обычно. Но сторона Иво судя по холоду постельного белья уже давно пустовала. "Ничего нового", — с грустью подумала Лу и медленно провела ладонью по его подушке. Потом с тяжелым сердцем поднялась из кровати и стала собираться, готовиться к новому трудному рабочему дню. В тренировочном зале было тихо. Коссе расставлял тренажеры и что-то смотрел в планшете, сверяясь. Лу подошла ближе, но не сразу заговорила. Он всё-таки заметил её. — Рид, — коротко кивнул он. — Вы сегодня без формы? — Сегодня я не за этим, — ответила Лу. — Можем поговорить? Он замер, оценивающе посмотрел на неё. — Звучит не как приглашение на ужин. — И не как отказ от него, — бросила она, но тут же посерьёзнела. — Давайте, когда закончите, на десять минут в соседний кабинет? Коссе кивнул без лишних вопросов. Через пять минут они уже сидели друг напротив друга за столом в служебной переговорной, за дверью — только приглушённый шум вентиляции. Лу развернула перед собой папку, протянула один из листов. — Я изучаю материалы по старым проектам Церкви, — начала Лу, не тратя времени. — В частности, по линии исследовательских комплексов, где занимались поддержкой пси-способностей. Нашла отчет. Фигурируют три имени. Ламар, вы и некто Л. Равель. Хотела бы уточнить. Коссе чуть откинулся на спинку стула, на лице настороженность, но не враждебность. Скорее, попытка вспомнить. — Да, это было до перевода Ламара и Равеля в структуру при Церкви. Я тогда работал над тем, как псионики распределяют нагрузку — наблюдения, замеры, поведенческие паттерны. Это пригодилось для общей концепции. Ламар был инициатором, он хорошо разбирался в нейрофизиологии. А Равель… — он чуть пожал плечами. — Он занимался составом формул. Химия была его стихией. — Можете рассказать подробнее, что это был за проект? — Мы работали тогда над серией поддерживающих комплексов. Витамины, модуляторы — ничего радикального. Всё звучало именно так, как написано в отчётах: снижение нагрузки, стабилизация психофизического состояния, улучшение адаптации. Лу слегка нахмурилась. — Там упоминается возможность усиления показателей псиоников при адаптации. — Это скорее теория, — ответил он после паузы. — Ламар говорил, что при идеальных условиях и индивидуальном подборе, возможно, некоторые эффекты проявятся. Но мы никогда не доводили эту идею до стадии реализации. Я, по крайней мере, не доводил. — То есть, проект был полностью направлен на поддержку? — Да, насколько мне известно. Вполне этичный, на мой взгляд. Ламар был очень скрупулёзным, не стал бы лезть в опасные зоны. — А Равель? Коссе пожал плечами. — Равель, как я и говорил, был хорош в химии. Замкнутый, но толковый. Мы не особо общались вне лаборатории. Иногда путали нас с ним, особенно в халатах, со спины действительно были схожи. Меня это раздражало, его — вроде забавляло. — Вижу, у вас был разный темперамент, — заметила Лу с лёгкой усмешкой. — Это мягко сказано, — отозвался он. — Но работали сносно. С Ламаром даже дружили. — Дружили? Вы с ним не общались потом? — Нет. После перевода в церковную лабораторию мы связь не поддерживали. Меня звали с ними, кстати. Настойчиво. Но это была уже не моя область. И, честно говоря, всё стало слишком… централизованным. Я тогда остался в клинике. А с Ламаром у нас были нормальные отношения. Наши жёны общались, дружили. Потом узнали новость про его жену, Мари… — он на секунду опустил глаза. — Её смерть была для него шоком. Я тогда уже отошёл от проекта, но он приходил как-то… он не был прежним. С тех пор почти не пересекались. — Сейчас Ламар задержан, — спокойно сказала Лу. — Его подозревают в причастности к последним инцидентам. Генетическая безопасность, программа Рефлекс, а потом Лоренс... Коссе медленно откинулся назад. Было видно, что это стало для него ударом. — Нет, — сказал он негромко. — Он бы не стал. Он… — он замолчал, подбирая слова. — Он всегда был за то, чтобы помочь. Чтобы облегчить. Чтобы псионики могли жить без того, чтобы их боялись. Он был слишком мягкий для больших игр. Может… его использовали. Или он не знал, на что подписался. — Возможно, — сказала Лу тихо. — Но пока нет доказательств, ни за, ни против. Кстати. По вашим рекомендациям по стабилизации состояния при флуксе. У нас есть положительные результаты. Уже двое пациентов вышли из стадии обострения, показатели улучшились. Коссе впервые за встречу позволил себе немного расслабиться. — Это хорошо. Правда. Это были старые наработки, ещё с тех времён. Я немного адаптировал под текущую клиническую картину, но основа — та же. Моя и Ламара. Лу кивнула. Молча. Потом поднялась. — Спасибо, месье Коссе. — Надеюсь, вы найдете, что ищете, — коротко сказал он. Лу вышла из зала, но мысленно продолжала прокручивать разговор. Следующая ее цель — Марк Жонсьер, на которого скоро выльется длинная экспозиция из всего материала, что раздобыла Лу, как на читателей этой главы. — …и вот эта формулировка. Видите? "Средство поддержки, теоретически способное усилить пси при полной адаптации организма". Рекламный слоган, за которым, если копнуть, может быть всё что угодно. Особенно если знать, во что этот «поддерживающий» проект вылился позже, — Лу сдвинула к Жонсьеру свой блокнот, раскрытый на одной из страниц, исписанных от руки, и аккуратно разложила рядом три распечатки: отчёт о награждении, обрывок из биографии Равеля и документ с описанием препарата. На полях — синие и чёрные пометки, стрелки, подчёркивания, даты. — Вот здесь их всех троих ещё награждает Жан-Франсуа. Проект был максимально безопасным, но только на бумаге. Жонсьер молча листал страницы. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалась сосредоточенность. Он на секунду остановился на фото, где Викарий улыбался в камеру, пожимая руки троим молодым учёным. — И они были, по сути, первыми разработчиками. Коссе, Ламар и Равель. Коссе тогда отказался от перехода в церковную лабораторию, его, кстати, по итогу отстранили от проекта. А Равель и Ламар — продолжили. Через пару лет — пожар. Один из них погиб. Ламар остался. Но у меня не покидает ощущение, что это… не вся история, — Лу выдохнула, откинулась на спинку кресла и провела рукой по виску. — Слишком всё совпадает. Уж слишком гладко они тогда разделились. Жонсьер вновь перевёл взгляд на фото и только теперь заметил, что лицо Викария было потушено. Обугленный край бумаги от сигареты, выцветший от пепла прямоугольник на чьём-то ухмыляющемся лице. Он поднял глаза на Лу. Она в этот момент опустила голову и машинально теребила уголок блокнота. Несколько секунд он молчал. Потом, чуть приподняв брови, произнёс: — …Рид. — Я просто… — Лу замялась, посмотрела на него с лёгким вызовом и раздражённым смущением. — Это был...