Держаться (Holding On)

Полумёртвый мальчик дрожит у Виктора в руках. В свирепой метели он чуть не упускает ребёнка из виду. Съёжившаяся фигурка обвивает неподвижное тело, наполовину засыпанное снегом. Мать мальчика — с ужасом понимает Виктор. Её кожа бела почти как лёд, сковавший озёра и реки; в остекленевших глазах навсегда застыл ужас. Маленькие пальцы так долго держались за рукав женщины, что стали синими. — Мама, — беспомощно хнычет ребёнок. Слёзы текут горячими струйками, растапливая иней, припудривший детские щёки. Сердце Виктора схватывает жуткая боль. Он относит мальчика в сторону — тот, всхлипывая, жмётся к нему и вдруг обнимает за шею со столь отчаянной силой, что Виктор под её натиском едва не валится в сугроб. Дорога домой предсказуемо трудна: трость то и дело цепляется за промёрзшую комковатую землю, скользит по льду. Мальчик оказывается крупнее, чем думалось Виктору, но, хотя нога сильно болит, он упорно идёт вперёд. Тёплое дыхание ребенка, всё так же жмущегося к его шее, придаёт ему достаточно сил. Когда они наконец добираются до дома, Виктор не теряет времени даром: освобождает мальчика от мокрой одежды, затем подносит как можно ближе к огню и крепко притискивает к груди, надеясь согреть собой. За всеми заботами он не сразу замечает, насколько тихим становится ребёнок — тревожно, пугающе тихим. Холодное лицо по-прежнему утыкается в шею, рёбра поднимаются и опускаются в поверхностном, неровном дыхании. — Останься со мной, малыш, — бормочет Виктор, стараясь не выдать своего страха. Теперь он баюкает ребёнка осторожно, очень нежно, потирая круговыми движениями узкую спинку. Только когда дыхание спасённого становится глубже, а дрожь утихает, Виктор позволяет себе на мгновение расслабиться. — Мама, — снова тихонько зовёт мальчик. Голос почти теряется в рёве бури снаружи. Ощущая собственное сердце совершенно разбитым, Виктор изо всех сил прижимает мальчика к себе, одной рукой ласково обхватив вихрастый затылок, словно тот всё ещё младенец. — Ты со мной, — шепчет Виктор, целуя скорбно сведённые брови. — Сейчас ты со мной. Ты в безопасности. Мальчик ничего не отвечает, но это и не нужно. Он придвигается ближе: кончик носа, наверняка обмороженный, ищет тепла в той точке на шее, где бьётся пульс Виктора. И Виктор, усталый, истрёпанный метелью, позволяет ему. * Джейс Талис. 10 лет. Других членов семьи найти не удалось. Виктор впивается в набалдашник трости, чувствуя подступающую мигрень. Не проходит и дня после окончания снежной бури, как он просыпается от настойчивого стука во входную дверь. Виктор понимает, кто к нему пожаловал, прежде чем подходит к порогу: пилтоверские стражи порядка всегда действуют столь же оперативно, сколь и дотошно. Поиск выживших был лишь вопросом времени. Двое силовиков застывают у двери, пока третий присоединяется к Виктору в его кабинете: так они смогут обсудить все насущные проблемы, ни на что не отвлекаясь. Джейс мирно спит у камина, задремав после сытного завтрака, и Виктор молчаливо благодарен ему за это. — Его мать? — спрашивает он, поморщившись. Вид безжизненного тела останется с ним навсегда. — Она… — Она будет достойно похоронена, — вот и всё, что говорит мужчина. Именно то подтверждение, которое требуется Виктору. Он вздыхает, потирая переносицу, чтобы облегчить нарастающую боль. Взгляд вновь устремляется к Джейсу, чье лицо ещё немного бледное, но приятно расслабленное в тишине глубокого сна. Виктор провёл три долгих дня, выхаживая ребёнка, отогревая его замерзшие конечности, поддерживая в беспокойные ночи, наполненные приглушённым плачем по погибшей матери. Кажется глупым привязываться так быстро и так сильно, но мысль о расставании с мальчиком представляется Виктору разрывом чего-то, что только-только начало заживать. — Мы отвезем дитя в ближайший приют, — говорит представитель закона, возможно, проследив направление его взгляда. — Они с радостью им займутся. — И какого рода помощь он там получит? — спрашивает Виктор, смущённый непреднамеренной резкостью своего тона. Инспектор колеблется, тщательно подбирая слова, словно чувствует его тревогу. — Система не идеальна, но это лучший вариант, который у нас есть. Персонал обучен, и ребёнок будет с другими детьми соответствующего возраста. Уверяю вас: он попадёт в надежные руки. Хотя сомнения Виктора сильны, он не может игнорировать правду, грызущую разум. Он не был родителем и не имел ни малейшего представления о том, как правильно воспитывать и одаривать заботой настолько юное создание. Изувеченный, одинокий человек без крупицы подобного опыта в прошлом — вот кто он такой. Что за перспективы ждут Джейса, если тот останется с ним? — Я... я не могу его оставить, — признаёт Виктор. Слова на вкус горше отравы. Он сжимает трость побелевшими пальцами. — Я не гожусь на роль воспитателя. — И мы не стали бы просить вас об этом, — легко соглашается инспектор. — Позвольте мне сказать ему, — внезапно выпаливает Виктор. Ещё один взгляд на спящего Джейса — и в груди разливается острая боль, честно признать природу которой ему попросту страшно. — Думаю, он расстроится, если его разбудят незнакомцы. Инспектор перемаргивается с подошедшими сослуживцами, но в конце концов все трое кивают. — Без проблем, — говорит один из них. — Мы дадим вам минутку. Виктор ждёт, пока те отступят к двери, и направляется к очагу. Его движения медленные, осмысленные, будто волочение ног по паркету может отсрочить неизбежное. Он осторожно опускается на колени возле кресла и кладет руку на плечо Джейса, желая для начала слегка его разбудить. — Джейс, — шепчет Виктор. — Джейс, проснись. Мальчик вздрагивает, его веки приоткрываются в явном непонимании, при виде Виктора быстро сменившимся сонной улыбкой. — Ммм, не хочу в ванную, — жалуется он невнятно и тихо. Невинное сопротивление вызывает у Виктора удивлённый смех, который, протолкнувшись сквозь болезненно сжатое горло, выходит наружу чем-то вроде хрипа. Он выдавливает улыбку. — Нет, малыш. Боюсь, я должен тебе кое-что сказать. Джейс приподнимается, уже полностью проснувшись: что-то в лице Виктора, похоже, заставляет его насторожиться. Золотистые глаза осматривают комнату и расширяются, обнаружив силовиков, неподвижно стоящих в дверном проеме. Узкая рама едва их скрывает. Взгляд Джейса возвращается к Виктору. Мальчик не выглядит расстроенным — он выглядит преданным. — Эти люди здесь, чтобы помочь тебе, — начинает Виктор, следя за тем, чтобы голос звучал осторожно и размеренно. — Они... они отвезут тебя в безопасное место. В городской детский приют. Джейс хмурит брови. Маленькие руки цепляются за край одеяла. — Приют? — повторяет он, и его нижняя губа начинает дрожать. — Но я не хочу туда. — Ну, почему бы и нет? — Виктор говорит мягко, стараясь сохранять позитивный настрой, но всё тщетно: сердце разрывается при виде растущего страдания ребёнка. — Разве ты не хочешь завести друзей своего возраста? Найди себе дом среди других детей? Тамошний персонал знает, как правильно о тебе заботиться... — Ты обо мне заботишься, — перебивает Джейс, повышая голос. Он рвётся вперёд, вцепляясь в воротник Виктора. — Мне не нужны другие дети. Я счастлив здесь. — Я знаю, что это так, — Виктор отнимает руки мальчика от воротника, проводит по костяшкам пальцев, отчаянно пытаясь его успокоить. — Но Джейс, пойми, я не знаю многого другого. Того, что должен давать тебе, — хотя ему больно, он не может не признать: — Детский приют... обеспечит тебе гораздо лучшую жизнь, чем я когда-либо сумею. Это как прорыв плотины: только что комнату затапливала