Звёзды

      На формирование привычки уходит 3 недели и примерно столько же требуется на то, чтобы отвыкнуть. Максвелл уверен, что это не так, ведь даже спустя два месяца всё ещё ловил себя на мысли, что всё неправильно. Животные неправильные, время тянулось медленно, людей слишком много, стресса мало. Никаких наплывов гончих, никаких монстров и прочих чудищ. Одним словом: спокойно. Двумя словами: слишком спокойно и слишком скучно.       Мир грязный! Цветы вянут и размножаются с помощью пыльцы. Бабочки живут один день и просто помирают, а не становятся новыми цветочками. Смена времён года очень медленная и слякотью прилипает к обуви. В Константе огненная осень очень быстро отмирала и уступала снегу без серо-грязного промежутка, когда солнца так мало, что листья теряют все золото.       Максвелл создавал мир, красивый внешне и изнутри. Где он отныне? За спиной. Теперь существует только реальность. Обычная невзрачная реальность, которую надо глотать, как горькие таблетки, запивая безвкусной водой.       Уилсон будто бы и не заметил разницы. Максвелл видел, что он продолжил жить в том же своём темпе, мало унывая и страдая по прошлому. Иногда он мог сказать, что время течёт иначе и что налоги неприятны и потому бесплатная палатка ощущалась лучше, но всё это не отражало и части переживаний Максвелла. Учёный перестал вспоминать Константу вовсе и не любил упоминания её в разговорах. Кажется, Уилсон вёл себя как человек, который просто получил новую ответственность, с которой справляется, но негодует.       С момента попадания домой — в дом Уилсона — наступила новая пора их взаимоотношений. Фокусник видел это как медленное отдаление, будто их больше ничего не сдерживало вместе, кроме как единый дом. Иногда они ссорились и тогда Хиггсбери скрывался на чердаке, посреди ночи засыпая на кресле под мозгоразжижающий шум радио, а на утро оказывался более свежим и готовым рассуждать. Максвелл это сравнивал с тем, как в Константе Уилсон уходил в лес к озеру, чтобы бить воду и успокаиваться тем, как она журчит от боли. Уилсон улыбался при этом сравнении, но не более.       Были нечастые моменты, когда Максвелл знал, что Уилсон его понимает. В качестве примера подойдёт любой случай, когда они выходили из дома и ехали в город за вещами. Среди остальных они оба были чужими, что ощущалось, в том числе и во взглядах окружающих. Иногда казалось, что учёный переживает даже больший спектр стресса, чем Картер. Он шептал что-то про яркость всего: от света до запахов, жевал губы и дрожал коленкой. После таких вылазок дома Хиггсбери помирал. Обычно домашняя смерть длилась полдня или до утра, а после приходило медленное воскрешение. В Константе Уилсон меньше срывался, хоть и был склонен к этому.       Видимо, таково бытье интровертов.       Зима побуждала сидеть дома чаще. Уилсон был с Картером солидарен в том, чтобы оставаться в тёплых стенах на кресле у камина и греться чаем. В моменты, когда Хиггсбери прижимался к худощавому телу фокусника, стараясь не пролить чай, Максвелл ощущал себя по-настоящему спокойно. Кажется, всё же стресс был, но почти не ощущался, зато его отсутствие не заметить было нельзя! В очередной зимний вечер они двое опять грелись, но уже с поводом: они замёрзли после прогулки. Греться без чая было скучно, но важно, а то будет неприятно, если при заварке священного напитка в чай попадёт снег и испортит идеальный градус для заварки. Два дрожащих тела сидели на ковре и тянули руки к огню, иногда обнимая себя и друг друга, растирая тепло. Очень скоро они грелись только ради того, чтобы сидеть рядом друг с другом, будто им всё ещё нужны были весомые причины для того, чтобы быть вместе.       — Это напоминает мне то, как мы грелись в Константе, — тихо признался Максвелл.       — Да! Спасались от тьмы и холода! Или от жары, когда мы охлаждались у голубого костра.       — Холодный огонь! Какая же была магия, — Картер поднял взгляд, — А теперь у нас остался тлен и реальность.       — Поэтому я всегда верил в науку! Она не разочаровывает, а магия постоянно даёт надежду, но не всегда её оправдывает.       — Гордый ты.       Уилсон закатил глаза. В любом из миров они спорили о магии и науке, по какой стороне баррикады они не находились. Их мнение никогда не менялось, поэтому споры всегда возобновлялись. Последний раз об этом они спорили в Константе, поэтому учёному было интересно как повернётся разговор на этот раз.       — Да, — Хиггсбери настроился серьёзно, — Наука и горькая правда — вот моя сила! Всегда она оправдывает ожидания. Чуда нет и не будет!       — Ты моё чудо, — пытался переиначить разговор Максвелл, не желающий спорить на сей раз.       — Я говорю про настоящее, а не про метафоры. Константа — это всегда было про метафоры!       — И я тебя люблю по-настоящему.       — Я тебя тоже, — Уилсон на миг улыбнулся, — А так теперь у тебя мало аргументов в силу того, что магия ценная. Её здесь нет и будет!       Картер замолчал и вновь уставился на затягивающий танец огня. Он снял со своей рубашки волос Уилсона и бросил его в пламя, которое вмиг проглотило его. Это только больше расстроило и Максвелл вовсе потерялся, опустошив взгляд.       — Ты настолько не любишь проигрывать? — попытался смягчить ситуацию Хиггсбери, — Наука ещё не всё открыла, так...       — Я не желал горячей дискуссии! — рявкнул фокусник, — Метафоры, олицетворения, эпитеты... Неважно, что там Константа означает, важно то, что мне там было приятно!       Учёный опешил и круглыми глазами осмотрел партнёра. Подняв брови домиков, он подвинулся поближе, всё ещё не отводя взгляда.       — Я скучаю, —  Максвелл склонил голову и поджал колени, — Магия мне была куда привычнее, чем всё, что меня сейчас окружает. Я тут как чужой. Мир пресный, шумный... —  перечисление ушло в бормотание и жесты, — Этот мир слишком не магичный и мне он не нравится.       — Даже мой дом? — с комами в груди и в горле спросил Уилсон.       — Особенно твой дом. Тут полно науки.       Уилсон попытался что-то сказать, но смог лишь поднять палец, а после опустить его. Максвелл продолжил любоваться огнём и искать хотя бы в нём хоть что-то, что успокоит душу. Хиггсбери упёрся лбом ему в плечо и обнял за рубашку, перебирая ткань между пальцами. Фокусника до боли жгло, что любимому было нечего сказать, что он тяжело молчал и просто в очередной раз смирялся с тем, что обстоятельства так складываются.       — Мне кажется, — сказали они одновременно и оба замолчали.       — Мне кажется, — заговорил Уилсон, — Я понимаю тебя. Я в этом мире тоже чужой. Я всегда таким был. Сколько помню себя, столько и не понимаю человечество и испытываю дискомфорт. Будто я другой.       — И что ты делаешь с тем, что ты чужак на родной земле?       — Я живу в своём доме. Тут мне уютно и я люблю это место! Конечно, это не решает полностью мою проблему, но помогает передохнуть и с большей уверенностью делать неприятные дела наподобие выхода в громкий город. Домик старый и сломанный, но далёк от суеты и подчиняется только моим правилам, — Уилсон пересел и оказался напротив любимого, — Но я больше не хочу, чтобы это был только мой дом.       — И что ты предлагаешь?       — Обустроить тебе комнату, а ещё подвал ещё есть не востребованный! Повесишь там магические амулеты, рассыпешь сахар и поселишь туда чёрную кошку!       — Нет, нет! — засмеялся Максвелл, — Никакого сахара мимо чая!       — Поставим там чайный столик, чайный шкаф, чайную кровать... И будет твоё-твоё место! Это не вернёт тебе Константу, но тебе будет лучше. А я хочу, чтобы тебе было лучше.       — Ты уверен?       — Уверен, — Уилсон взял руки любимого и зажал большую ладонь между маленькими своими, — Я хочу, чтобы у тебя были силы на то, чтобы пережить тлен.       Максвеллу больше нечего было сказать. Он перехватил руку Хиггсбери и поцеловал её в запястье. краснеющий Уилсон навалился на него и провалился в объятия, уютнее камина и всего дома.         Оба ощутили настоящее спокойствие.