кхм.. эмоциональный момент. — Это я вижу, — кивнул он, не удержав лёгкой усмешки. — Вопрос только, мне сейчас смеяться… или вызывать психиатра. Лу закатила глаза. Он отложил бумаги и откинулся на спинку кресла, переплетя пальцы. — Хорошо. Допустим, всё, что ты собрала — это не просто подозрения. Тогда логичный следующий шаг — ещё один допрос с Ламаром. Конкретно по проекту. Без давления, но с упором на детали. Кто что разрабатывал, кто что знал, кто был инициатором. — Я готовлю вопросы, — кивнула она. — Уже начала структурировать материалы по этапам. — Хорошо, тогда подготовь досье. Отчёт, все документы, хронологию, сноски, копии показаний Коссе. Весь этот… — он кивнул на творческий беспорядок из распечаток и записей, — …аналитический шедевр. Думаю, как только появится что-то весомое, с этим материалом нужно будет ознакомить Приора. На этих словах Лу как будто слегка сбилась. Она не изменилась в лице, но в жесте, с которым она убирала руку от бумаг, появилась лёгкая заминка. — Не думаю, что пока стоит тревожить Приора… — сказала она чуть тише. — Он сейчас и так по уши в ситуации с безопасностью. А тут может оказаться… ничем. Или, наоборот, всё слишком сложно. Пока нет ничего, что бы подтвердило мои догадки. Жонсьер посмотрел на неё. Долго. Внимательно. И слишком проницательно. — Хорошо, — сказал он наконец. — Давай так. Пока ты продолжаешь работать, ничего не передаём. Но если что-то действительно дельное выйдет — тогда расскажем. Согласна? — Да, — коротко кивнула Лу. — И да, Рид… — он приподнял подбородок. — Отложи сигареты. Хотя бы от фотографий. Она усмехнулась. — Учту, — и, опуская голову к распечаткам, добавила чуть тише: — Но этот гандон точно заслужил. Жонсьер только вздохнул, покачав головой, и вышел, оставив её с бумагами, экраном и ощущением, что хотя бы одна нить в этой тьме начинает прощупываться. Пусть и тонкая.

***

Ситуация в городе продолжала накаляться. Волна псиоников под флуксом расползалась пятнами по карте Нью-Пари, как капли чернил на натуральной бумаге. Не такими разрушительными, как недавнее нападение у здания Совета, но коварными, беспорядочными. Один случай произошел в районе товарных складов, где телекинетик под флуксом разрушил часть грузовой платформы и засыпал людей металлом. Другой в городском саду: пирокинетик вспыхнул, как факел, уничтожив стеклянную крышу и выжигая всё внутри. Каждый такой случай это новые заголовки, новые вспышки страха. Иво приходил в кабинет раньше, чем просыпался город. В полумраке он открывал интерфейс, подключался к центральной линии безопасности, смотрел свежие сводки. За прошедшие сутки два псионика под флуксом: один в транспортном узле, второй на рынке у станции Де-Моль. Пострадало шесть человек. Один в реанимации. Он молчал, но в глазах его не было пустоты. Там работала мысль — холодная, сосредоточенная, выстроенная до миллиметра. Сначала сводки и отчеты, потом совещания с Советниками. Комната заседаний Совета напоминала арену, только вместо криков здесь звучали безукоризненно сформулированные фразы, за которыми пряталась та же страсть к власти и страх потерять контроль. Иво знал это пространство слишком хорошо, знал, как быстро здесь тон голоса становится оружием, как легко под внешним спокойствием кипит паника, а за вежливыми формулировками дышит прежний мир — тот, в котором псиоников боялись, ненавидели, изолировали. Он стоял у центрального стола, на голограмме проекция транспортной сети, обозначенные сектора с недавними инцидентами, отмеченные вспышками пси-активности. Два нападения за неделю, оба спровоцированы флуксом, оба в местах скопления людей. Погибших нет, но пятеро ранены, один в тяжёлом состоянии. — Мы не можем больше просто ждать следующего нападения, — сказал Иво, голос его был ровным, ясным, но под этим спокойствием чувствовалась натянутая стальная жила. — Мы должны перейти к упреждающему уровню защиты. Я предлагаю снабдить охрану персональными пси-блокаторами в местах с большим скоплением людей, как средство быстрой локализации, если происходит обострение. Я подчёркиваю: не изолировать — а обезопасить. Не наказывать, а реагировать своевременно. Это не оружие, не способ подавления. Это инструмент быстрого реагирования, чтобы обезопасить и окружающих, и самих псиоников, если кто-то внезапно окажется под флуксом. Советники обменялись взглядами. Некоторые кивнули. Другие напряглись. Но голоса возмущения не утихали. Советник Моро, известный своим популизмом и утончённым высокомерием, позволил себе лишнее. — Некоторые из нас, боюсь, теряют объективность, — сказал он, почти лениво, кружа пальцами стакан с водой. — Особенно те, кто по семейным обстоятельствам приближены к… псионикам. Конечно, с вашей позиции сложно быть нейтральным, месье Мартен. Всё-таки ваша супруга — весьма яркий представитель пси-сообщества. Думаю, вам особенно важно, чтобы их статус остался неприкосновенным. Зал замер. Кто-то закашлялся, кто-то прикусил язык. А Иво поднял глаза. В них не было гнева. Только сталь. — Если вы считаете, что личная жизнь должностного лица влияет на его стратегическое мышление, — произнёс он холодно, — я попрошу вас сформулировать это официально. С подписью. А иначе — прошу воздержаться от перехода на личности. Ещё раз позволите себе намекать о моей жене в этом тоне — и вы закончите заседание под протоколом за дискриминацию. Можете считать это предупреждением. Единственным. Он не ждал ответа. Просто продолжил говорить — о текущем положении пострадавших, о том, что трое уже стабилизированы, что, вопреки опасениям, у них наблюдается положительная динамика. Что это значит, в первую очередь, — что они не безнадёжны. Что они — люди, а не потерянные оболочки. В этот же день, чуть позже, проходя по коридору Инквизиции после тренировки, Лу случайно услышала обрывок разговора в зале совещаний. Дверь была приоткрыта, внутри — несколько голосов, знакомые по интонациям, кто-то из верхушки. — Мартен держится. Я не знаю, как, — говорил один. — Но Приор отчаянно борется за новую систему. Прямо как на войне. — Конечно, держится, — фыркнул второй. — Для него всё на кону. Вся эта реформа — его личная