тишина, будто все затаили дыхание, — а в следующую секунду Джейс рыдает так, словно его ударили. — Не надо, не прогоняй меня! — вопит он, заливаясь гневным румянцем. — Я не х-хочу туда! Я хочу остаться здесь, с тобой! — Джейс… — беспомощно начинает Виктор, чувствуя, как от тревоги сжимается желудок, но панические рыдания мальчика его обрывают. Тот цепляется за него с удивительной силой, опять утыкаясь лицом в шею. Маленькое тело сотрясает дрожь. — Не позволяй им з-забрать меня. Я буду хорошим, обещаю, я сделаю все, что угодно. Только… только не заставляй меня уходить. Виктор, охваченный неистовой потребностью утешить, защитить, инстинктивно тянет Джейса в свои объятия. Он укачивает мальчика, нежно воркует над ним, целует непослушные кудри. Пытается осмотреть заплаканное лицо, но Джейс крепко держится за шею, не давая отстраниться ни на дюйм, вскарабкивается ему на колени, когда они оба опускаются на пол. Виктор оглядывается на силовиков, неловко мнущихся в дверном проёме. В их лицах — сочувствие пополам с беспокойством. — Пожалуйста, — снова стонет Джейс, и голос его звучит щемяще юно. В это мгновение Виктор понимает, что не может отказаться от найдёныша. * Что ж, он и правда ничего не знает о воспитании детей — поэтому, как и во всех прочих случаях, погружается в исследования. Скромный интерьер дома вскоре заполняется стопками книг самой разной тематики, на посторонний взгляд весьма забавно сочетающихся друг с другом: пухлые кулинарные издания, изобилующие инструкциями по здоровому питанию, соседствуют с многотомниками, посвящёнными детской психологии. Последние охватывают все мыслимые и немыслимые нюансы — от установления правильного распорядка дня до управления истериками и понимания эмоциональных потребностей. Есть даже особенно подробная глава о приучении к горшку, и, хотя Виктор понимает, насколько это малоприменимо к десятилетнему ребенку, он решает приберечь эту информацию на всякий случай. Джейс всегда находится рядом. На улице слишком холодно, чтобы думать об играх во дворе, не говоря уже о прогулках по окрестностям ради развлечения, поэтому вскоре Виктор замечает, что Джейс всё чаще следует за ним по пятам, таскаясь по всему дому, как прилипчивый щенок за драгоценным хозяином. Если он идёт в кухню, Джейс появляется там же и молча наблюдает. Если устраивается у огня с книгой, Джейс садится на пол, скрестив ноги, и рассеянно играется с потертым краем ковра или просто смотрит в пламя. Мальчик редко говорит о приюте — он вообще говорит редко, но Виктор замечает в его поведении нечто тревожное. Каждый взгляд Джейса, настороженный, ищущий, словно спрашивает: "Ты все ещё хочешь быть со мной?" Это разбивает сердце. Однажды утром Виктор находит себя поглощённым главой из недавно купленной книги ("Трудно, но необходимо: краткий курс по птицам, пчёлам и не только") — издания, довольно продвинутого для уровня Джейса, но подготовка никогда не бывает лишней. Сосредоточенный, отрешённый, он собирается перевернуть страницу, когда слышит звон бьющейся посуды. Виктор вскакивает на ноги с колотящимся сердцем: следом за звоном долетают жалобные крики Джейса. Он мечется из комнаты в комнату, проклиная себя за беспечность, и в конце концов находит мальчика в кухне: тот сидит на полу, судорожно пытаясь собрать воедино осколки тарелки. Изрезанными пальцами. — Джейс! — испуганно кричит Виктор, забыв обо всём. — Брось немедленно! Вихрастая голова быстро поворачивается к нему. Без всяких предисловий лицо Джейса искажает страх, смешанный с безмерным сожалением. — Прости, прости, я не хотел, — рвано всхлипывает он. Его бьёт дрожь, в нём такой ужас, что Виктор едва не сходит с ума. Желание помочь, уберечь, защитить овладевает телом. Не колеблясь, он поднимает Джейса с пола и крепко прижимает к груди — так, словно мальчику не исполнилось и трёх дней. Джейс сразу — привычно — зарывается лицом Виктору в шею. Крики вырываются из ребёнка резкими, икающими всплесками, сотрясающими всё тело. Тёплые слезы вперемешку с соплями размазываются по рубашке, но Виктора это едва ли волнует. Плевать на чистоту. Джейс в безопасности, в его объятиях, и это единственное, что действительно имеет значение. — Тшш, дорогой, — бормочет он, нежно покачивая мальчика. — Всё хорошо, с тобой всё в порядке. Не стоит больше плакать. Джейс жмётся ближе: пальцы впиваются в ткань, пачкая её кровью. Виктор осторожно несёт его к камину. Падает в кресло, морщась от боли в ноге, сопротивляющейся излишней нагрузке, но ношу не отпускает.  Он усаживает Джейса к себе на колени, и мальчик тут же слепляется с ним, боясь оставить хотя бы дюйм свободного пространства. Виктор нежно приглаживает волосы, успокаивающе потирает спину. Когда рыдания начинают стихать, переходя во всхлипы, он тянется за небольшой аптечкой, которую успел захватить. — Дай взглянуть на твои руки, — мягко говорит Виктор, отодвигая Джейса, чтобы получить к ним доступ. Джейс колеблется. Покрасневшие глаза неуверенно рассматривают Виктора, прежде чем он медленно протягивает ладошки. Маленькие пальцы усеяны неглубокими порезами. Некоторые кровоточат сильнее других. Виктор тихонько цокает языком в знак беспокойства. — Будет немного жечь, — предупреждает он, смачивая антисептиком кусок чистой тряпицы. Прикладывает ткань к ранкам — мальчик вздрагивает, коротко всхлипывает, но не отстраняется. Виктор работает быстро, не желая растягивать процесс дольше, чем требуется: бережно перевязывает каждый пальчик, стараясь прикасаться как можно ласковее. Когда заканчивает накладывать последнюю повязку, ломкий голос Джейса нарушает тишину. — Ты... ты собираешься отдать меня? Виктор застывает, позабыв опустить руки. Желудок сводит от страшной сути вопроса, от дрожи в испуганном детском голосе. Убрав аптечку в сторону, он обхватывает лицо Джейса и, не сумев сдержаться, оставляет на припухшей щеке нежный поцелуй.   — Джейс, — собственный голос звучит неровно, выдавая все эмоции. — Нет. Никогда. Ты никогда не сможешь сделать ничего, что заставило бы меня отдать тебя. Как ты мог так подумать? — Но… тарелка… — слова выталкиваются из Джейса жалко, нижняя губа обречённо трясётся. Виктор закрывает глаза, усмиряя в себе бурю, готовую вырваться наружу. Почему всё всегда рушится настолько быстро? Все его исследования, вся тщательная подготовка — теперь это кажется совершенно бессмысленным. Он запнулся ещё до того, как начал идти по-настоящему. Но сдаваться нельзя. Не сейчас и не здесь. Не тогда, когда Джейс так отчаянно в нём нуждается и надеется только на него. — Кажется, между нами возникло недопонимание, — начинает Виктор, держа спокойный и ровный тон. — Я хочу, чтобы ты меня очень внимательно выслушал, хорошо? Ты слышишь? Джейс послушно кивает головой, борясь со слезами. — Я тебя не отдам, — заверяет Виктор. — Ни из-за разбитой тарелки, ни из-за чего-либо ещё. Тот смотрит большими пристальными глазами, отыскивая в нём неправду. — Но... если я натворю что-то действительно плохое? — голос по-прежнему ломок и полон неуверенности. — Тогда я тебя отругаю или, может быть, даже отшлепаю, — отвечает Виктор со смехом. — Но я никогда не отдам тебя, дорогой. Я даже представить себе такое не могу. Он слегка покачивает Джейса, слишком погруженный в смятение, спаянное с болезненным облегчением, чтобы ясно помнить: мальчишке десять, а не пять, и нежить того подобно младенцу не вполне правильно… Однако Джейса это, похоже, не волнует: его частые вздохи согревают грудь Виктора, слёзы смачивают распахнутый ворот рубашки. Он шмыгает носом, вздыхает, ёрзает на