Держаться (Holding On)

Джейс продолжает расти, расти и расти. По истечении каждой новой зимы его детский жирок тает вместе со снегом, округлость щёк потихоньку сходит на нет, лицо приобретает всё более чёткие очертания и углы, по-иному ловящие летом свет. Плечи постепенно расширяются, и это тихое, но неуклонное преображение Виктор замечает чаще всего в моменты, когда Джейс пытается влезть в старые рубашки: они натягиваются на мальчишеской спине до треска. Но, пожалуй, самое знаменательное — к величайшей радости Джейса — то, что теперь он выше своего опекуна на добрые пять дюймов, и, ей-богу, ни в коем случае не позволит Виктору об этом забыть.  — Такими темпами ты скоро перерастёшь этот дом, — замечает Виктор однажды утром: Джейс ныряет под низкую кухонную балку, легко удерживая поднос с хворостом на одной руке. Джейс ухмыляется — в золотистых глазах сверкает озорство. — Хорошо, что у тебя есть я. Ну, чтобы подлатать его в случае чего, а? Виктор фыркает, не скрывая улыбки. — Если хочешь, можешь подлатать прямо сейчас. Черепица над окном твоей спальни начинает осыпаться. Опустив поднос, Джейс театрально хлопает в ладоши. — Я в деле! И он действительно поднимается на крышу уже через несколько минут, прихватив упаковку запасной черепицы. Виктор наблюдает снизу, лениво постукивая тростью по земле. Тёплое солнце светит прямо в лицо. Джейс двигается свободно, несмотря на опасный склон крыши, а Виктор, как ни странно, несколько теряется в противоречивых мыслях. В свои пятнадцать Джейс уже не мальчик, но ещё не мужчина. Голос его стал ниже, глубже — правда, порой, срываясь, даёт петуха, и тогда он густо краснеет, сердито глазея на Виктора, тщетно пытающегося подавить смех. За годы домашней работы руки Джейса огрубели и украсились впечатляющими мускулами. Перемен достаточно, но самая важная — Джейс больше не тот испуганный ребёнок, которого Виктор вынес из снежной бури. Он больше не тот ребёнок, что впадал в панику при малейшем намёке на дискомфорт опекуна или цеплялся за Виктора ночью, разбуженный кошмаром. Однако он всё ещё остаётся им. В некотором роде. Многое меняется — и при этом сохраняется прежним. — Не нужно присматривать за мной, Виктор, — кричит с крыши Джейс, глядя на него с явным неодобрением. — Просто зайди внутрь, не то солнце сожжёт тебя заживо. — А у тебя что, иммунитет к ожогам? — парирует Виктор. Джейс фыркает, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Бормочет: — По крайней мере, у меня нет аллергии на солнечный свет. Виктор приподнимает бровь. — Аллергия, да? Я и не подозревал, что нахождение на солнце в течение пяти минут может нанести моему организму столь внушительный урон. — Просто… — Джейс возится на крыше, усаживаясь на пятки, чтобы лучше его видеть. — Пожалуйста. Иди внутрь, ладно? Я закончу сам. Тебе не следует находиться здесь слишком долго. Губы Виктора превращаются в тонкую линию. Внутри вспыхивает раздражение. — Джейс, я в порядке. Стоять на одном месте и контролировать процесс — не такое уж утомительное занятие, — отбивается он. — Если только ты не думаешь, что я могу упасть в обморок от перенапряжения. Джейс бросает на него многозначительный взгляд, давая понять: именно в это он и верит. Ещё одна перемена — защитная реакция, срабатывающая так же естественно и безотказно, как врождённые рефлексы. Мальчику минуло двенадцать, когда Виктор перенёс очень сложную форму пневмонии. После этого жуткий страх потери неотступно преследовал Джейса, заставляя его обращаться с Виктором крайне бережно — подчас излишне бережно, словно тот сделан по меньшей мере из хрусталя. Это был далеко не самый разрушительный недуг, который Виктор переносил когда-либо, но лихорадка и усталость приковали его к постели более чем на неделю, и всё это время