авантюра. Слишком многое связано с ним. Даже брак его — политический жест. — В смысле? — Женился на псионичке, красиво всё выставил. «Смотрите, вот, мол, новый мир — чистый и псионик, вместе, семья, любовь». Очень удобно. Символ перемен. Не удивлюсь, если всё это — хорошо продуманный ход. Показательная любовь. Для убедительности. Картинка вышла шикарная. С повесточкой. Услышав это, Лу почувствовала, как в груди у нее больно кольнуло. Ноги сами понесли ее подальше от этой злосчастной двери. Пройдя дальше несколько коридоров, Лу остановилась, прижалась к стенке. И вдруг всё, что ещё держалось в ней на остатках логики и веры, дало трещину. Она вспомнила, как он молчал вечерами. Как не замечал её. Как проходил мимо, не взглянув. Как не слушал, когда она пыталась заговорить. В обычное время она бы только усмехнулась, назвала этих сплетников идиотами, подумала: «если бы они только знали». Но не сейчас. Сейчас эти слова попали в самую уязвимую точку. В ту, которую она берегла, прятала, закрывала от мира, но которая всё равно болела. Потому что он отдалился. Потому что они стали чужими. Потому что она больше не чувствовала, что ему нужна. «А вдруг это правда? А вдруг всё это — удобная форма? Мир, в котором он — лидер, и рядом с ним — символ. Равновесие. Картинка. Не любовь. Просто... концепт. Когда было спокойнее, можно было отыгрывать. А сейчас показал настоящего себя.» Чтобы не накручивать себя и переключиться, Лу пошла дальше работать в кабинет, завалив себя как можно больше материалами по делу. Не думать. Так она просидела за работой до позднего вечера, отвлекая себя от тревожных мыслей. Коридор был почти пуст, свет в лампах ровный, усталый, как и всё здание в этот поздний час. Лу вышла из лифта, держа в руках планшет, по инерции пролистывая страницу за страницей — ничего уже не воспринималось, глаза видели буквы, а голова всё равно тонула в одном и том же: в серой, тяжёлой тишине, в невыносимом ощущении, что она больше не понимает, где заканчивается работа и начинается боль. Именно в этот момент она почувствовала чьё-то движение — близко, неожиданно, и только когда подняла взгляд, успела отшатнуться на шаг — мужчина буквально столкнулся с ней плечом, и они едва не пошатнулись оба. Мужчина придержал Лу руками. — Осторожнее, — прозвучало негромко, с лёгкой настороженностью. Лу моргнула — Коссе. В черной одежде, чуть небрежный, слегка напряжённый. — Рид, чёрт. Не заметил. Вы в порядке? — Да, — коротко, почти автоматически. — А вы чего тут в такое время? Ночь на дворе. Разве не должны быть дома со своей благоверной? Он усмехнулся, отводя взгляд, словно задумался. — А вот и нет, — ответил он, потирая плечо с преувеличенной обиженной гримасой. — Инквизиция заразна. Когда начинаешь задерживаться допоздна, уже не можешь остановиться. Они замолчали. Шли ещё несколько шагов в тишине, пока он вдруг не взглянул на неё чуть внимательнее. — Вы… точно в порядке? — А почему спрашиваете? Он пожал плечами, чуть отступил. Лу напряглась, покосилась на него, сдерживая раздраженный вздох. Не хватало ещё разговоров о её эмоциональном состоянии. — Всё нормально, — бросила она. — Просто недосып. И перегруз. Бывает. Он не стал спорить. Только чуть кивнул, и, прежде чем уйти, на мгновение положил ей руки на плечи, легко, по-дружески. — Справишься, Рид. Ты из тех, кто ломает стены лбом и потом извиняется перед стеной. Просто… не забывай, что можно иногда и через дверь. Они постояли еще пару минут, поговорили о чем-то отвлеченном, затем он отступил, подмигнул, и пошёл прочь, будто ничего не случилось. Лу осталась стоять, глядя ему вслед, даже не помня, о чем вообще они разговаривали, и только через минуту заметила, как сжала пальцы в кулак. “Наверное, просто устала. Голова не соображает. Иво... работа... экзамены... это всё... Заебало. Надо срочно проветриться.” Иво не помнил, как дошёл до дома. Распознавание лица сработало мгновенно, дверь открылась плавно, как будто сама чувствовала его истощение. На пороге мужчина задержался, позволив себе ту редкую роскошь — просто постоять. Никуда не идти. Не принимать решений. Не объяснять. Квартира встретила его тишиной, мягкой, тёплой, домашней — и от этого особенно болезненной. Здесь не было голосов, резких фраз, ни пронзительной иронии, ни отточенных формулировок. Здесь были только стены, мягкий свет, и тонкий запах Лу — ещё оставшийся в воздухе, почти неуловимый, но настоящий. Он прошёл на кухню, не включая свет, и опустился на стул так, словно всё его тело состояло из тяжёлого металла, который просто перестал держать форму. Пальцы соскользнули со стола, замерли в воздухе. Ладони не дрожали, но в этом покое было что-то утомительно надломленное. Весь день стоял перед ним, как череда граней. Каждое совещание. Каждая сдержанная улыбка. Каждое слово, сказанное не тем тоном. И голос Моро — этот вкрадчивый яд под видом политической корректности. "Ваша жена… ваш интерес… особый." Он сжал челюсть. Лу бы, наверное, отшутилась. Или сказала что-то острое, не глядя. Но он знал, что ей было бы больно. А ему было уже. Он не пожалел, что ответил. Он пожалел только, что ей снова придётся быть мишенью. Потому что она рядом с ним. Потому что любит его. Он закрыл глаза. Плечи осели. Иво наклонился вперёд, уперев локти в колени, сцепил пальцы и просто сидел. Дышал. Молчал. Он был не один. Но в эту минуту он чувствовал себя тенью человека, который умеет всё, кроме самого простого: сказать, что ему страшно. Где-то в коридоре щёлкнул замок. Мужчина не повернул головы. Выдохнул. Долго, медленно, как после глубокой воды. Он знал: это Лу. И сегодня, впервые за много дней, он хотел не спрятать свою усталость, а показать её. Не чтобы пожалели. А чтобы поняли. Лу пришла домой, не чувствуя ног. Нужно было переодеться. Привести мысли в порядок. Она зашла в прихожую медленно, не торопясь. Волосы были слегка растрёпанны, но она собрала их в низкий хвост. Лу переодевала обычную куртку на мотоциклетную, когда из кухни появился Иво. Она услышала, как он подходит, почувствовала его взгляд, но не обернулась — будто от этого зависело, продержится ли она ещё пару минут без того, чтобы просто сдаться и сказать всё как есть. — Ты куда? — спросил он не сразу, с тем лёгким оттенком тревоги, которая сейчас редко прорывалась сквозь его железное самообладание. — Покатаюсь, — ответила она, натягивая перчатки, не встречаясь с Иво взглядом. — Просто… немного