коленях. Едва успокаивается — тут же возобновляет возню, пытаясь устроиться поудобнее. — Что такое, а? — Виктор убирает непослушный локон за ухо Джейса, чуя его дискомфорт. У мальчика перехватывает дыхание, и на мгновение он цепенеет. Но честность берёт своё. — Порой я м-мочусь в постель, — признается он с непринуждённостью, имеющей диковатый привкус. — Не каждую ночь, но... но иногда. Я стараюсь этого не допускать, честно стараюсь. Но ничего не могу с собой поделать. На секунду рука Виктора замирает в волосах Джейса, и тот, заметив, смотрит в ответ со страхом. Ожидание приговора — понимает Виктор. — Ну, лишняя стирка пока никому не повредила, — улыбается он, разглаживая несуществующую морщинку между бровями ребёнка. — Разумеется, если ты мне поможешь. Джейс моргает, не сводя с него глаз, явно удивлённый лёгкостью реакции. Затем вздыхает и продолжает исповедоваться: — Мой почерк не очень хороший. Мама всегда говорила мне упражняться в письме, но я… я никогда не слушался. Я ненавидел упражняться и ненавидел её за то, что она меня заставляла. Поэтому я никогда этого не делал. Виктор негромко хмыкает, вновь проводя рукой по волнистым вихрам. — Кто сказал, что письмо должно быть красивым, чтобы считаться хорошим? Важна суть, а не то, как выглядят буквы в строчках.  В глазах Джейса сверкает любопытство. — Правда? — Конечно, — уверенно кивает Виктор. — Мне доводилось читать самые неряшливые заметки, принадлежащие самым блестящим умам. Некоторые из них вообще едва можно было разобрать. Важна мысль, стоящая за словами, Джейс. Не почерк. Мальчик шмыгает носом. Его пальцы чуть сминают ткань рубашки, пока он поспешно шепчет: — Есть ещё кое-что. Согретый близостью, Виктор мимолётно целует Джейса в висок. — Смелее. — Бывает... бывает, я очень сильно злюсь. Я не хочу, но это случается. Я кричу и... и говорю то, чего не имею в виду на самом деле, — он замолкает, будто сожалея о сказанном. — А если… если я разозлюсь на тебя? Виктору становится трудно дышать. — Тогда мы поговорим об этом, как сейчас, — обещает он. — Мы выясним, почему ты так себя чувствуешь, и разберёмся с этим вместе. Неважно, что именно ты говоришь или как громко ты кричишь. Я никуда не уйду. — Но… — Никаких "но", — мягко прерывает Виктор, проводя большим пальцем по щеке Джейса. — Тебе позволено чувствовать всё, Джейс. И нечто сильное, и нечто сложное. Я не боюсь твоего гнева, и ты не должен его бояться. Мы всегда со всем справимся. Вместе. Джейс начинает успокаиваться — он это видит — и словно оттаивает. Постепенно обмякает, ослабляет хватку. Виктор с радостью принимает на себя немалый вес мальчика, усаживая того на колени. Бархатная детская щека жмётся к его груди — прямо в области сердца, бьющегося мерно и утешительно. — Ты здесь не потому, что ты хороший или плохой, Джейс. Ты здесь, потому что я хочу, чтобы ты был со мной. Потому что ты важен для меня. — Виктор останавливается, утыкаясь носом в волосы Джейса: ему тоже нужно успокоение. — Ты останешься здесь столько, сколько захочешь, и я клянусь своей душой: ничто этого не изменит. Губы Джейса дёргаются, и на мгновение Виктор опасается, что допустил очередную оплошность. Но вдруг мальчик крепко обнимает его за шею и тянет к себе. — Я хочу, — говорит Джейс тихо, но страстно, — я хочу остаться с тобой навсегда. Сердце Виктора захлёстывает сильнейшая привязанность. Кажется, будто она вот-вот перельётся через край, выплеснется вовне чем-то осязаемым, материальным. Это любовь. — Тогда, полагаю, мы навсегда будем вместе, мой дорогой, — шепчет Виктор. Джейс улыбается ему — свободно, ярко, беззаботно, и он чувствует, как внутри разливается тепло, не имеющее никакого отношения к огню, танцующему в камине. * Похоже, их разговор сотворяет чудо. С течением времени Джейс постепенно высвобождается из своей скорлупы; его вновь обретённая лёгкость едва заметна, но ощутима. Теперь он говорит чаще и больше. Не слишком и не постоянно, однако достаточно, чтобы Виктор начал побаиваться случайных всплесков словоохотливости Джейса, как будто тот лишь сейчас открывал заново свой собственный голос. Мальчик остаётся таким же привязчивым — в этом смысле ничего не изменилось. Он следует за Виктором с терпеливой настойчивостью верного щенка, используя любую возможность вскарабкаться тому на колени и с удовольствием угнездиться в объятиях. Виктор с любопытством отмечает: Джейс — довольно тактильный ребёнок. Когда он пытается покинуть мальчика ради домашних забот — например, чтобы приготовить ужин, Джейс вцепляется в его талию, явно не собираясь никуда отпускать. — Как думаешь, я когда-нибудь стану выше тебя? — спрашивает Джейс, пока он доводит рагу до кипения, и прищуривается, словно измеряет их разницу в росте. — Несомненно, — не задумываясь, отвечает Виктор и легонько щёлкает мальчика по носу. — Но на это может уйти немало времени. Тебе предстоит ещё долго расти. Джейс потешно морщится. — Ну, хмм… Я пью много молока. Ма говорила, это полезно для моего пу-бер-та. — Пубертата, Джейс. И я не понимаю, почему молоко вдруг стало волшебным эликсиром роста, — поправляет Виктор с насмешливыми нотками в голосе. — Правильное питание необходимо, это верно, но твой рост зависит не только от потребления молочных продуктов. Джейс фыркает и тянет его за рубашку, когда он снова отворачивается к плите. — Но оно ведь тоже важно! Ты всегда говоришь мне пить молоко! — Да, поскольку в нём много питательных веществ, — пожимает плечами Виктор. — А ты растёшь — следовательно, должен есть и пить то, что поможет твоему телу оставаться сильным. Но боюсь, тебе потребуется время, дорогой. И терпение. Мальчик опять морщится, совсем не убежденный. — Ма сказала, если я буду пить молоко каждый день, то вырасту сразу. Она сказала, я стану больше уже к своему следующему дню рождения. На этот раз Виктору не удаётся сдержаться — он смеётся. — Ну конечно, ты станешь больше. Ты становишься больше с каждым годом. Учитывая весь набор протеинов, которым я тебя кормлю, боюсь, это просто неизбежно. — Я ем про-теины? — Протеины, да. Мясо, яйца и тому подобное. — А молоко? — И молоко. — Виктор кладёт половник и поворачивается к мальчику, вопросительно приподняв бровь. — Почему ты так сильно хочешь быть выше? Ты вырастешь, когда придет твоё время. Не нужно спешить. Джейс застывает. Пальцы теребят край рубашки, за который всё ещё цепляются. Он опускает глаза, избегая испытующего взгляда Виктора. — Просто так. Реплика звучит зловеще. Утомлённый, Виктор решает оставить эту тему. Рагу остывает. Он шарит по полкам в поисках сервировочного блюда, а Джейс послушно накрывает на стол. Чтобы дотянуться до тарелок, мальчишка лезет прямо на кухонную шкаф, не пользуясь табуреткой, о чём постоянно просит Виктор. Дисциплина — не самая сильная его сторона. Впрочем, Виктор быстро учится. Он лишь надеется, что модель воспитания, избранная им, не будет иметь дурных последствий в ближайшем будущем. — Моё дикое дитя, что я говорил тебе о лазании по шкафам? Виктор пытается звучать строго — а получается до ужаса забавно. — Извини, я не хотел об этом забывать. Я просто нерадивый! — Нетерпеливый, мой дорогой. Знаешь, если я увижу, что ты лазаешь по шкафам, ещё раз, то отшлепаю тебя. Да-да, помнишь, я обещал. Поэтому лучше не попадайся на этом. Джейс надувается, пыхтит, хмурится — и Виктор быстро сдаётся, желая смягчить свою резкость. Но не проходит и секунды, как на мальчика снисходит внезапное облегчение. — Когда я стану выше, смогу дотянуться до верхней полки, не забираясь на шкаф! — сияет Джейс, дрожа от волнения. — Подозреваю, что