перепуганный Джейс не отходил от него ни на шаг. В последнее время он едва позволяет Виктору делать хоть что-то, отдаленно напоминающее физическую нагрузку, всегда самостоятельно заботясь о пополнении запаса дров и воды. И ладно бы только это — нет, Джейс не даёт ему перенести даже обыкновенный стул. Впервые столкнувшись с подобной категоричностью, Виктор ощутил недовольство — но никакого влияния на ситуацию оказать не смог. Все попытки отвоевать независимость потерпели крах: Джейс либо следовал за ним по пятам, перехватывая инициативу, либо полностью возлагал на себя выполнение бытовых обязанностей, прежде чем Виктор успевал озвучить возражения. Конечно, в таком поведении не скрывается ничего трогательного и умилительного. На самом деле, подтекст откровенно оскорбителен. Но вот он смотрит на Джейса, видит обеспокоенную складочку между его бровей, замечает упрямо сжатые челюсти — и всё это так сильно напоминает милую мальчишескую надутость, что сердце Виктора мгновенно оттаивает. — Я понимаю твоё беспокойство, — говорит он, сдаваясь быстро и без сомнений: ему никогда не удастся рассердиться по-настоящему. Не с Джейсом. — Но ты не можешь оградить меня от каждой мелочи, Джейс. Я не настолько хрупкий, как ты, вероятно, думаешь. Джейс вновь разворачивается. Непокорность в его лице борется с чем-то мягким, умоляющим. — Ты не можешь просто… послушаться меня, Виктор? Пожалуйста? О да. В ход идёт тяжёлая артиллерия. Виктор всегда будет слаб перед этим взглядом. — Ладно, — наконец бросает он, испуская многострадальный вздох скорее для вида: прилив глупой нежности захлестывает его полностью. Глаза Джейса загораются торжеством. — Однако не вздумай счесть это признанием моей беспомощности, в которую тебе так нравится верить. Ты, наверное, забыл, но из метели тебя вынес именно я. — Никогда этого не забуду, — ласково отзывается Джейс. Хотя лицо мальчика наполовину затенено, Виктор отчетливо видит, как оно меняется, обретая почти благоговейное выражение. И сердце Виктора болит — так сильно, что к горлу подступает ком. — Ну, тогда, — он откашливается, стараясь овладеть собой, — пойду я на кухню. Заварю чай — вдруг ты захочешь ко мне присоединиться. Знаю, тебе приятна мысль, что ты каким-то волшебным образом невосприимчив к тепловому удару, но я хочу, чтобы ты как можно скорее вернулся в дом, дорогой… — Виктор делает паузу и поспешно добавляет: — … юноша. Довольная ухмылка Джейса вдруг исчезает. В одну секунду он становится нехарактерно угрюмым. Странно. Джейс отводит взгляд, принимаясь с особым пристрастием рассматривать черепицу, словно та повинна в величайшем преступлении, совершённом лично против него. Смена настроения резкая, но не совсем удивительная. Это стало для них вполне обыденным явлением: Виктор что-то произносит (неважно, что именно: зачастую он и сам не знает, какая из реплик сработает триггером) — и Джейс внезапно замыкается в себе, надувшись, будто наказанный щенок. Виктор прочёл о подростках достаточно, чтобы распознать грозовые тучи, назревающие внутри них время от времени, но испытывать это на собственном опыте — дело совершенно иное. Не желая продолжать беседу в том же ключе и окончательно портить мальчику настроение, Виктор сокрушенно кивает и пятится в дом, безуспешно сражаясь с охватившей его болью. — Зови, если понадоблюсь, — еле выдавливает он. Джейс хмыкает, напряжённо поводит плечами. Коротко бросает: — Ладно, — и возвращается к работе. Виктор ещё мгновение наблюдает за Джейсом, впитывая его суровый вид, прежде чем окончательно покинуть порог. Тяжесть разговора давит на плечи, даже когда он закрывает дверь. Понятно, Джейс желает ему добра. Но растущая независимость мальчика — палка о двух концах, ранящая больнее и глубже с каждым днем, с каждым мимолетным