проветриться. — Всё ли… хорошо? — спросил он после паузы. И его голос был чуть мягче, чем обычно в последнее время. Но, к сожалению, не настолько, чтобы добраться до сути. На одно короткое мгновение Лу замерла, будто в ней всё оборвалось. Внутри вспыхнуло и закричало: «Нет, нихуя не хорошо, Иво. Всё пиздец как не хорошо. Я не чувствую тебя. Я не знаю, любишь ли ты меня сейчас или просто держал все это время маску. Мне страшно, мне больно, мне хочется выбить стекло голыми руками, лишь бы ты снова посмотрел на меня как раньше. Мне кажется, что я тебе больше не нужна, я теперь думаю, что я — просто картинка, удобная история, политическая деталь. Я скучаю по тебе до боли, а ты… ты уходишь всё дальше. Как будто я умираю при тебе, а ты не замечаешь». Она могла бы это сказать. Могла бы. Но посмотрела на него и увидела перед собой не холодного политика, не безразличного мужчину, а просто человека, который и сам едва держится. И что тогда? Зачем добавлять ещё и своё? Зачем сбрасывать ему в руки свою тревогу, если он уже погребён под тяжестью ответственности? И потому она только кивнула, чуть усмехнувшись, как будто это была небрежная, почти весёлая затея. — Да, всё отлично, — произнесла с такой лёгкой уверенностью, что самой стало противно. Он задержал взгляд, казалось, хотел что-то сказать, но не стал. Только выдохнул и опустил глаза. — Будь осторожна, — сказал он, и голос прозвучал тихо, как будто издалека. Она кивнула, взяла шлем и вышла. А Иво остался дома, не зная куда себя деть. Хотя как куда — дальше в работу. Он провёл ладонью по лицу и выдохнул. Потом медленно вернулся на кухню, опустился в кресло, не сразу вспомнив, зачем вообще пришёл сюда до её прихода. Руки скользнули по столешнице, в груди разлилось что-то вязкое, тяжёлое. Он снова наклонился вперёд, уткнувшись взглядом в пустоту перед собой. «Мог бы сказать. Хоть что-то. Протянуть руку, попросить остаться, просто... Но нет. Не сделал. И хорошо. Она не должна этого ни видеть, ни слышать. Ей сейчас не нужен ещё и мой вес. Она не должна нести его. Я должен. Сам.» На парковке Лу шла быстро. Ветер бил в лицо. Небо было затянутым, город — тусклым. Она подошла к мотоциклу, на ходу надевая шлем, и только когда села, в голове всплыла мысль: «Будь осторожна». Она горько усмехнулась. — Осторожна блять, ага… Для кого? Для себя? Или для твоей, крэп, политической картинки, которую нельзя поцарапать? Вечер был на удивление тёплым, воздух как перед дождём, а асфальт отражал городские огни, расплываясь в бликах, и всё это казалось неправдой. Лу ехала быстро, будто скорость могла стереть мысли, как дождь пыль. Она не чувствовала ни плеч, ни рук, только рев мотора, ветер, и глухую, чёрную боль, которая сидела глубоко под рёбрами и никак не отпускала. Она ехала без маршрута, просто чтобы ехать, чтобы уноситься от этого дома, этих стен, этих взглядов, этого молчания. Когда город закончился, и дорога ушла в поле, она резко затормозила, остановилась у обочины, заглушила двигатель, сдёрнула шлем и долго сидела, уставившись в темноту, прежде чем вытащить из внутреннего кармана пачку сигарет. Первая затяжка отдалась в лёгких горечью, а глаза вдруг защипало. Всё просто прорвало. Без предупреждения. Слёзы пошли медленно, но сразу тёплые, тяжёлые, вязкие, не от обиды — от бессилия. Она откинулась назад, опустив голову, выдохнула: — И что, блять, дальше? Сигарета догорела почти до фильтра, и Лу щёлкнула её в сторону, наблюдая, как алый огонёк на секунду вспыхнул в темноте и исчез. Она подперла лоб рукой, опираясь на колено, и сидела так, пока ночной воздух не остыл в легких, а слёзы, уже не способные литься открыто, не начали тихо оседать где-то внутри, оставляя только тупую, тянущую тяжесть под рёбрами. В голове было пусто. Или нет, не пусто, а шумно. Гул мыслей, перескакивающих одна через другую, обрывки воспоминаний, вопросы, у которых не было ни начала, ни конца. Всё перемешалось, как грязь под дождём. Когда это вообще началось? Когда они отдалились настолько, что стала возможна мысль — а вдруг он тебя просто больше не любит? Лу вспомнила их первые вечера вместе — самое начало. Когда она ещё сомневалась, когда Иво позволял себе быть мягче, ближе, чем положено. Когда его молчание было спокойным, тёплым, а не глухим. Вспомнила, как он поднимал на неё глаза с тем едва заметным, но очень настоящим светом. И каждый раз, когда он касался её — даже просто за руку — в этом не было ни плана, ни демонстрации. Только — он и она. Два человека. Но теперь... Теперь всё, что было — как будто покрылось налётом чужих взглядов, чужих слов. Показательная любовь. Эта фраза, будто гвоздь в черепе, не отпускала. Всё это красиво. Чересчур. Слишком выверено. Даже на балу… И тут сердце сжалось. Бал. Когда они танцевали, не думая о чужих взглядах. Когда его ладонь легла ей на спину, а взгляд не на публику, а прямо в глаза. Она тогда думала, что это был момент истины. Но теперь вспомнила его фразу — «мы хорошо смотримся вместе». «Хорошо смотримся». И снова всё заболело. Как будто даже этот танец — был частью образа. Гармония, как из агитационной ленты. — Блядь… — прошептала она, чувствуя, как снова подступает злость, не на него даже, а на саму себя. Но тут её пальцы нащупали воротник куртки. Той самой, чёрной, плотной, лимитированной, которую он подарил ей, просто потому что ей нравились такие. И тогда, в эту секунду, всё в ней дрогнуло. Потому что любовь была. Не может быть, чтобы такой взгляд, такие руки, такая теплота и смех в его голосе были фальшивкой. Просто сейчас время хуевое, ломающее всех. Просто они оба устали. Просто никто не знает, как быть, когда на плечах и политика, и люди, и флукс. — Я что, правда думаю такую херню?.. — прошептала она вслух, не веря себе. — Я, блять, серьёзно это думаю? Про него? Она выдохнула, вытерла щёки тыльной стороной ладони, выругалась сквозь зубы, прикурила ещё одну. — Ладно. Ладно, мать твою. Соберись, выкинь этот мусор из головы, — выдохнула вслух, уже тише, примирённее. — Сейчас экзамены. У него работа. У меня сессия. Мы оба на пределе. Просто надо чуть подождать. Дать себе выдохнуть. Поговорим. Обязательно поговорим. И всё станет легче. Не может не стать. Она докурила, медленно собрала волосы в низкий хвост, надела шлем, завела мотоцикл. В лицо ударил ветер, но он уже не казался злым. Просто холодный. Освежающий. И впервые за весь вечер ей стало чуть легче.