это не взаимоисключающие вещи, — скептически замечает Виктор. * Конечно, Джейсу не помешало бы дать надлежащее образование. Мальчик необычайно умён и обладает ненасытной любознательностью, напоминая Виктору его самого в детстве. Вопросы льются из Джейса нескончаемым потоком: о дровах, потрескивающих в очаге, шестерёнках, вращающихся в кухонной утвари, книгах, которые Виктор читает перед сном каждый вечер. У них складывается своего рода ритуал: Джейс прижимается к Виктору, подтягивает одеяло к подбородку и смотрит на него большими блестящими глазами, пока он поведывает очередную историю. Но мирный способ убаюкать ребёнка частенько имеет обратный эффект, растягивая процесс отхода ко сну до невозможности. Джейс то и дело встревает в повествование: сыплет комментариями, делится мыслями и, конечно же, атакует новыми вопросами. В результате он засыпает гораздо позже, чем хотелось бы Виктору. Глубокой ночью, говоря откровенно. Как бы трогательно ни было их взаимодействие, Виктор понимает: неструктурированного обучения, полностью базирующегося на его собственных знаниях, пусть и обширных, однако всё же не безграничных, мальчику однозначно мало. Неуёмное любопытство Джейса требует правильного направления. С наступлением холодов Виктор принимает решение: закутывает мальчишку в сто слоёв тёплой одежды и отправляется с ним в первое маленькое путешествие. Обычно он ездит в город по делам: за продуктами, хворостом, книгами, а с некоторых пор — ещё и за игрушками. Теперь вдобавок к этому Виктор начинает изучать школы, находящиеся в их районе. Поиски оказываются сложными — куда более сложными, чем ожидалось. Виктор, к собственному удивлению, обнаруживает в себе привередливость. Или, говоря точнее, склонность к излишней заботе. Кажется, в округе нет ни одного нормального заведения: все грешат нехваткой… чего-то. Одна из школ славится уникальным исследовательским подходом, но чересчур увлечена религиозной доктриной, почти не оставляя места для критического мышления. В другой идёт упор на зубрёжку, а не на реальное решение проблем — и это, по мнению Виктора, скорее подавляет детский ум, нежели помогает ему развиться в должной мере. Третья кичится своей дисциплиной — которая, естественно, будет излишне строгой и сковывающей для жизнерадостной и энергичной натуры Джейса. Каждый новый визит усугубляет сомнения Виктора. Он покидает очередное здание — и вновь неудовлетворённо разглядывает фасад, сердито тычет тростью в тающий снег, перебирая вслух недостатки, видимые, пожалуй, только ему. Джейс, не замечая его разочарования, радостно цепляется за руку и любуется жужжащими улицами, указывая на все паровые повозки и торговые тележки, проезжающие мимо. Наконец, устав кататься туда-сюда, Виктор приходит к логичному выводу: вопрос дальнейшего образования Джейса следовало бы обсудить с самим Джейсом — разумеется, напрямую. В одной из книг по воспитанию говорилось, что вовлекать ребенка в решение жизненных задач всегда полезно: так у него появляется возможность делать шаги для своего собственного развития. Вечером, сидя вместе с Джейсом в гостиной у огня, Виктор касается этой темы — осторожно, пока лишь прощупывая. — Джейс, — он откладывает книгу и жестом просит мальчика поступить аналогично с игрушками. — Я хотел обсудить с тобой кое-что важное. Боюсь, я затянул с этим разговором и потому был бы очень признателен за твоё… Ох. О, мой хороший, нет… Иди сюда, малыш. Нет, нет, ничего такого, о чём ты мог подумать, иди же ко мне… Испугавшись, Виктор притягивает всхлипывающего мальчика на колени, гладит того по волосам, целует пылающие щёки. Ну вот… Разволновался из-за пустяка — и старый страх вернулся. Видимо, Джейс так и не смог по-настоящему забыть угрозу приюта. Непростое начало их отношений, о котором Виктор ужасно сожалеет. — О, мой дорогой… Это вовсе не то… Ты не так понял, — утешительно бормочет он. — Я всего лишь подумываю о том, чтобы дать тебе возможность получить настоящее образование. В подходящем учебном заведении, с правильными учителями и отличным руководством. Что скажешь, хм? Как тебе мысль? Джейс немного отстраняется, но за шею держится по-прежнему крепко. Икает, хлюпает носом, пока Виктор вытирает платком его раскрасневшееся лицо. Несчастный ребёнок, всегда такой быстрый на слёзы. — Школа? — повторяет Джейс, звуча уже менее горько и более заинтересованно. Виктор считает это маленькой победой. — Да, — кивок. — Место, где можно узнать гораздо больше, чем дома, и изучать любые науки: историю, математику — всё что хочешь, на самом деле. Ты будешь ходить туда каждое утро и, возможно, заведёшь себе друзей-ровесников. Мне, конечно, придется найти лучшую школу в городе, если ты пожелаешь… — Не пожелаю, — перебивает Джейс, надувая щёки, как сытый бурундук. — Я не хочу идти в школу. Заявление оставляет Виктора ошеломлённым. Чего-чего, а такой реакции он не ждал. Ни щербатой улыбки, ни возбужденного щебетания — одна лишь надутая щенячья гримаска. — В чём дело? Я думал, ты будешь в восторге, услышав о школе. Джейс выпячивает нижнюю губу. — Я не хочу тебя оставлять, — признается он, и неистовая привязанность, словно нечто живое, совершенно неподконтрольное, тут же расцветает в груди Виктора. — Ты не оставишь меня, дорогой, — мягко говорит он. — Разумеется, ты будешь возвращаться домой после учёбы. Мне не очень нравится идея проживания в школе-интернате. Твой дом по-прежнему здесь — и всегда будет. Джейс упрямо качает головой, обнимая Виктора крепче. — Я не хочу находиться вдали от тебя, — шёпот тихий, но ожесточённый. Виктор чувствует начало новой истерики. — Пожалуйста, не заставляй меня ходить в школу. Я правда-правда не хочу. — Ладно, ладно, тшш, — успокаивает Виктор. Он гладит Джейса по спине, чтобы помочь выровнять дыхание. — Прости меня. Это не должно было стать наказанием. Совсем нет. Он ощущает, как Джейс упирается лбом в изгиб шеи. Всё тело мальчика трясётся от адреналина, и Виктор буквально обвивается вокруг него. — Конечно, тебе не обязательно ходить в школу. По крайней мере, сейчас. Я никогда бы не заставил тебя делать то, чего бы ты не хотел. — А что, если я никогда не захочу? — уточняет Джейс, чуть раскачиваясь на коленях Виктора. — Я не думаю, что когда-нибудь пойду в школу. Разве мы не можем жить вместе — только ты и я? Навсегда вместе, как ты сказал? Виктор изо всех сил пытается не рассмеяться. Вот уж действительно драматичный ребенок. Впрочем, не стоит забывать, что в десять лет большинство спорных моментов приравнивается к вопросам жизни и смерти. — Что ж, ладно. Если ты не хочешь идти, я не буду тебя заставлять. Но, — он делает тон более лукавым, слегка наклоняет голову, чтобы поймать блестящий взгляд Джейса, — у меня есть сомнения по этому поводу. Когда-нибудь, когда ты станешь старше, я уверен, ты изменишь своё мнение. На это Джейс яростно трясёт головой, щекоча взъерошенной макушкой шею Виктора. — Нет, не изменю! Я всегда буду хотеть оставаться здесь, с тобой. Виктор тихонько смеётся, тянется к вихрам Джейса, нежно их приглаживает. — Всегда, хм? Ты уверен? Боюсь, однажды я тебе надоем. Быть рядом со старым калекой — не самая увлекательная перспектива для подрастающего мальчика. Джейс резко вскидывает голову — его глаза распахнуты и переполнены таким напряжением, что Виктор, застигнутый врасплох, столбенеет. — Ты никогда мне не надоешь, — настаивает он, повышая голос. — Никогда, никогда! Я всегда захочу быть с тобой, Виктор. Страсть, которой дышит каждое слово Джейса, будоражит Виктора. Странное чувство — радость, смешанная