Любовь живёт месяц

Глава 2.

      Минхо снова стоял перед той же дверью. Та же ручка. Тот же приглушённый свет в коридоре. Он бы сейчас предпочёл что угодно: мыть полы в спортзале, сдавать курсовую по философии, даже вести дежурство в студсовете. Но нет — он здесь. Добровольно-принудительно. Потому что сказал декану «окей», потому что иначе бы вылетел из колледжа, потому что… Потому что теперь было поздно отступать.       Он глубоко вздохнул и постучал — один раз, коротко. Ответа не последовало. Тогда он приоткрыл дверь и осторожно заглянул внутрь.       — Джисон?       Комната выглядела почти так же, как вчера. Только теперь у окна стояла инвалидная коляска, а в ней — тот самый парень в серой толстовке и с безумно взъерошенными волосами, которые будто бы воевали всю ночь с подушкой и победили.       — Ты опоздал, — сказал он, не поворачиваясь.       — Я пришёл точно в назначенное время, — нахмурился Минхо, проходя в комнату и прикрывая дверь.       — Именно. А я ждал раньше, — с широкой улыбкой Джисон обернулся. — Я ставил на то, что ты сорвёшься после вчерашнего и не придёшь. Проиграл самому себе.       Минхо бросил взгляд на стул у кровати — тот самый, на котором он вчера с трудом просидел полчаса, будто бы на иголках. Стул всё ещё казался чужим. Как и вся эта комната. И сам Джисон.       — Ага. Я пришёл. Можешь начинать аплодировать, — пробурчал он и сел.       — Хлопать не могу — руки заняты жизнерадостностью, — фыркнул Джисон и протянул ему коробочку сока. — Будешь?       — Это что?       — Ну, сок. Вишнёвый. Мой фаворит. Почувствуй вкус жизни! — он дёрнул рукой с соком, настырно подзывая того взять.       Минхо скептически взял упаковку, посмотрел на неё, потом снова на Джисона. У того в руках уже была своя — он отпил, и из уголка губ потекла тёмная капля. Он вытер её тыльной стороной ладони и ухмыльнулся:       — Похоже на кровь. Особенно когда пьёшь и таращишься в окно, как будто о чём-то важном думаешь. Медсёстры пугаются. Один раз даже позвали врача.       — Ты ненормальный, — сказал Минхо, но без раздражения. Скорее… с лёгким удивлением.       — Это мой секрет успеха.       На какое-то время наступила тишина. Только жужжал вентилятор, и в трубке, торчащей из капельницы, лениво двигалась жидкость.       Минхо не знал, о чём говорить. Он не знал, что должен делать. Вчера всё было неожиданно, быстро, с шоковым эффектом. А сейчас — день второй. И он будто стоял на сцене без сценария.       — Так, — внезапно заговорил Джисон, хлопнув ладонями по коленям, — сегодня ты рассказываешь что-то о себе. Один факт. Без отмазок. Без «не знаю». Ты же пришёл сюда не просто смотреть, как я сижу у окна?       — А что, если именно за этим?       — Тогда ты скучный зритель.       Минхо тяжело выдохнул. Он чувствовал, как раздражение поднимается — но оно было не тем, прежним, когда он ненавидел преподавателей, одногруппников, город. Это было другое — ощущение, что тебя трогают за живое, когда ты не разрешал.       — Ладно, — сказал он. — Я… я люблю танцевать.       Джисон чуть наклонился, глаза загорелись.       — Серьёзно? Какого рода?       — Уличные. Хип-хоп, контемп… Когда был младше — хотел быть танцором. Родители были против. Говорили: хобби — это хорошо, но настоящая работа — в офисе.       — И?       — И я слушал их. Закончил школу, пошёл в университет. Всё как надо. Всё как у всех.       — Но?       Минхо посмотрел в сторону.              — Но это не жизнь. Это… как будто каждый день повторяется. Как будто ты идёшь по беговой дорожке и не знаешь, зачем.       Джисон молча кивнул. Потом усмехнулся и сделал глоток сока.       — Значит, ты живой, — произнёс он почти шёпотом.       — Что?       — Ну, раз тебе плохо от такой жизни — значит, ты не умер внутри. А это хороший знак. Многие этого не понимают. Живут и думают, что так и надо. Что пустота — это норма.       Минхо замолчал. Джисон снова посмотрел в окно. Выглядел спокойно. Не как человек, который знает, сколько ему осталось. А как тот, кто умеет быть здесь. В моменте.       — Завтра, — сказал он вдруг, — принесёшь музыку. Свою. Покажешь, что ты там танцуешь. А я… — он замялся и неожиданно улыбнулся особенно по-доброму, — а я попробую вспомнить, как звучит гитара. Давно не трогал. Может, сегодня вечером попрошу брата принести её.       Минхо не знал, что ответить. Но внутри что-то дрогнуло.       Он не хотел признавать. Ещё равно. Слишком рано. Но в груди, где раньше была серость, будто появилось первое движение. Как будто он начал вспоминать, что когда-то тоже умел чувствовать.       — Пойдём гулять, — внезапно заявил Джисон, отпивая последний глоток из своей коробки.       — Чего? — Минхо даже не понял сразу, о чём речь.       — Погуляем, — спокойно повторил тот, подкатившись ближе к кровати. — Я устал сидеть на месте. А ты всё равно выглядишь так, будто тебе не сидится. Так что — два в одном. Активность и социальная терапия. Пойдём.       — Гулять… по больнице?       — Ага. Романтика, правда?       Минхо закатил глаза, но не возразил. Он не хотел, чтобы снова прозвучало что-то вроде «ну тогда можешь уйти». А ещё — сам не заметил, как ему стало интересно. Что вообще делает Джисон, когда не сыплет сарказмом?       Он взялся за ручки коляски.       — Медленно, ладно? У меня слабое доверие к людям, которые недавно дрались прямо в университете.       Минхо фыркнул, но осторожно покатил коляску вперёд.       Коридор за дверью казался тише, чем в прошлый раз. Лишь где-то вдалеке звенел металлический лоток, и шёпотом переговаривались медсёстры. Воздух пах хлоркой и сладким сиропом.       — Я здесь уже долго, — заговорил Джисон, — и могу провести экскурсию с завязанными глазами. Хочешь?       — Обойдусь.       — Там — процедурный. Справа — палата с женщиной, которая каждый день смотрит испанские мыльные оперы и плачет. Слева — комната для реабилитации. Там кресло с порванной подушкой. Я однажды туда залез и заснул.       Минхо хотел пошутить что-то вроде «тебе что, совсем нечем заняться?», но сдержался.       — А это? — спросил он, кивнув на большую стеклянную дверь впереди.       — Сад, — ответил Джисон. — Ну, почти. Туда иногда пускают пациентов. Когда хорошая погода. Но обычно там сидят врачи с кофе. Мы не будем мешать. Поверни налево.       Минхо толкнул коляску в указанном направлении.       — Ты не выглядишь, как будто тебе тяжело, — сказал он спустя паузу. — Я думал… не знаю. Ты должен быть злой. Или хотя бы сломленный.       Джисон обернулся через плечо. Его взгляд был не насмешливым — на этот раз — а серьёзным.       — Я просто давно понял, что не хочу тратить время на злость. Она ничего не даёт. Поглощает тебя — вот и всё. А у меня каждый день на вес золота. Лучше уж жить, как идиот, чем умирать, как философ.       Минхо не знал, как на это реагировать. Он снова чувствовал себя не на месте — как будто его запустили в чужую вселенную, где смерть — не трагедия, а часть рутинного расписания, между ужином и просмотров сериалов.       Они свернули в более узкий коридор. Вдоль стен стояли автоматы с водой и шоколадом, а рядом сидела пожилая женщина с вязанием. Она кивнула Джисону — он улыбнулся в ответ.       — Здесь уютно, — заметил Джисон. — иногда даже тише, чем у меня в палате. Можем здесь посидеть.       Минхо опустил тормоз на коляске и присел на скамейку рядом.       — Не думал, что день пройдёт вот так, — сказал он. — Я ожидал, что буду держать ведро и подавать салфетки.       — Это всё впереди, — хмыкнул Джисон. — У нас же целый месяц, верно?       Минхо не ответил. Он только смотрел вперёд, на светлую плитку и отражение ламп на полу.       И вдруг понял — он не думает о том, что хочет уйти. Не торопится сбежать. Не считает минуты.       Просто сидит. И слушает дыхание того, кто, по всем законам логики, должен быть мраком. А оказался — светом.       — Вставай, вставай! Быстро! — прошипел Джисон, когда они собирались возвращаться в палату. Минхо вздрогнул.       — Что? Что случилось?       — Мама.       Минхо не успел ничего сказать, как из-за поворота появилась женщина. Высокая, строгая, в аккуратном бежевом пальто. Словно пришла не в больницу, а на собрание совета директоров. Лицо было чуть вытянуто, как у Джисона, но в нём не было ни капли его тепла.       Она остановилась в шаге от них, бросив быстрый взгляд на сына, потом — на Минхо.       — Ты кто?       Минхо открыл рот чтобы ответить, но не успел.       — Это Минхо, — спокойно сказал Джисон, без улыбки. — Мой волонтёр. Помогает мне дожить до конца с королевским комфортом.       — Джисон, — устало вздохнула мать. — Можно хоть иногда не делать из всего цирк?       — Нельзя, — он даже не моргнул. — Без цирка всё совсем уныло.       Женщина снова перевела взгляд на Минхо. Тот чувствовал, как будто сжимается изнутри.       — Вы студент? — спросила она, голосом, каким обычно говорят «Вы сломали мою машину?»       — Да, — коротко кивнул он. — Мне поручили… быть волонтёром. Я ухаживаю за…       — Ухаживать за ним не нужно. Здесь достаточно медиков.       — Мам, — вмешался Джисон. — Он не медик. Он человек.       Тишина сгустилась на пару секунд. Женщина сжала губы. В этот момент Минхо понял: она не злится на него. Она злится на весь мир.       — Я заходила к заведующему. Он сказал, что ты отказываешься от терапии. Опять.       — Ага. Сюрприз.       — Ты хотя бы подумал, что мы не хотим терять тебя?       — А ты подумала, что мне шесть лет назад уже поставили диагноз, а я до сих пор здесь?       Голос Джисона впервые стал жёстким. Не грубым. Но таким, в котором больше не было места шуткам и подколам.       — Я хочу провести этот месяц по-своему. Не в трубках. Не в оцинкованной стерильности. Я не хочу, чтобы всё закончилось в безмолвии. Я хочу… хотя бы музыку. Хотя бы прогулки. Хотя бы пару фраз от человека, который не смотрит на меня, как на умирающего. Или уже мёртвого.       Минхо сжал руки в кулаки. Он почувствовал, как что-то сдавило грудь. Эти слова — они прозвучали почти буднично, но в них было больше смысла, чем в целых лекциях по психологии.       Мать ничего не ответила. Только кивнула — едва заметно — и пошла дальше, мимо них. Как будто отрезала.       Когда звук её каблуков затих, Джисон снова откинулся на спинку кресла.       — Ну, теперь ты видел мою самую тёмную тайну, — сказал он тихо. — Маменькину любовь. Прямо как в кино. Только без попкорна.       Минхо не знал, что сказать, и нужно ли вообще что-то говорить. Он хотел что-то сделать. Похлопать по плечу? Пошутить? Но его слова звучали бы фальшиво.       Поэтому он просто толкнул коляску вперёд.       Молча. Осторожно. Рядом.       И Джисон — впервые за всё это время — ничего не сказал.       Путь до палаты был тише, чем утренний обход. Ни шуток, ни комментариев о каждом коридоре. Только лёгкий скрип колёс по линолеуму. Минхо ощущал тишину почти физически — она давила на плечи, как будто кто-то поставил сверху мешок песка. Но он не знал, можно ли что-то сказать. Хотелось — впервые — не нарушать пространство рядом с Джисоном.       Он аккуратно закатил коляску в палату и помог Джисону пересесть на кровать. Тот не возражал, не ёрничал, только тяжело вздохнул и сел, чуть согнувшись вперёд.       — Прости, — сказал вдруг Минхо, убирая стул и подходя ближе.       Джисон приподнял одну бровь:       — За что?       — Я не знаю. Просто… за всё. За то, что я видел. За то, что я не сказал ничего умного. Или… нужного.       — А ты не обязан.       Он опустил взгляд на свои ладони — тонкие, с выступающими косточками.       — Знаешь, это странно чувство — когда тебя любят, но не так. Когда ты всегда «слишком» — слишком живой, слишком упрямый, слишком не такой. Они хотели, чтобы я боролся, а я просто устал. И выбрал жить… так, как я могу. Весело. Со вкусом. Даже если конец близко.       Минхо опустился на край койки, напротив. Говорить всё ещё было трудно, но молчать — больше невозможно.       — А ты никогда… не злился?       Джисон усмехнулся. Глухо, чуть устало, но с тем самым огоньком в глазах:       — О, злился. Лет в пятнадцать. Крушил всё подряд. Орал на родителей. Плакал ночами. А потом… понял, что ничего не изменится. И если я буду жить в ненависти, то просто раньше сгорю. А если в радости — ну, может, продержусь дольше. Или хотя бы оставлю приятное послевкусие.       Он поднял глаза:       — Ты ведь злишься на мир, да?       Минхо опешил.       — Я?.. Почему ты так решил?       — Потому что у тебя всё есть. Здоровье, тело, возможности. А ты будто… ничего не хочешь. Ты не живёшь. Ты прячешься. Как будто боишься слишком сильно вдыхать.       Он улыбнулся, но мягко, без яда:       — Странно, да? Ты живой, но внутри будто уже давно умер. А я — почти мёртвый, но живу, как могу.       Минхо почувствовал, как в груди что-то сдвинулось. Он хотел защититься — от слов, от правды в них, от взгляда, который видел слишком много. Но не смог.       Он просто опустил голову, и тишина снова повисла между ними. Уже не давящая. А… осмысленная.       Джисон потянулся к тумбочке и достал из неё старую тетрадь в потрёпанной обложке.       — Тут список, — сказал он. — Моих глупых желаний. Ну знаешь… банальное «успеть до конца».       Он протянул её Минхо.       — Хочешь помочь мне кое-что из него выполнить?       Минхо взял тетрадь. Обложка была исписана маркером: «Делать до конца. Не забыть. Не передумать».       Он кивнул.       Без слов. Просто кивнул.       Потому что впервые — за много лет — он хотел чего-то. Хотел жить.       Тетрадь была мягкая от времени. Пальцы невольно зацепились за угол обложки — потрёпанный, как будто пережил не одно падение на пол и не один побег из-под подушки медсестры. Страницы внутри — в строчку, исписанные аккуратным, но чуть скачущим почерком.       Джисон выжидал. С хитрым прищуром. Как будто подсматривал за реакцией на шутку, которую ещё не рассказал.       Минхо пролистал первую страницу.