***

Время с того вечера прошло, но они с Иво все еще не поговорили. Нет, они перекидывались дежурными нейтральными фразами, как два офицера на службе, словно снова вернулись в начало пути, только теперь между ними была не осторожность, а глухая, липкая тишина. Он приходил поздно. Не будил её. Не прикасался. Иногда ложился рядом, иногда, казалось, вообще не ложился. А утром уже был в форме, с планшетом в руках, с тем прищуром, в котором не было Иво, был только Приор. Лу молчала. Не потому что не хотела говорить, а потому что не знала, что сказать. Каждый раз, когда она набирала в груди воздух, чтобы зайти к нему, сказать «я тут», «я рядом», «поговори со мной» — из-за двери доносились голоса, совещания, экраны, цифры, имена, отчёты. И всё это словно кричало: тебя здесь не ждут. ты лишняя. ты — не сейчас. И разговор все так же откладывался на потом. А они делали вид, что у каждого все в порядке. В здании Инквизиции давно стемнело. Большая часть кабинетов пустовала, лишь изредка в коридорах раздавались отголоски шагов ночной смены. В воздухе стоял запах бумаги и остатков давно остывшего кофе. Лу сидела за столом, сутуло склонившись над планшетом, пролистывая материалы дела, хотя глаза уже уставали выхватывать смысл, а мысли всё чаще уносились не туда. Остаться допоздна казалось самым логичным решением. Здесь проще дышать. Здесь тишина не такая… тяжёлая как дома. Дома, где еще месяц назад было все хорошо, где был ее Иво. За последние дни Лу ловила себя на том, что порой легче молчать, чем что-то сказать и услышать в ответ тишину. Или — ещё хуже — вежливое, сдержанное "понял". Будто между ними проложили ров, и она не знала, как перебраться через него, чтобы достучаться до того Иво, которого так любила. Щелчок двери отвлек её от самобичевания. На пороге появился Жонсьер. — Рид. — Голос, как всегда, сухой, но не резкий. — Ты домой не собираешься? Лу подняла глаза, заморгала. Ответ не пришёл сразу, словно ей пришлось заново вспомнить, где она и сколько сейчас времени. — Надо кое-что досмотреть. Эти отчёты... — она махнула рукой на экран, попыталась улыбнуться. — Да и... тут легче готовиться. Экзамен завтра. На работе проще сосредоточиться, чем дома. Жонсьер смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно для человека, который вроде бы уже почти ушёл. Несколько секунд он молчал, оценивая не слова, а то, что за ними. Взгляд его стал чуть мягче, в уголке глаз появилась едва заметная тень иронии. — Слушай, — начал он, отвёл взгляд к окну, будто давая ей пространство. — Сегодня у меня дома ужин. Твоя мать готовит рыбу, что-то там с овощами — я не вдавался в подробности, но готовит она прекрасно, ты сама знаешь. Я как раз к ним поеду. Он замолчал на секунду, потом добавил: — Поехали вместе. Сядем, спокойно поедим. А потом, если хочешь, я помогу тебе с подготовкой к экзамену. Когда-то я тоже через это проходил. Может, смогу быть полезен. Лу вскинула глаза, по-настоящему удивившись. Она не ожидала. Не просила. — Вы… серьёзно? — Нет, Рид, я обычно просто раздаю приглашения на ужин людям, у которых под глазами синяки в три слоя. — Он склонил голову, уголок губ чуть дрогнул. — Да, серьёзно. Пора, знаешь ли, вспомнить, что мы ещё и живые люди. А не просто шестерёнки в этом механизме. Я поехал домой, а ты догоняй на своем мотоцикле. Лу хмыкнула, почти слабо улыбнулась. Жонсьер кивнул и вышел, не оглядываясь. Когда дверь открылась, Энн Рид не сразу поняла, кто стоит за плечом Жонсьера. Но, узнав дочь, растерянно замерла на секунду — та редкая, короткая пауза, в которой читались и беспокойство, и облегчение, и та радость, что появляется, когда человек, которого ты всегда ждешь, наконец приходит. — Лу? Я так рада тебя видеть! Ты же говорила, что занята... —Вообще-то да, — сказала она, снимая куртку. — Но и... месье Жонсьер заманил меня ужином. Обещал, что не отравит. — Я говорил, что не я готовлю, — буркнул тот, проходя внутрь. — Не надо перекручивать. С кухни донёсся знакомый аромат — трав, запечённых овощей и чего-то рыночного, жирного, успокаивающего. К ним выбежала Ника — стройная, с вечно лезущей на глаза чёлкой и непередаваемым выражением лица, которое говорило: «я вас всех раскусила, но мне это пока интересно». Она уже встречалась с Лу пару раз и, похоже, искренне ею восхищалась и обожала ее. — Лу! А я думала, ты опять на каких-то там суперважных миссиях! — Ну вот, — слабо улыбнулась Лу. — Сегодня вместо суперважной миссии у меня ужин с рыбой. — Суперважная рыба! — подмигнула Ника. Во время ужина Лу старалась не думать. Не думать о том, что её буквально спасают из внутреннего пожара. Девушка ела медленно, как будто сама себе не доверяла — боялась, что тепло, которое сейчас ощущала, исчезнет, если вдохнуть слишком глубоко. Её мама рассказывала про магазин и необычных клиентов, Ника задавала сто вопросов о тренировках, курсах, а потом вдруг спросила: — А ты можешь что-нибудь показать? С телекинезом? Лу положила вилку, приподняла бровь. — Тут? Над тарелками? — Ну хоть что-то! — Ника взмолилась. Жонсьер поставил стакан и, глядя на Лу, произнес: — Только не повторяйте тот фокус, как тогда с деревом. — С каким деревом? — оживилась