комментарием. И всё же, как бы сильно Виктор ни страшился неизбежного отдаления, которое настигнет их со временем, он не может не чувствовать гордости за то, каким способным молодым человеком растёт Джейс. А сейчас… Что ж, сейчас он позволит моменту устаканиться. Нужно заварить чай — ведь Джейс скоро вернётся. * Пожалуй, единственный плюс переменчивого состояния Джейса заключается в том, что он быстро прощает и забывает обиды. На следующее утро мальчик вновь ведёт себя как обычно. Угрюмая тень вчерашнего дня растворяется полностью: он приветствует Виктора фирменной улыбкой, тёплой и обезоруживающей, словно вчерашней пикировки вообще не случалось. Виктор старается радоваться не слишком заметно. — Утра, — радостно желает Джейс, вовсю хлопоча на кухне. — Я заварил чай. Не переживай, на этот раз я не дал ему выпасть в осадок. Виктор, всё ещё сонный и, возможно, чересчур довольный тем, что они больше не в ссоре, отвечает скромной улыбкой. Пока Джейс ставит чашки и подаёт завтрак на двоих, он краешком глаза ведёт наблюдение. Рано или поздно им придётся обсудить произошедшее: необходимо сделать мальчику выговор, перестать наконец мириться с непредсказуемыми перепадами настроения. Проблема в том, что воспитательные экзерсисы всегда заканчиваются одинаково: Джейс, полный неиссякаемой энергии и безграничной привязанности, втягивает Виктора обратно на свою орбиту — будто он солнце, и нет иного выбора, кроме как поддаться влиянию его сияющей личности. Поэтому Виктор решает отложить разговор до лучших времён. Джейс опять улыбается ему беззаботно и нежно, и он не может не греться в лучах успокаивающего тепла. Сделав большой — снисходительный — глоток чая, он удивлённо щурится: тот заварен просто идеально, как и было обещано. Собирается было воздать Джейсу хвалу — и вдруг правую ногу пронзает острейшая боль, столь сильная, что слова застревают в горле. Она застает врасплох, вынуждает вздрогнуть всем телом, но Виктор, настороженно озираясь, из последних сил пытается это скрыть. Джейс сразу замечает. Конечно, замечает. Кажется, ничто не ускользает от него, если дело касается Виктора. — Твоя нога? — спрашивает он, тут же растеряв всю бодрость и в мгновение ока оказываясь рядом. Тёмные брови обеспокоенно хмурятся. — Что случилось? Болит? — Я в норме, — отзывается Виктор, махнув рукой, чтобы успокоить мальчика. — Старое недомогание. Обычный спазм. Ничего страшного. Но Джейс не отступает. Золотистые глаза скользят по Виктору, изучая его с пугающей проницательностью. Виктор знает этот взгляд: мальчик намерен продавить свою волю. — Ты должен позволить мне взглянуть, — тон ласковый, но твёрдый. — Или, по крайней мере, разреши помочь. — Помочь? — усмехается Виктор. — Джейс, это больная нога, а не сломанный механизм. Тот не поднимается — напротив, присаживается на колени, оказываясь на одном уровне с Виктором. В глазах Джейса — непоколебимая тревога. — Я мог бы помассировать её, — упрямо предлагает он и одаривает Виктора сочувственной улыбкой. — Как раньше, помнишь? Виктор колеблется. Разумеется, он помнит: маленький Джейс, отчаянно желающий быть полезным, неуклюже, но очень старательно разминал его ногу, вкладывая в это всю силу, на которую был способен. Тогда это выглядело трогательно — скорее из-за решимости мальчика, нежели из-за какого-то реального облегчения. Что же сейчас? Джейс давно не малыш, а гордость Виктора ощущается постоянной ношей, не позволяющей принимать любые жесты, если те могут выставить его слабым и беспомощным. Или, того хуже, возмутительно похожим на девицу, попавшую в беду. — Всё хорошо, — начинает Виктор, стараясь звучать спокойно. — Правда. Болит так сильно только по утрам. Переживу. Лицо Джейса вытягивается. Глубокое страдание ярко отражается в угловатых чертах. На