с неверием, — распирает его изнутри, будто ему не под силу справиться с чем-то столь необъятным. Смех вырывается наружу, нежданный, но тёплый, и он наклоняется, осыпая лицо мальчика поцелуями. Тот хихикает, вертится на коленях, шутливо уворачиваясь от ласки. В глубине души Виктор знает: мир Джейса когда-нибудь выйдет за пределы границ, очерченных им самим, — и так будет правильно. От одной только мысли об этом грудь начинает ныть. Однако он позволяет себе наслаждаться непоколебимой привязанностью мальчика, чудного найдёныша, успевшего стать для него невероятно дорогим. Ребёнка, без которого он, вне всякого сомнения, пропал бы. * Поскольку Джейс нуждается в получении систематических знаний, но при этом не желает расставаться с Виктором, домашнее обучение, похоже, является их единственным вариантом. Это временно, предполагает Виктор. Краткосрочное соглашение, пока мальчик в конце концов не перерастёт свою привязанность. Сейчас она может показаться отягощающей, но Виктор уже знает, как сильно затоскует по утраченной близости, когда ей придёт конец. Что там всегда говорят люди? Вы можете чувствовать усталость, но придёт время, и вы будете скучать по звуку этих маленьких ножек, бегущих к вам, по их постоянной потребности находиться рядом. Наслаждайтесь этим, пока есть возможность. Посмотрите на него: он становится таким сентиментальным — прямо как настоящий родитель. Это приятное изменение. Энтузиазм Джейса превосходит все его ожидания. Виктор проводит занятия за маленьким письменным столом, спрятанным в углу кабинета, — и мальчик погружается в них с жадностью человека, изголодавшегося по такому роду деятельности. Поначалу почерк то шатается, то подпрыгивает, а вычисления порой завершаются путаницей цифр, но, если Виктор его поправляет, Джейс не дуется и не закатывает истерик. Он умный. Виктор видит это со всевозрастающей ясностью. — Я не понимаю, — тянет Джейс, читая одну из книг по истории начального уровня. — Раз изобретение этого доктора Арнелла было таким хорошим, почему люди ненавидели его? — А, — Виктор наклоняется вперёд, чтобы взглянуть на страницу, застопорившую мальчика. ­— Это потому, что доктор Арнелл забыл кое о чём важном. Джейс широко раскрывает глаза. Его пальцы всё ещё прижаты к изображению сверкающей машины, которая выглядит внушающей восхищение и зловещей одновременно. — О чём забыл? Виктор медленно выдыхает, слегка постукивает тростью по полу, обдумывая ответ. — О мотивации, — наконец говорит он. — Изобретение доктора Арнелла имело огромный потенциал — оно могло произвести революцию в сельском хозяйстве, помочь накормить тысячи людей. Но вместо этого доктор продал его человеку, посулившему большие деньги, и тот превратил чудо техники в орудие войны. Джейс в замешательстве щурится. — Но зачем ему это было нужно? Если он мог помочь людям, почему этого не сделал? — Да, хороший вопрос, — хмыкает Виктор. — Власть, богатство, признание — всё это заманчиво, Джейс. Они затуманивают даже самый светлый рассудок. Джейс откидывается на спинку стула, хмурясь. — Это... глупо. Какой смысл быть умным, если ты пользуешься своим умом, чтобы причинять людям боль? — Что ж, боюсь, не все такие умные, как ты, дорогой. Виктор отвечает с долей юмора, но Джейс на мгновение замолкает, задумавшись, рассеянно обводит пальцами контуры рисунка. — Я не хочу быть таким, — голос тихий, но отнюдь не смиренный. — Я хочу помогать людям. Как и ты. Виктор не может сдержать широкой улыбки, уловив в интонации Джейса, по-прежнему такого чистого и доверчивого, скрытое возмущение. В этом есть что-то свежее, искреннее — особенно по сравнению с высокомерием и претенциозностью, окружавшими его в Академии. Виктор с нежностью протягивает к Джейсу руку и мягко подталкивает, напоминая о сохранении правильной осанки. — Вот именно. Одного интеллекта недостаточно, — соглашается он. — Важнее то, как ты его применяешь. Наука, знания, изобретения — это инструменты, Джейс. Инструменты для служения людям, решения их проблем, улучшения жизни. Целью всегда должно быть это. Джейс встречается с ним взглядом — и кивает, словно давая обещание. В мальчике есть проницательность, девственный ум, способный к обучению и ожидающий правильного руководства. Грудь Виктора наполняется гордостью. — Ладно, — он хлопает в ладоши, чуть пристукнув тростью по столу. — Пока хватит. Посмотрим, сможешь ли ты объяснить мне прочитанное. Джейс, всегда желающий произвести впечатление, оживляется: — Правда? Как на экзамене? — Точно, — строго кивает Виктор, пытаясь сыграть в бесстрастного профессора. — Мы проверим, насколько ты внимателен. Джейс добросовестно читает главу — а он, ничего не умея с собой поделать, тепло улыбается, пока наблюдает за мальчишкой. После фиаско в Академии его страсть к науке поугасла: дело всей жизни, прежде приносившее столько радости, было уже не вернуть. Исследования, украденные у него и выданные за чужие, привели к несправедливому изгнанию. Ложь плагиатора выставила Виктора вором. Рана, нанесённая этим предательством, казалось, не заживет никогда. Но вот Джейс — ребёнок с яркими глазами и неутолимым любопытством, каждый день напоминающий Виктору, почему он вообще полюбил науку и изобретательство. Виктор откуда-то знает: Джейсу суждено творить великие дела. Есть странное чувство благоговения, когда видишь будущее, разворачивающееся перед твоими глазами, и понимаешь, что помогаешь его формировать. Впервые за долгое время он рад быть частью чего-то большего — развивать ум мальчика, который однажды сможет превзойти их всех. * Суровую зиму постепенно сменяет весна, и к тому времени, когда приходит лето, Джейсу вот-вот должно исполниться одиннадцать лет. К радости мальчика, последние несколько месяцев он беспрестанно растёт. Каждое утро Виктор проверяет отметки на дверях своей спальни. Только после выпитого стакана молока, разумеется. Джейсу ещё предстоит распрощаться с мыслью, что молоко — некий волшебный эликсир, и его непрерывный рост не слишком-то способствует преодолению этой иллюзии. — Смотри, Виктор! — восклицает он утром, с гордостью проводя пальцами по последней карандашной чёрточке. — Я намного выше, чем в прошлом месяце, видишь? — Ну, — Виктор наклоняется, чтобы внимательно осмотреть дверной проем. — Если под намного выше ты подразумеваешь прибавку, равную ширине волоса, то да. Это гигантский скачок. Джейс надувает щёки в преувеличенном негодовании. Виктор только посмеивается, вытирая молочные усики, образовавшиеся на верхней губе мальчика. Звонок сильно пугает обоих. Виктор ерошит Джейсу волосы и направляется к двери, по пути ощупывая себя в надежде придать облику хотя бы подобие презентабельности. — А, Скай, — удивлённо приветствует он. Услышав его голос, гостья тут же выпрямляется: эта нервозность всегда обитает в ней, несмотря на их многочисленные встречи. Под мышкой у девушки — небольшой саквояж, в руках — приметный коричневый конверт. Теперь напрягается Виктор. — Не думал, что это время года уже наступило, — замечает он, глядя на конверт. Визиты Скай — далеко не ради общения. Будучи старым другом по Академии, она взяла на себя задачу побороть несправедливость, преследовавшую Виктора на протяжении многих лет, — кражу его изобретений и отвратительные последствия, которые та принесла. Поначалу Виктор противился её участию, не желая рисковать репутацией коллеги, кристально чистой в глазах начальства. И всё-таки благодаря собственной решимости Скай удалось добиться выплаты от Академии, начисляемой раз в несколько месяцев, — своего рода компенсации за