Ника. — Вы до сих пор не отпустили? Серьёзно? — Лу усмехнулась. — Что было? — наседала Ника, подпирая щёку. Лу повернулась к девочке, облокотившись на стол. — Это было три с половиной года назад. Миссия за Периметром. Мы с Фаруком, он работает в КС, готовили лагерь, а месье Жонсьер ушёл в ближайшее здание — осматривать территорию. Мы решили развести костёр, но дров, конечно, не было. Я... ну, решила облегчить задачу. — Повалить дерево, — вставил Жонсьер. — Не спилить, не найти веток. А повалить дерево. И не маленькое. Это был тополь или дуб, не помню. Полноценный. Огромный. У него корни были как моя карьера. И она, не говоря ни слова, просто: телекинезом направила — и дерево падает. — Оно аккуратно легло! — фыркнула Лу. — Оно рухнуло так, что у меня в здании дрогнули стёкла. Я выскочил с пистолетом на полусогнутых, решив, что нас сейчас штурмуют с воздуха. А там стоит она. И смотрит на меня с выражением "ну, ты чего, истеричка?" Ника захохотала. — Ты ругался? — Он кричал, — подтвердила Лу. — А я кричала в ответ. Кто громче, тот и прав. — Кто жив — тот и прав, — ответил Жонсьер, — а ты меня чуть до сердечного приступа не довела. Смех за столом улёгся теплом где-то между рёбрами Лу. Она чувствовала: это не просто отвлечение. Это — спасательный круг. Брошенный вовремя. И ей страшно не хотелось отпускать его. Потому что стоило выйти отсюда, из этого света, из этой рыбы с овощами и стола с царапинами на скатерти — всё снова станет тяжёлым. Реальным. Там снова будет Иво, в своём бесконечном молчании. Его отрешённый взгляд. Дом, в котором холоднее, чем за Периметром. Но здесь — сейчас — ей дали передышку. Когда ужин закончился и Ника ушла в комнату делать домашку, а её мама с улыбкой на устах принялась за кухонные дела, Жонсьер жестом подозвал Лу за стол в гостиной. Свет был мягким — не от верхнего света, а от настольной лампы, которую Жонсьер зачем-то принёс из кабинета. Документы по экзаменационным кейсам лежали перед ними стопкой. — Рид, — произнёс он, не поднимая глаз от папки, — если в кейсе дознаваемый даёт два противоположных показания в течение суток, что ты сделаешь? — Сравню оба, посмотрю, где он врёт, — ответила она без колебаний. — Если врут оба — найду, зачем. Если один — найду, кому выгодно. — Ну, хоть кто-то на этих курсах чему-то научился, — пробурчал Жонсьер, почти с одобрением. Они работали спокойно. Жонсьер, временами язвительно, временами терпеливо, давал советы, разбирал с ней кейсы, приводил старые примеры. Лу кивала, записывала, задавала вопросы. Она не улыбалась часто, но выглядела сосредоточенной и благодарной. Но всё изменилось, когда он достал из папки старый кейс. — Этот, кстати, мы с Мартеном вели лет восемь назад. Он тогда был ещё совсем молодой — но упрямый, как бык. Помню, ночами мы сидели, бились над протоколами… — он усмехнулся, — а потом сцепились в кабинете прямо на глазах у прошлого Приора. Он сказал, что давно не видел двух таких идиотов, которые спорят только потому, что оба в чём-то правы. Но Лу не ответила. Только опустила взгляд в бумаги, поджав губы. Тишина между ними повисла на секунду дольше, чем следовало. Жонсьер заметил. — Рид, — тихо сказал он. — Всё не очень? Она вздохнула. Посмотрела на него, как будто хотела пошутить, но слова не нашлись. И в этом взгляде он увидел больше, чем она хотела показать. Там была усталость. Глубокая. Такая, что уже и не болит — просто тянет где-то под рёбрами, как нехватка воздуха. — Он… очень занят сейчас, — выговорила она наконец. — Мы оба заняты. Просто стало тяжело. Я понимаю почему. Но от этого не легче. Жонсьер кивнул. Поднялся, молча подошёл к шкафу, достал два старых бокала и бутылку виски. Разлил, не спрашивая. — Ты знаешь, Рид, — начал он, подавая ей бокал, — когда Иво только пришёл в Инквизицию, я подумал: этот мальчишка выгорит через полгода. Слишком упрямый. Идеалист до мозга костей. А потом понял. Он не выгорает. Он сгорает. Каждый раз. За дело, за принципы, за людей. И никогда не жалуется. Когда у него что-то ломается внутри, он сразу становится другим. Не хуже. Просто отстранённым. И знаешь почему? Потому что таким, как он, хочется, чтобы всё было правильно. А когда мир перестаёт быть правильным — они начинают винить себя. Лу слушала, не перебивая. Сделала большой глоток. — Сейчас такое время. У всех едет крыша. Это не про чувства. Это про выживание. Просто иногда человек старается для кого-то — так, что сам не замечает, как становится похож на статую. Он хочет быть скалой. Но ты же знаешь, скалы тоже трещат. А Иво… он тебя очень любит. — Извините, месье Жонсьер, но вы не очень-то разбираетесь в любви, — мрачно хмыкнула она. — Согласен. Был период — совсем не разбирался, — с достоинством кивнул он. — Но теперь, знаешь ли, мне кажется, я наконец нашёл человека, с которым всё стало на свои места. Он поднял бокал, чуть кивнув в сторону кухни. Лу улыбнулась, совсем немного. Тихо. Но искренне. — Рид, вот сдашь экзамен — а я не сомневаюсь, что сдашь — он будет очень рад. — Жонсьер чуть улыбнулся.