Рыцарь и дракон

Алый, почти потусторонний отблеск нечеловеческих зрачков чудовища впился в Эрзу, обжигая даже сквозь промозглый холод древних руин. Воздух между ними, казалось, загустел, сделался плотным и вязким, наполнился не только вековой пылью, но и потрескиванием невидимых разрядов, предчувствием новой, неминуемой бури. Тяжелый, мускусный дух, исходящий от него – запах дикого зверя, первобытной, необузданной силы и разгоряченной плоти – щекотал ноздри, вторгаясь в легкие, вызывая инстинктивную дрожь, которую Эрза тут же подавила железной волей. Каждая частичка ее существа звенела от напряжения, от этой первобытной угрозы, смешанной с чем-то еще, чем-то запретным. Это был он. Тот, кто обрушил на мирный бал рев и пламя, тот, кто посмел вырвать Люси из ее рук, оставив за собой шлейф разрушений и всепоглощающего, липкого ужаса. Ярость, холодная и острая, как только что обнаженное лезвие ее верного меча, затопила Эрзу, выжигая остатки физической усталости. Она выжгла даже то мимолетное, совершенно неуместное подобие сочувствия, которое она испытала мгновение назад, глядя на его спящее, явно измученное тело. Теперь перед ней был враг. Хищник. Единственный, черт возьми, ключ к ее принцессе. — Где Люси? — голос Эрзы прозвучал закаленной сталью, каждый слог отчеканен с непреклонной решимостью, без тени сомнения. Страх, тонкой ледяной иглой кольнувший где-то глубоко под ребрами, был немедленно погребен под слоями долга и холодной, сосредоточенной ярости. Она сделала едва заметное, текучее движение, и клинок в ее руке тускло блеснул в сумраке разрушенного святилища, готовый вкусить крови. Он не удостоил ее ответом. Вместо этого из его широкой, могучей груди вырвалось низкое, гортанное рычание – звук, от которого, казалось, задрожали не только древние камни вокруг, но и что-то глубоко внутри самой Эрзы, отзываясь первобытным откликом. Его тело, еще мгновение назад сохранявшее почти человеческие очертания, начало ещё стремительней меняться. Кожа на предплечьях и скулах грубела на глазах, наливаясь тем самым багрово-алым, почти инфернальным оттенком. Пальцы вытягивались, суставы хрустели, ногти заострялись, превращаясь в смертоносные когти, способные, без сомнения, рвать плоть. Жар, волнами исходящий от него, становился почти невыносимым, словно она неосторожно приблизилась к самому жерлу действующего вулкана; Эрза чувствовала, как он опаляет ее кожу даже на расстоянии. Он был воплощением первобытной, неукротимой мощи, дикой и абсолютно непредсказуемой стихии, облеченной в плоть. «Эта… опять… она…» — пронеслось в его пробуждающемся, еще затуманенном сознании вихрем обрывочных, инстинктивных образов и жгучих ощущений, не желая облекаться в стройные, человеческие слова. Эта женщина. Та самая, что посмела бросить ему вызов тогда, в сияющем, ненавистном зале, та, что заставила его, обратить на себя внимание сквозь багровую пелену боли и ярости. Теперь она снова стояла перед ним, источая угрозу, упрямство и странный, будоражащий аромат решимости. И это одновременно бесило его до скрежета заостряющихся зубов и… необъяснимо, чертовски интриговало. Он ринулся вперед с неожиданной для его массивной, пусть и не до конца трансформировавшейся в полную драконью форму, фигуры, ошеломляющей скоростью. Воздух яростно взвыл там, где только что находилась голова Эрзы, когда его когти вспороли пустоту. Она отскочила с кошачьей грацией, гибко, словно ивовый прут, меч в ее руке описал серебристую защитную дугу, парируя не сам удар, а инерцию его чудовищного замаха. Удар пришелся по каменной кладке позади нее, выбив сноп ослепительных искр и оставив глубокие, дымящиеся борозды; древние камни треснули с оглушительным грохотом, осыпавшись крошкой. Завязалась яростная, отчаянная схватка, где каждый неверный шаг, каждое мгновение промедления грозило мучительной смертью. Эрза двигалась с отточенной, смертоносной грацией, вложенной годами изнурительных, безжалостных тренировок. Каждый ее выпад был выверен до миллиметра, каждый блок – крепок, как несокрушимая скала. Она сражалась не просто за свою жизнь, а за то, что было неизмеримо дороже – за Люси. Но сквозь багровую пелену адреналина и боевого транса в ее мозгу стальным стержнем билась одна холодная, тактическая мысль: ей нужны ответы. Он – ключ. Убить его – значит навсегда потерять последнюю, хрупкую нить, ведущую к подруге. Поэтому ее атаки, хоть и были опасны до дрожи в коленях противника, несли в себе скорее стремление измотать, ранить, обездвижить, но не уничтожить. Это был опасный танец на лезвии