плагиат. Говоря откровенно, Виктор не в восторге от постоянного напоминания об этом. — Ну да, — Скай робко ему улыбается. Он вздыхает, но кивает в знак согласия. — Надеюсь, — начинает подруга, — я не помешала… Виктор с досадой машет рукой. — Ба, хватит формальностей. Ты же знаешь, я от них устал, — бормочет он. — Прошу, проходи в дом. У меня уже готов завтрак, если хочешь к нам присоединиться. Виктор проводит её через дверной проём, беззвучно проклиная себя за то, что забыл прибраться вчера вечером: игрушки и книжки до сих пор разбросаны по полу. Он разгребает тростью объёмистую кучу и приглашает девушку к обеденному столу, за которым уже сидит Джейс. Увидев Скай, тот прищуривается. — Джейс, — мягко говорит Виктор. Он отодвигает стул для гостьи, затем садится сам. — Это Скай, старая подруга из Академии. Она позавтракает с нами, если ты не возражаешь. Скай делает невнятный полупоклон. — Привет, Джейс. Приятно познакомиться. Виктор много о тебе рассказывал. Удивительно: мальчик в ответ лишь слегка хмурится. Потом наклоняется чуть ближе к Виктору, почти инстинктивно сжимая его рукав. Напряжение сковывает Джейса так, как не должно было бы. Это заставляет насторожиться. — Ну же, Джейс. — Виктор гладит его по предплечью, успокаивая. — Что случилось, а? Мы не обращаемся с гостями подобным образом. К его разочарованию, Джейс бубнит себе под нос что-то неразборчивое и ослабляет хватку, исключительно чтобы взять ложку. Очевидная враждебность ребёнка смущает Скай: та неловко ёрзает на стуле под пристальным взглядом Джейса. А Виктор — как обычно, плохой блюститель дисциплины — только и успевает, что натянуто улыбнуться. Анализ странного поведения мальчика в присутствии незнакомых людей он решает отложить на потом. Джейс не спускает глаз со Скай, пока она ставит саквояж на пол и начинает извлекать содержимое: бумаги, конверты, гроссбух в кожаном переплёте. Эмблема Академии на обложке вызывает у Виктора особенный ужас. — Неужели нам стоит так торопиться? — Виктор уклоняется от обсуждения неприятной темы заранее, стараясь не выдать своего дискомфорта. — День едва начался, не хотелось бы его портить. Скай смотрит на него с изумлением. — Не хотелось бы портить? Ты настолько уверен, что я не расскажу тебе ничего хорошего? Виктор пожимает плечами. — Не то чтобы что-то изменилось с начала нашего... соглашения. — Вообще-то, изменилось, — Скай прочищает горло, в её глазах появляется загадочный блеск. — У меня есть новости по твоему делу. Я работала с несколькими членами правления Академии, и… В общем, я думаю… Думаю, теперь у меня есть хорошие новости. — Хорошие новости? — тоскливо переспрашивает Виктор, делая большой глоток чая. Скай взволнованно кивает: — Да. Они просмотрели некоторые из собранных мной документов. В совете попечителей появились новички — и вот они, кажется, более прочих склонны доверять твоей версии событий. — Новички? — оценивающе проговаривает Виктор. — О боже, только не говори мне… Неужели Сэйло наконец-то отдал концы? Когда мы с ним сталкивались, он всегда выглядел немного бледным. — Что… Нет, Виктор. Это не имеет значения, — Скай смотрит на него так, словно он сошёл с ума, словно он не оправдал её ожиданий, раз не скачет от радости по всему дому. — Ты не понимаешь? У тебя есть шанс, Виктор. Реальный шанс, что, если ты сам заявишь о себе, они могут официально восстановить твоё право на научную деятельность и очистить твоё имя. Виктор может признать, что новость приятна, — но не более. Не об этом он мечтал после изгнания, когда Академия навсегда очернила его репутацию, отрезав ему дорогу в любое другое учебное заведение. Годы отверженности победили надежду. Он устал чего-то ждать. Разум проигрывает воспоминания: чужое предательство, собственный стыд, неотступный, как тень. Возвращаться к этому сейчас, даже ради справедливости, — всё равно что снова бередить рану, успевшую покрыться тонкой корочкой. Маленькая ладонь крепче сжимает рукав, отвлекая Виктора от тяжёлых мыслей. В полной тишине ложка дзинькает о керамическую миску — резко, агрессивно. Кажется, Джейс начинает гневаться в совершенно нехарактерной для себя манере. Встревоженный, Виктор берёт мальчика за руку. Ах, да. Вот что у него точно есть. Джейс. Раньше он был целиком поглощён жаждой мести и признания — теперь же для этого просто не осталось места. Не сейчас. Не с Джейсом. Честно говоря, становится всё труднее думать о чем-то ещё, кроме мальчика, — и за миллион лет Виктор не смог бы предвидеть таких перемен. — Скай, — медленно произносит Виктор. Голос звучит размеренно, но напряжённо. — Я ценю всё, что ты сделала. Правда. Но я... Я не думаю, что смогу пройти через это снова. Девушка слегка наклоняется вперед, её тон смягчается: — Я понимаю, как много сил ты потратил, Виктор. Но это твой шанс вернуть всё, что они забрали. Разве ты не хочешь, чтобы всё закончилось? Разве не считаешь, что заслуживаешь этого? После всего? — Да, — признаётся Виктор. — Многие годы я хотел только этого. Но теперь… Теперь я не вижу в этом смысла. — А в чём ты его видишь? — Скай смотрит на него с недоверием. — Виктор, это дело всей твоей жизни. Почему ты не хочешь за него бороться? — Я боролся. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой, — возражает он, безуспешно пытаясь сохранить самообладание. — Но что они делали? Смеялись мне в лицо. Они вынесли приговор задолго до того, как разглядели правду. — Я же говорю: всё изменилось, — качает головой Скай. — Совет директоров — другой. На этот раз они, возможно, действительно пересмотрят старое решение. Виктор презрительно фыркает. — Ой, да ладно, Виктор, — усмехается Скай. — Разве ты не хочешь рискнуть? Повторяю: есть шанс… Шанс? Рискнуть? Виктор устал рисковать. Глупо держаться за надежду, чтобы в итоге её отринуть. Глупо издеваться над собой, цепляясь за какой-то шанс. Он закрывает лицо рукой, надеясь, что выглядит не таким уязвимым и разбитым, каким себя чувствует. — Тогда они меня не слушали, — слова выдавливаются хрипло, жалко. — Почему я должен верить, что будут слушать сейчас? — Они не попросили бы меня вернуться к этому вопросу, если бы не желали выслушать тебя, —настойчиво заверяет Скай. Неиссякаемый оптимизм этой девушки начинает действовать ему на нервы. — И вот ещё что: если я вновь начну защищать своё дело, то вновь окажусь под их пристальным вниманием, — добавляет Виктор. Он понимает, что ведёт себя холодно — слишком холодно в присутствии Джейса, однако сейчас сохранение приличий волнует его меньше всего. — И что в результате? Я буду вновь повторять всю эту песню и весь этот танец, чтобы в конце концов вновь получить отказ. Я знаю, как это бывает, как это всегда бывает. — Но ты не знаешь, — Скай встречает его взгляд с той же твердостью. — Ты не знаешь всего, Виктор. — Я знаю достаточно, — ледяным голосом парирует Виктор. — И я думаю... Я думаю, с меня хватит. В глазах Скай появляется печаль. — Виктор… Разгневанный, он бьёт свободной рукой по столу, пытаясь стереть с лица гостьи унизительное сочувствие. Как же ему надоело быть во власти других людей, быть жертвой — будто он ничтожное существо, нуждающееся в спасении. — Разговор окончен, — припечатывает он. — Я знаю, ты просто хотела помочь, но — ради нас обоих — давай больше не будем об этом говорить. Казалось бы, всё — но тут, изрядно удивив Виктора, Скай возражает громко и решительно: — Нет! Я не позволю тебе бросить это, Виктор! Не сейчас. Не когда мы наконец-то почти у цели. — Я сказал — хватит. — Новые попечители заинтересованы в исправлении старых ошибок. Поверь, они