— Рад будет, как мальчишка, хотя и виду не подаст. Но там внутри оттает. Он ждал этого, он тобой гордится. И я знаю, что это всё — не равнодушие, не холод. Это страх. За тебя. За то, что может потерять. Лу стиснула зубы. В груди что-то защемило. Она отвела взгляд, но уже не могла спрятать блеск в глазах. Но у Марка Жонсьера был заготовлен контрольный выстрел. Прямо в сердце. — Ты сильная и всегда была сильной. И я понимаю, почему. — Голос его стал мягче. — Я… не твой отец, Рид, — он посмотрел в сторону, — но если бы был… гордился бы. Лу с трудом сглотнула, прикрыв глаза. Горло сжалось от этих простых слов. Как будто её снова кто-то увидел ее — без пси, без статуса, просто девочку, которой так не хватало отцовского плеча. — Я иногда забываю, каково это — когда кто-то старше, мудрее, просто сидит рядом и говорит, что всё будет нормально, — выдохнула она. — После отца... — она осеклась. — Я больше не позволяла себе чего-то ждать. Ни от кого. Особенно от мужчин. — Ну, считай, что я нарушил твой внутренний запрет. И мне за это совершенно не стыдно, — спокойно ответил он. Лу улыбнулась сквозь боль. Почти по-детски. Отпила. Виски жгло горло, но согревало где-то глубже. — Спасибо, месье Жонсьер, — сказала она. — За вечер. За... всё. И… я рада, что вы с мамой вместе. Они немного усмехнулись, не глядя друг на друга. Помолчали. Каждый думал о своем. Потом Лу повернулась к Марку и сделала серьёзное лицо: — Только… никому не говорите, ладно? Что мы тут с вами почти по-душам. Это ударит по нашим образам. — Я клянусь молчать, — торжественно сказал он, потом своим дефолтным Жонсьеровским тоном продолжил. — Только не расслабляться, Рид. Сдашь экзамен — получишь кофе и тост. Провалишь — я буду вспоминать это тебе при каждом удобном случае. В мемуарах упомяну как личное разочарование. — Потрясающая поддержка. — Лучший стиль мотивации. Проверен годами. Уже выходя из квартиры, Лу задержалась в дверях. Дом мамы и Жонсьера тихо дышал вечерним уютом — пахло мятой, теплым деревом, а в воздухе всё ещё висел тихий смех Ники, обсуждавшей с матерью ужин. Лу стояла чуть в стороне, словно не решаясь переступить порог. В груди у неё было непривычно тепло. Но с этим теплом вплелось другое — то, что подбиралось к ней всё последнее время. Что-то тонкое, острое, уставшее. Чувство, что возвращаться домой сейчас — значит снова дышать сквозь лёд. Жонсьер сдержанно кивнул ей на прощание: — Удачи, Рид. Она ответила улыбкой, но внутри было глухо. Почти гулко. Как в большом, пустом помещении. На улице было темно. Лу медленно шла к своему байку, не торопясь. Села, включила зажигание, но не поехала сразу. Просто сидела. Глядя вперёд. Ей не хотелось домой. Не потому что там плохо. Там был Иво. Там была их квартира. Тёплая, знакомая. Но она не могла заставить себя войти в это пространство, где всё стало таким чужим. Где стены будто помнили их прикосновения, но между ними — лишь пустота и тишина. А молчание, когда оно исходит от любимого человека, способно ранить сильнее любых слов. Она достала телефон. Написала короткое сообщение: «Привет. Сегодня задержалась у мамы. Поеду к себе в блок — там легче сосредоточиться к экзамену. Спокойной ночи.» Пару секунд смотрела на экран. Потом всё же нажала отправить. Байк тихо взревел, и Лу тронулась с места. Её отражение проскальзывало мимо витрин, мимо светящихся окон, мимо чужих разговоров и жизней. А в голове звучал голос Жонсьера: «Ты справишься.» Она прижалась к рулю чуть крепче. И про себя сказала: спасибо. Когда она свернула во двор жилого блока, улицы уже почти опустели. Пара прохожих, мерцающее небо, дрожащие огоньки в окнах — будто город замедлил пульс. Лу припарковалась, заглушила байк. Холод обжёг лицо, но она не спешила заходить внутрь. Просто сидела, пока пальцы не заныли от сцепления. В груди всё ещё гудело. Разговор с Жонсьером оставил след — хороший, тёплый, но после таких разговоров особенно остро чувствуешь одиночество. Почему всё стало так трудно? Телефон завибрировал. Ответ от Иво: «Хорошо. Удачи с подготовкой. Напиши, если что-то нужно.» Коротко. Сдержанно. Как он всегда отвечал в последние недели. Она смотрела на экран, как будто надеялась, что он напишет ещё. Хоть что-то. “Я люблю тебя.” “Я скучаю.” “Возвращайся домой.” Но экран остался пустым, и Лу медленно опустила телефон на колени, уронила голову на руль. Позволила себе пару секунд… просто не быть сильной. А чего ты ждала? Ты сама выбрала не возвращаться. Ты сама боишься разговоров. Сама — не знаешь, как всё вернуть. Жилой блок встретил её тишиной. Всё, как она оставила. Только в воздухе не было запаха Иво, не было его вещей. Здесь не было их. Здесь была она. Одна. Лу сняла куртку, прошла на кухню, сделала себе чай — от холода зубы стучали. Потом села за стол, достала планшет и открыла конспекты. Пара строк, кейс. Ещё кейс. Слова плыли. Ты справишься. Ты всё ещё Лу Рид. Не забывай, кто ты есть. Она откинулась назад и прикрыла глаза. Тихо, почти шёпотом, пообещала себе: — Я всё сдам. Я всё закончу. И тогда... Тогда мы сможем с ним поговорить. Мы справимся. Мы вернём себя. Просто нужно продержаться. Немного ещё. У неё не было гарантий. Но было упрямство. И вера — сломанная, надорванная, но всё ещё живая. А пока — она снова наклонилась над планшетом, решая задачу за задачей.