бритвы, где цена малейшей ошибки была немыслима и ужасающа. Противник же дрался так, как, должно быть, дрались его могучие предки – дикие, необузданные, ведомые лишь первобытными инстинктами и пьянящим желанием демонстрировать свою сокрушительную силу. Его атаки были порывисты, лишены человеческой тактики, но каждая несла в себе стихийную, первобытную мощь, способную сокрушить горы. Он ревел, низко, гортанно, и этот звук отдавался в груди Эрзы глухим, тревожным эхом, заставляя ее внутренности сжиматься. Он бросался вперед, пытаясь достать ее когтями, что оставляли в воздухе огненные росчерки, щелкнуть удлинившимися и заострившимися зубами, или просто сбить с ног массой своего раскаленного тела. Несколько раз его когти с отвратительным, леденящим душу скрежетом чиркнули по ее прочной кирасе, оставляя глубокие царапины и высекая снопы ярких, обжигающих искр, одна из которых опалила ее щеку, оставив мгновенный жгучий след. Едкий запах паленого металла смешался с его собственным, тяжелым, звериным потом, пропитавшим его лохмотья, и этот душный, пьянящий коктейль заполнил спертый воздух руин. Эрза чувствовала, как пот, обжигая, стекает по ее лицу, смешиваясь с каменной пылью, как отчаянно ноют мышцы от предельного, почти нечеловеческого напряжения. Этот бой выматывал ее куда сильнее, чем любая схватка с людьми, даже с самыми искусными воинами королевства. Здесь она противостояла самой стихии, воплощенной ярости. В один из моментов, когда их тела опасно, почти интимно сблизились в яростном клинче, Эрза уловила его тяжелое, обжигающее дыхание на своей щеке, почувствовала жар, исходящий от его кожи, такой сильный, что казалось, он мог бы воспламенить воздух. Его глаза, два пылающих в темно-зеленом омуте угля, были так близко, что она могла рассмотреть в их глубине не только дикий, почти безумный огонь битвы, но и что-то еще… странное, почти голодное, первобытное любопытство, от которого по спине пробежал неприятный, липкий холодок, смешанный с непонятным трепетом. Он был не просто машиной для убийства, слепо выполняющей чей-то приказ. В нем была какая-то осознанная, первобытная свирепость, и эта свирепость сейчас была направлена исключительно на нее, изучающе, оценивающе. «Не боится… Дерется… Смотрит… Сильная…» — мысли чудовища были рваными, как удары его разгоряченного сердца, обжигающими, как пламя, что рвалось из его груди. Он чувствовал, как ноет, как безжалостно разъедает его изнутри проклятие, но он не мог, не хотел останавливаться. Азарт битвы, это неожиданное, будоражащее столкновение с кем-то, кто не ломался, не скулил под его неукротимым натиском, гнал его вперед, заставляя забыть о боли, о цепях. Пусть в их первый, короткий бой она показалась ему лишь назойливой мухой, пусть и на удивление крепкой для женщины, вставшей между ним и иллюзией свободы. Но она выдержала его натиск тогда, и она пришла за ним сейчас, снова бросая вызов, и даже в этой его неполной, искаженной форме, она заставляла его… чувствовать. Это яростное, упрямое создание не только злило его до исступления, но и неимоверно, почти извращенно веселило, пробуждая в нем целый вихрь противоречивых, опасных желаний. Он хотел… еще. Еще этой схватки, этого первобытного танца на грани, этого пьянящего ощущения ее силы, ее отчаянного сопротивления. Внезапно, когда Нацу, издав особенно яростный, рвущий уши рев, занес свою когтистую, пышущую жаром лапу для удара, который, Эрза была уверена, проломил бы ее защиту и, возможно, саму ее грудную клетку, его тело пронзила острая, невыносимая боль. Она ударила изнутри, как раскаленный клинок, заставив его захлебнуться собственным рыком. Он замер на полушаге, его искаженное яростью лицо на мгновение скривилось в гримасе чистого, незамутненного страдания. Алая чешуя, уже плотно покрывавшая его руки и часть лица, начала тускнеть, мерцать, местами отступая и обнажая под собой ту смуглую, почти уязвимую человеческую кожу, покрытую бисеринками пота. Он согнулся, инстинктивно хватаясь за грудь, и из его горла вырвался уже не звериный рык, а сдавленный, полный муки человеческий стон. Его невидимый, безжалостный поводок, всегда срабатывавший в самый неподходящий момент – когда он пытался высвободить слишком много силы, слишком много своей истинной, запретной сути, когда первобытная ярость заставляла его забывать о незримых цепях. Эрза замерла лишь на долю секунды, ее меч все еще был поднят, инстинктивно готовый отразить удар, который так и не последовал. Она увидела это – внезапный сбой в его движениях, эту почти человеческую, выстраданную