могут тебя удивить. — Удивить? — едкая горечь наполняет рот. И как ей объяснить? — Скай, это те же люди, которые уничтожили мою репутацию и превратили меня в изгоя! Рядом с ним ощутимо вздрагивает Джейс. Придя в себя, Виктор немедленно поворачивается к мальчику, надеясь извиниться за свою вспышку, за то, что напугал. Он смотрит на Джейса — и едва не отшатывается, шокированный до крайности. Тот трясётся всем телом, чудом удерживаясь на стуле. Ярость, кажется, готова вспороть его кожу и вырваться наружу разящими молниями. Глаза, налитые слезами и чистейшей злобой, устремлены прямо на… Скай. — Прочь из моего дома, — рычит Джейс — его подбородок дёргается, пока он выплевывает слова. — Прочь! Прочь! Прочь! Виктор вскакивает на ноги — стул издаёт оглушительный скрип — и бросается к Джейсу. Вскидывает руки, неуверенно замирает на мгновение, прежде чем мягко обхватить дрожащие плечи мальчика. — Джейс, — выдыхает он. От паники у него самого начинают подпрыгивать ладони. — Что с тобой, дорогой? Почему ты кричишь? Джейс выворачивается из объятий. Необузданный гнев, только владевший им, превращается в глубокое страдание: он морщится и разражается разочарованным плачем. — Я сказал, прочь отсюда! — снова кричит он, оскалившись, и с ненавистью щурится на Скай. — Почему ты до сих пор здесь? Почему не слушаешься? — Джейс, немедленно прекрати это, — командует Виктор, еле слыша свой голос за бешеным рёвом крови в ушах. Он опускается на одно колено, желая встретиться взглядом с разъярённым мальчиком. — Это неприемлемо. Я хочу, чтобы ты успокоился и объяснил мне, что стряслось. Но Джейс не слушает — лишь смахивает слёзы, свободно льющиеся по щекам, и обвинительно тычет пальцем в Скай. — Из-за неё ты расстраиваешься! Я не хочу, чтобы она была здесь! Я не хочу, чтобы она с тобой разговаривала! Скай потрясена: застыв на месте с приподнятыми руками, она явно не знает, бежать ей или оставаться. Виктор мельком её оглядывает, затем берёт в ладони мокрое лицо Джейса, перетягивая внимание на себя. Исступлённый огонь в глазах мальчишки почти пугает его. — Она не делает ничего плохого, дорогой. Она просто пытается помочь. Виктор говорит дрожащим голосом, стараясь звучать тихо и успокаивающе, но мальчик ожесточённо мотает головой. — Не игнорируй меня! — рыдает Джейс, стискивая маленькие кулаки. — Ты всегда слу… слушал меня! Почему ты позволяешь ей — ей — говорить тебе такие вещи? За этой тирадой следует вопль — пронзительный, душераздирающий и обративший всю решимость Виктора в полное ничто. Он вновь протягивает руку, хватает Джейса и крепко прижимает к своей груди, за которую тот отчаянно цепляется. — Тише, Джейс, — бормочет он, касаясь губами макушки ребёнка. — Я здесь. Я здесь, с тобой. Пожалуйста, успокойся. Но Джейс лишь сильнее жмётся к нему, утопает лицом в распахнутом вороте. Приглушённые рыдания мальчика столь горькие и бурные, что сотрясают их обоих. — Заставь её уйти! — умоляюще всхлипывает он. — Просто… Просто заставь её уйти. Пожалуйста, Виктор! Режущая боль пронзает его насквозь, будто она — боль Джейса — что-то овеществлённое, физически невыносимое, что-то, способное искалечить по-настоящему. Виктор заключает мальчика в объятия и держит под своей защитой. — Хорошо, Джейс. Хорошо, — шепчет он, истерзанный мукой. — Я заставлю её уйти. Обещаю. Он поспешно поднимается на ноги и, едва оглянувшись через плечо, уносит Джейса из кухни — подальше от Скай, одержимый желанием обуздать кошмарный приступ. Джейс задыхается, прижимается теснее — тёплые слёзы стекают по подбородку Виктора. Они добираются до спальни. Виктор пытается уложить Джейса в кровать, но тот льнёт к его шее, не желая разлучаться. — Не уходи, — молит мальчик между прерывистым вдохами-выдохами. — Пожалуйста, не… Не оставляй меня одного. — Я тебя не оставлю, — клянётся Виктор, заглядывая в опухшие, красные глаза Джейса и нежно касаясь его лица. — Дай мне минутку, Джейс. Я всё улажу и сразу к тебе вернусь. Большая — тревожная — часть Виктора хочет остаться, вцепиться в ребёнка, но он знает, что не может. Он вырывается из маленьких рук раньше, чем успевает передумать, и Джейс заходится плачем, как только осознаёт, что они больше не держатся друг за друга. — Дорогой, я сейчас вернусь, — шепчет он, целует Джейса в лоб и выбегает из комнаты. В коридоре Виктор понимает, что едва способен дышать. Он кладёт ладонь на грудь, усмиряя оголтелое сердцебиение, и практически бегом возвращается к Скай. Она всё ещё там, неловко стоит у стола, растерянная, испуганная. Когда Виктор входит, девушка делает было шаг к нему, но потом притормаживает.  — Виктор, я… Что это сейчас было? — дребезжащим голосом спрашивает она. — Прости, — поспешно выпаливает Виктор — слоги спотыкаются один о другой. — Джейс… Он... Он не это имел в виду. Он просто… Он перенервничал… Хотя лицо Скай бледно, она быстро кивает: — Я не хотела его расстраивать. Я… Если бы я знала, я бы не... — Ты не виновата, — перебивает Виктор, поднимая руку. Оглядывается в сторону коридора: тревога разъедает его нутро. — Я всё объясню позже, а пока... Давай отложим этот разговор? Боюсь, я не могу оставлять его одного в таком состоянии. — Конечно, —соглашается она, продолжая лихорадочно кивать. — Иди… То есть это я пойду. Я свяжусь с тобой позже. — Ладно, — выдыхает Виктор. На него накатывает облегчение, которое сразу же сгрызает потребность немедленно вернуться к Джейсу. Он не ждёт, пока Скай соберёт свои вещи или попрощается. Вместо этого преодолевает половину коридора ещё до того, как девушка успевает сделать шаг за порог. Виктор возвращается в спальню. Видит Джейса, свернувшегося на кровати: плечи тяжко вздымаются от неровного дыхания, руки цепляются за его подушку, как за спасательный круг. Джейс смотрит на него — и этот взгляд задевает что-то хрупкое, спрятанное глубоко в сердце. Виктор осторожно закрывает за собой дверь и быстро подходит к кровати. — Джейс, — зовёт тихо-тихо. Трепещущими пальцами он проводит по непослушным волосам ребёнка, убирая пряди, прилипшие к потному лбу. Сначала Джейс вздрагивает, но затем, словно что-то внутри него высвобождается, рвётся к Виктору, буквально падая в объятия. — Прости, — заикается он. — Я не… не хотел кричать. Я просто… Я не мог этого вынести. Я не мог вынести, что она расстраивала тебя. У Виктора перехватывает дыхание, но его руки надежно удерживают трясущегося Джейса. — О, моя дорогой. Ты меня не расстроил. И, я обещаю, Скай тоже, — он хочет объяснить, что корит себя за несдержанность и темпераментность, с которыми не сумел совладать, но мальчик, конечно, слишком мал, чтобы понять. — Это просто... Просто старые воспоминания. Ни в чём из этого нет твоей вины. Ни в чём из этого. Джейс яростно трясёт головой — слёзы капают на рубашку Виктора. — Я ненавижу, когда тебе больно. Я так ненавижу это, Виктор. Уязвимость в детском голосе почти губит его. Он крепче обнимает Джейса, целует в макушку — и замирает, не разрывая контакт, словно одно касание губ может исцелить боль, которую оба чувствуют. Они держатся вместе — и время теряет смысл. Буря разрушительных эмоций сменяется хрустальной тишиной. Виктор не следит за минутами: ему всё равно. Он просто позволяет себе ощущать, как дыхание Джейса отдаётся в его груди, как постепенно замедляется сердцебиение, позволяет блаженному спокойствию овладеть ими обоими. Когда Джейс наконец шевелится, отодвигаясь ровно затем, чтобы встретиться взглядом с Виктором, его лицо, пусть и пылающее, мокрое от слёз, всё же полно умиротворения. А ещё в нём есть какая-то