***

Экзамен прошёл быстро — хотя в реальности это были мучительные часы. Но для Лу всё это время слилось в один длинный, напряжённый, почти пульсирующий момент, когда она сидела в аудитории, сосредоточенная до предела, с прямой спиной, с холодным потом на висках, с чувством, что от этих кейсов, этих ответов, этих строк зависит не просто её результат — а целая личная история. Она сдала. Сдала на отлично. Уже в коридоре, прижимая к груди тонкую папку с оценочным листом, она села прямо на пол, уронив голову на колени и тихо выдохнула. А потом — засмеялась. Нервно, облегчённо, с такой теплотой, будто внутри разжалось что-то давно стиснутое. Я сделала это. Я реально сделала это. Крэп…. Через пару минут начался поток сообщений. Первым — Кей: Кей: ОГО. Я горжусь. Ты молодчина. Честно. Лу в ответ скинула ему фотографию: она держит диплом на вытянутых руках, лицо сияет, глаза блестят, щёки раскраснелись от волнения. Смешная, счастливая, искренняя. Следом — чат с Йонасом, Малой и Доганом: Лу: А вот и официальный документ, что я теперь вас могу допрашивать на законных основаниях. Йонас: Единый, мы в жопе. Поздравляю, мадемуазель дознаватель. С тебя выпивка. Малая: Лу!!! Это так круто! Ты умница!!!!! А экзаменатор был симпатичным? Доган: Я знал, что ты справишься. Но это не отменяет того, что теперь мне страшно. Даже Жонсьеру Лу отправила фотографию — коротко, почти строго: Лу: Сдала. Можете гордиться. Он ответил просто: Жонсьер: Горжусь. Но жду отчет из госпиталя. До конца дня. И в какой-то момент, когда поток поздравлений на секунду замедлился, Лу осталась наедине с собой. Присела на край скамьи в сквере рядом с Академией. Под пальцами — гладкая поверхность папки. Внутри — её имя. Печати. Подписи. И вдруг в груди защемило. Ещё четыре года назад… таких, как она, не пускали даже на порог. Псионики не имели права на образование, на будущее. Только — охрана, стройка, служба. Выбор был прост. Или служи — или исчезни. А теперь она держит в руках диплом. Законный. Настоящий. И всё это — благодаря одному человеку. Её муж. Иво Мартен. Он начал этот переворот. Он вбил эти права в кровь новой системы. Он дал эту возможность для всех таких, как она. Он изменил весь грёбаный порядок ради того, чтобы такие, как она, могли стать кем захотят. Её грудная клетка болезненно сжалась. Сердце стукнуло громко, будто подтверждая, да — именно из-за него. Его упрямства. Его идеализма. Его борьбы. И если бы не он… она бы не сидела сейчас здесь, со знаком отличия на документе. Лу прижала диплом к груди, прикрыла глаза, и всё — злость, холод последних недель отступили. И пусть между ними было много недосказанного в последнее время, пусть разговоры сводились к сухим репликам, пусть боль затмевала близость — но сейчас всё это не имело значения. Потому что в её руках был диплом. И в этом дипломе — отражение того, что они вместе когда-то начали. На мгновение она взялась за телефон. Открыла диалог с ним. Палец замер над клавиатурой. Хотела отправить фото диплома. Или просто написать: "Я сдала." Но что-то её остановило. Не страх, не гордость — скорее... тихая надежда? Хочу сказать ему это лично. Она встала, прижала папку с дипломом к груди и глубоко вдохнула. Выдох был дрожащим, но светлым. Шаг за шагом она дошла до парковки, где её уже ждал мотоцикл. На мгновение коснулась руля, будто прощаясь с волнением — и завела мотор. Двери Корпуса Cодействия распахнулись с тихим гулом. Лу шла быстрым, почти уверенным шагом по коридорам, знакомым до мельчайших деталей. Пальцы всё ещё сжимали папку — не от волнения, а скорее от нетерпения. Ей нужно было увидеть его. Сказать. Показать. Услышать, как он ответит. В коридоре на этаже Приора было тихо. Стойка секретаря пустовала - видимо у Даниэль был обед. Она распахнула дверь без стука. Забежала внутрь, улыбаясь так широко, как давно уже не позволяла себе. Хотелось сказать: "Смотри, у нас получилось.” И хотелось разделить свою радость с самым близким. — Я сдала! — она с порога бросилась к столу Иво, сияя улыбкой. — Последний экзамен! Теперь я настоящий дознаватель официально! Иво сидел за столом, склонившись над документами, и напряжённо сжимал в руках ручку. Очередное совещание с советниками только что закончилось, и настроение у него было отвратительным. За последние несколько часов он успел выслушать множество претензий, столкнуться с непониманием и откровенной глупостью, и теперь любое слово раздражало его. Он посмотрел на диплом. Потом на неё. Короткий, вежливый кивок. — Молодец, хорошая работа, — спокойно сказал он. И снова опустил глаза к бумагам. Лу ожидала чего угодно — саркастического замечания, снисходительной ухмылки, даже театрального поклона, — но не этого. Она молча уставилась на него, в глазах непонимание, плохо скрываемое разочарование… И обида. — Я, значит, радостная, бегу к тебе, чтобы разделить этот момент, а ты даже не можешь оторваться на пару секунд? Лу резко прикусила язык. Неужели ему так сложно выказать хоть немного радости? Хоть чуть-чуть разделить её волнение? Радость, пульсировавшая под кожей Лу, быстро осела, как пролитая на бетон вода. — Ладно, извините, не буду мешать, месье Приор, — ровно сказала она, положив сертификат на стол. И вышла, прикрыв за собой дверь с чуть большей уверенностью, чем нужно. А в груди, где ещё минуту назад бурлило счастье, теперь зияли пустота и боль. Иво остался сидеть за столом, неподвижный, будто вместе со звуком закрылась не только дверь — но и что-то в нём. До него медленно доходило, что сейчас произошло. На поверхности стола остался лежать её диплом. Он протянул к нему руку — осторожно, как к чему-то живому. Её имя, отчётливая печать. Пальцы провели по глянцевой поверхности. Он поднял его, поднёс ближе, и в горле с запоздалой реакцией встал ком. На секунду он прикрыл глаза. Его сердце сжалось, будто опоздало. На секунду, на год, на вечность. Он прокручивал в голове её голос, раз за разом, как старую, потрёпанную плёнку. Он слышал теперь ее слова не ушами, а сердцем, которое наконец проснулось от онемения и теперь болело с той злой, грубой болью, что приходит, когда слишком долго ничего не чувствовал. Он не поднялся, не обнял её, не улыбнулся ей, как раньше, не прижал к себе. Он промолчал, и она ушла. С сиянием в глазах, которое погасло от его тишины. Он закрыл глаза. Сердце билось неровно. Странно, сбоем, будто расстроенный инструмент. Мысли, одна за другой, ударяли по вискам: как ты мог? почему ты промолчал? Она пришла к нему, доверилась несмотря на то, что сейчас происходило между ними по его вине, хотела разделить с ним радость. Доверие — это подарок, а он... он его уронил. Разбил молчанием. Что ты за партнёр, если не смог даже сказать, как сильно ею гордишься? Решил позвонить — она сбросила. Что ж, неудивительно, Лу имела полное право. Он хотел встать. Догнать. Но что-то в нём всё ещё сдерживало — то ли страх, что будет поздно, то ли горькая уверенность, что она не вернётся. Он остался сидеть. Точнее — врос в это кресло, застыв между виной и страхом, между «я хотел» и «уже поздно». Она не вернется. Эта мысль горечью осела в сознании. Ты был рядом и оказался самым далёким. И если она не вернётся… он будет знать: всё это — его собственными руками.