«1. Съесть мороженое с васаби.

2. порисовать фломастером на чьей-то руке.

3. заснуть под открытым небом (или хотя бы под потолком с люстрой, воображая, что это небо).

4. устроить бой подушками.

5. сыграть на гитаре с кем-то в дуэте.»

      Минхо моргнул.       — Ты серьёзно?       — Более чем, — Джисон откинулся на подушку, скрестив руки за головой. — Что выберешь?       — Ты хочешь… мороженое с васаби?       — Ага. Говорят, адское сочетание. Но я всё ещё не пробовал ад на вкус.       Минхо хмыкнул.       — Тогда оставайся здесь, — сказал он, поднимаясь. — Я за мороженным. А васаби… Ну, попробуем достать.       — Вот и пошёл! — с довольным видом крикнул ему вслед Джисон. — Первый шаг в бессмысленно-прекрасную сторону жизни!       Минхо, уже выходя в коридор, не удержался от улыбки. Он понятия не имел, где искать васаби в больнице, но почему-то… это казалось не таким уж плохим вызовом. Во всяком случае, лучше, чем та неловкая, тревожная пустота, что была в нём утром.       Через сорок минут он вернулся, неся в руках пластиковый лоток с двумя шариками мороженого и малиновый пакетик васаби, стащенный из набора с суши, которые кто-то забыл в общем холодильнике.       — Это преступление, — сказал Минхо, когда выложил всё на столик. — И я в нём соучастник.       — Добро пожаловать в преступную жизнь, — усмехнулся Джисон и взял пластиковую ложку.       Он выдавил васаби прямо на ванильный шарик.       Минхо поморщился.       — Ты псих.       — Я смертельно классный псих, — с этими словами он зачерпнул ложкой смесь и отправил её в рот.       Пауза. Джисон застыл. Его глаза расширились, а лицо покраснело.       — Господи, — прохрипел он, — это… это отвратительно.              Минхо рассмеялся. По-настоящему. Не сдерживая себя.       — Тогда почему ты улыбаешься?       — Потому что теперь я знаю, что в аду точно будет кухня. И я её уже нашёл.       Минхо всё ещё смеялся, когда Джисон поднял взгляд и сказал чуть тише:       — Один пункт — готов. Осталось ещё… много. Но мы успеем. Да?       Минхо посмотрел на него. Улыбка чуть померкла, но не исчезла.       — Успеем.       Джисон отвёл взгляд. Быстро перелистнул страницу — так, чтобы последняя, скрытая, осталась недоступной.       Минхо этого не увидел.       И, возможно, пока не должен был.