боль, промелькнувшую на его зверином лице. Она увидела его слабость, его внезапную, почти жалкую уязвимость. В его глазах, на краткий, ошеломляющий миг, вместо первобытной ярости и голодного любопытства мелькнули жгучая боль и… отчаяние? Но жалости не было места. Не сейчас. Не для него. Люси. Эта мысль, как удар хлыста, отрезвила ее мгновенно, возвращая холодную ясность разума и стальную решимость. Используя этот короткий, но драгоценный миг его замешательства и агонии, Эрза шагнула вперед. Ее клинок мог бы нанести смертельный удар, но он был ей нужен живым, он был ее единственной надеждой. Вместо этого, она с невероятной, отточенной годами скоростью и хирургической точностью ударила его тяжелой рукоятью меча по запястью той самой когтистой руки, что была занесена для сокрушительного удара. Раздался сухой, неприятный треск, и дракон взвыл от новой, острой вспышки боли, звук этот был уже почти полностью человеческим, полным шока и страдания. Прежде чем он успел среагировать, попытаться атаковать другой рукой или хотя бы отшатнуться, Эрза, вложив в движение всю свою силу, ярость и вес, всем телом навалилась на него, опрокидывая на пыльный, холодный каменный пол. Он рухнул с глухим, тяжелым стуком, сотрясая древние плиты и поднимая целое облако вековой пыли, которая тут же забила ноздри и горло. Ярость все еще неистово горела в его глазах, когда он, отплевываясь, поднял на нее взгляд, но теперь к ней примешивалось откровенное, почти детское недоумение и жгучее, невыносимое унижение от собственного, внезапного бессилия. Эрза действовала быстро и без тени колебания или жалости. Ее колено с силой придавило его мощную спину к холодным камням, не давая ни единого шанса подняться или извернуться. Остатки прочной походной веревки, всегда бывшей при ней, словно живые змеи, быстро и умело опутали его запястья за спиной. Она затягивала узлы с такой яростной, почти мстительной силой, что веревка, казалось, вот-вот впиявится в его кожу даже сквозь грубую, грязную ткань его лохмотьев. Она чувствовала, как отчаянно напрягаются его мышцы в бесполезной, унизительной попытке вырваться, слышала его сдавленное, прерывистое рычание, полное бессильной, клокочущей злобы и боли. Жар его тела обжигал. Его тяжелое дыхание обдавало ее шею. Когда последний, мертвый узел был затянут, Эрза с трудом отстранилась, тяжело дыша. Ее алые волосы, обычно уложенные в строгую прическу, были растрепаны и спутаны, пропитаны потом и пылью; безупречная прежде одежда испачкана грязью и темными, липкими пятнами его крови – там, где ее меч все же сумел оставить неглубокие, но кровоточащие раны на его трансформирующейся плоти. Дракон лежал на животе, его лицо было повернуто к ней, тяжело упираясь лбом в холодный, грязный камень. Ярость в его взгляде никуда не делась, она все так же плескалась там, как расплавленный металл, готовый в любой момент выплеснуться, но теперь в ней отчетливо читалась и жгучая, нестерпимая боль, и что-то еще – какая-то странная, пристальная, почти хищная оценивающая искра. Словно он все еще пытался постичь, как эта женщина, такая хрупкая на вид по сравнению с его пусть и ограниченной проклятием драконьей мощью, смогла его одолеть. Словно она была не просто победившим врагом, а… диковинной, непонятной, но невероятно притягательной добычей, которую ему еще предстояло распробовать, изучить, познать… Эрза, мгновение помедлив, чтобы перевести дух, выхватила тот самый кинжал. Резким движением она приподняла его голову за спутанные волосы, заставив его посмотреть ей в глаза, и прижала холодное, острое лезвие к его горячей, пульсирующей артериями шее. Она ощутила вибрацию его сдавленного рычания, жар его дыхания на своей руке. Их лица были невыносимо близко. — Теперь, — проговорила Эрза, ее голос был хриплым от усталости, напряжения и осевшей в горле пыли, но в нем звенела сталь победительницы, — ты мне все расскажешь. Уяснил? Она победила. Но глядя на это огнедышащее существо, связанное и поверженное, но все еще не сломленное, ощущая исходящий от него даже сейчас испепеляющий жар и волны первобытной, необузданной ярости, смешанной с этим новым, пугающим интересом в его взгляде, Эрза понимала – это еще не конец. Искры от их битвы еще тлели в пепле разрушенных надежд и древних камней, но в этом пепле, она чувствовала это каждой клеточкой своего уставшего, но все еще напряженного тела. Впереди у нее еще долгий, тернистый путь. Что-то опасное, неизведанное и совершенно непредсказуемое только начиналось, и это было лишь первой, обжигающей искрой.