весомость, серьёзность, непонятная Виктору. Джейс поднимает руку, легко проводит большим пальцем по его щеке. Потом наклоняется и нежно целует в уголок рта. — Я никогда не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, — говорит Джейс очень веско. И Виктор ему верит. * На одиннадцатый день рождения Джейса Виктор решает попробовать свои силы в выпечке. Мальчик обожает сладости. Во время коротких поездок в город его частенько можно было застать за разглядыванием витрин роскошных кондитерских. Аккуратный нос прижимался к стеклу, сияющие глаза расширялись в тоске — и Джейс заворожённо пялился на яркие глазированные пирожные, пышные слоёные круассаны и причудливо украшенные многоэтажные торты. Виктор оттаскивал его с деликатной осторожностью, параллельно бормоча что-то о пагубном воздействии сахара на рост зубов, но впоследствии помнил каждый из этих самозабвенных взглядов. После… инцидента со Скай проходит пара-тройка недель, в течение которых Виктор прикован к дому. Всякий раз, когда он пытается намекнуть на необходимость выйти по делам, Джейс испуганно смотрит в ответ, и Виктору не хватает духу настоять на своём: выражение лица мальчика причиняет ему боль. Джейс никак не может справиться с потрясением, чем очень тревожит Виктора. Однако куда сильнее он тревожится из-за своей неспособности противиться воле ребёнка. Всё это время Джейс бездумно цепляется за него, как совершенно забитое существо, а Виктор, терзаемый чувством вины и яростным желанием защитить, безрассудно потакает мальчишке.   Но долго так продолжаться не может. Необходимость покинуть дом угрожающей тенью нависает над ними обоими, и Виктор не имеет больше сил видеть Джейса таким подавленным и напряжённым. Срочно нужен какой-то выход. И тогда у него возникает идея. Сюрприз — вот что необходимо. Подарок, который поможет Джейсу почувствовать себя особенным, даже если кулинарные способности Виктора... в лучшем случае сомнительны. Он вскакивает с постели задолго до восхода солнца: ему потребуется достаточно времени на подготовку. Кулинарная книга лежит на столе, её нетронутые страницы насмехаются над ним чрезмерной простотой рецептов. “Лёгкий ванильный бисквит” — издевательски гласит один из заголовков. Виктор хмурится, закатывая рукава. — Неужели это так сложно? Как оказалось — очень. Первая партия коржей — катастрофа. Виктор путает пропорции, приняв чайные ложки за столовые, и в результате перебарщивает с солью. Затем чересчур энергично замешивает тесто, пачкая им кухонную стойку и собственную рубашку. К тому времени, как смесь попадает в духовку, она больше смахивает на клей. Вместо румяного круга Виктор извлекает из печи предсказуемо плотный, сухой, несъедобный комок. Вторая попытка ненамного лучше: он забывает смазать форму, и корж упорно не желает выходить из неё целым, оставляя после себя искорёженное, крошащееся месиво. К третьему раунду кухня превращается в хаос. Столешница и волосы Виктора припорошены мукой. Из перевёрнутой миски на пол капает тесто. Слабый запах гари плывёт по воздуху. Терпение иссякает. И все же Виктор продолжает. Ради Джейса. Солнечный шар выкатывается из-за горизонта — наступает день рождения мальчика. Виктор тоскливо разглядывает плод своего четвёртого и последнего захода. Торт вышел сносным: не такой золотисто-воздушный, как в книге, но форму держит — и этого достаточно. Он второпях наносит глазурь, которая, как назло, вредничает: размазывается неравномерно, стекает по бокам густыми каплями — и запоздало вспоминает о праздничном декоре. Его украшение — неровные завитки и шаткая надпись "С днем рождения, Джейс!". Не идеально. Даже едва ли достойно. Зато сделано. Услышав возню наверху, он принимается ликвидировать доказательства своих кулинарных неудач. — Виктор? — издалека летит голос Джейса — сонный, но с ноткой нервозности. — Ты где? Почему не разбудил меня? Шаги приближаются. Виктор мечется по кухне: запихивает в шкаф горелые коржи, лихорадочно протирает столешницу, пытается привести в порядок растрёпанные волосы, стряхнуть с одежды белую пыль — безуспешно. — Что ты делаешь? — раздаётся за спиной. Виктор, застигнутый за вытиранием рук полотенцем, так же испачканным мукой, застывает. Затем медленно поворачивается, натягивая на лицо смущённую улыбку. В дверном проёме обнаруживается Джейс: волосы торчат во все стороны, одеяло накинуто на плечи, словно плащ. — Доброе утро, мой дорогой, — неуклюже приветствует Виктор, пытаясь как бы случайно закрыть собой торт. Смущение от этого только усиливается. — Хорошо спалось? Джейс моргает. Его взгляд долго блуждает по измазанному лицу Виктора, по углам разгромленной кухни и наконец втыкается в какую-то точку. Скорее всего, в разнесчастный торт. Виктор, проклинающий себя за криворукость, улавливает момент, когда мальчика настигает осознание. — С днем ​​рождения, Джейс, — поздравляет он тепло и чуточку скованно, хоть и старается этого не показывать. Но Джейс не отвечает. Не смеётся, не улыбается. Не произносит ни слова. Он делает шаг вперёд — и ещё, и ещё, неспешно и обдуманно, пока не оказывается прямо перед столешницей. Виктор наблюдает за ним с растущим опасением — тоже без единого звука. Джейс смотрит на торт с такой пристальной силой, что у Виктора сводит живот, а ладони начинают потеть. "Ему не нравится, — понимает он. — Конечно же, нет. Это ведь и не торт вовсе — так, жалкое подобие". Боже, о чем он думал? — Это ты приготовил? — наконец спрашивает Джейс. Голос до жути тихий — Виктор едва его улавливает. Он откашливается, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Ах... да. Я знаю, как сильно ты хотел попробовать те пирожные из городской кондитерской, и подумал, что, может, смогу и сам сделать что-то подобное. — Виктор самоуничижительно посмеивается. — Результат, как видишь, не безупречен. Далеко не безупречен, в самом деле. Но я подумал: вдруг мои усилия будут не напрасны. Джейс, разрумянившийся, несколько ошарашенный, напряжённо изучает торт. Виктор с тревогой следит за нижней губой мальчишки: задрожит, не задрожит? — Ох, послушай, дорогой… Я понимаю: это ерунда, а не подарок. Я... У меня, разумеется, приготовлены и другие сюрпризы. Если захочешь, потом мы обязательно купим торт получше, настоящий. Вообще-то, знаешь, позволь мне просто убрать это… — Я люблю тебя. Слова так внезапны, так тихи — но Виктор вмиг проглатывает остатки оправданий. Уставясь на Джейса, он часто моргает. Послышалось — или нет? — Что? — шёпотом. Джейс разворачивается и улыбается настолько широко, настолько красиво, что у Виктора перехватывает дыхание. Такое чувство, словно тонкая, острая, неуловимо быстрая стрела пробивает грудь навылет. Сознание неожиданно плывёт, голова кружится, он стремительно теряет равновесие — и всё равно не сводит с Джейса глаз. — Тогда я понимал, что умру, — отрешённо произносит Джейс. — В метели. Вместе с мамой. А потом пришёл ты и забрал меня домой. Сердцу Виктора больно: оно наливается чем-то столь тёплым, столь сильным, столь подавляющим, что кажется, может лопнуть по швам, пытаясь вместить и удержать в себе это. Нечто всепоглощающее. Любовь Джейса. — Я, — голос хрупко звенит. — О, мой дорогой… Под влиянием эмоций Виктора Джейс меняется: сбросив оцепенение, шагает к нему, обнимает за талию, зарывается лицом в складки рубашки, прерывисто вдыхает его запах. — Я тоже люблю тебя, — Виктор шепчет, а кажется, что кричит. — Больше всего на свете. Джейс вздрагивает у него на груди. Закрывает глаза, крепче схватывает талию, прижимается ближе. И на этот раз — на этот раз Виктор прижимается в ответ.