секунду Виктор чувствует себя опустошённым: инстинктивная потребность успокоить родного человека поглощает все мысли, оставляя лишь стремление срочно исправить ситуацию. Его собственная рука, уступая силе притяжения Джейса, тянется вперёд и прижимается к смуглой щеке. — Я выразился так не чтобы задеть тебя, — торопливо заверяет Виктор, пытаясь сложить из слов хоть какое-то утешение. — Просто мне досадно обременять тебя этим. Своей болью. Быть обузой. — Ты никогда не будешь обузой, — Джейс тут же стискивает руки Виктора, словно боится, что он прервёт касание, и наклоняется к его ладоням, как голодающий человек, наконец получивший возможность вкусить пищу. — Как ты мог такое подумать? Виктор, всё, что я — вообще всё, что я хочу, — это помочь тебе. Сделать что-то ради тебя. — Я понимаю. Ты и делаешь, — Виктор пытается вырвать руку, но Джейс протестующе мычит и крепче прижимает её к себе. — Но ты не должен. Ты не должен испытывать нужду заботиться обо мне. Это моя работа. Сложившийся порядок вещей становится всё более очевидным с каждым мимолётным эпизодом, с каждой задачей, выполненной Джейсом раньше, чем Виктор успевает пошевелить пальцем. Мальчик печётся о нём, будто имеет невысказанный долг, который жаждет вернуть, — долг, который Виктор возвращать никогда не просил. Джейс, должно быть, видит неотвратимость решения, принятого им, видит конфликт, разбушевавшийся в нём, — и потому слегка поворачивает голову, чтобы поцеловать его ладонь. Губы колкие и горячие, словно клеймо. — Я не… Дело не в этом… — Джейс запинается, глубоко, судорожно вдыхает, а затем умоляюще смотрит на Виктора. — Просто, пожалуйста… Позволь? Он действительно вымаливает разрешение — и вновь звучит как маленький мальчик. Это… О, это то, чего Виктор не может вынести. — Ладно, тшш, хорошо, дорогой, — шепчет он, покоряясь легко, даже охотно. Слово срывается с языка, и он не успевает его придержать. Дорогой. Виктора сковывает напряжение, сердце подпрыгивает к горлу, когда он осознаёт, что именно произнёс, но сказанного не воротишь: Джейс услышал — и теперь взирает на него с нескрываемым обожанием. Это слишком. Это перебор. С Джейсом всегда так: его чересчур много. Много энергии, много чувств, весь он — сплошь избыток. Потребность в Викторе, владеющая им, подобна водному потоку, прокладывающему свой путь всюду, где ему вздумается, — даже сквозь каменную твердь, — потоку стабильному, неумолимому, изматывающему любую оборону тихой, но непреклонной силой. Не имея воли к сопротивлению, Виктор протягивает руку и привлекает Джейса ближе. Джейс с нетерпением подаётся навстречу, почти падая на него, вжимается лицом в живот, оставаясь коленопреклонённым. Виктор на мгновение замирает, разрываясь между желанием приласкать мальчишку и сомнением, рождённым назойливым голосом в голове, указывающим на глупость и снисходительность такого поступка. Но Джейс прерывисто вздыхает, хватаясь за его бока, будто страшась отпустить, и Виктор чувствует, как сердце разрывается на части. Всегда, он чувствует это всегда, если Джейс нуждается в нём. "Это смешно, — думает Виктор. — Я бесконечно возвращаюсь к старым привычкам, хоть и знаю, что на самом-то деле всё будет в порядке". Он старался, действительно старался перестать обращаться с Джейсом как с ребёнком. Пытался обуздать свои порывы утешать, обнимать, шептать нежности, как делал прежде, когда Джейс был младше и нуждался в нём гораздо больше. — Джейс, — тихо зовёт он, самозабвенно поглаживая широкую спину. — Джейс, ну хватит. Тот издает вибрирующий звук протеста, упираясь в его живот. Пальцы сильнее сжимают талию, и кажется, что весь вес подростка направлен сейчас на удержание Виктора в текущей позе. — Да ладно тебе, — раздраженно бормочет Виктор. — Я-то думал, ты поможешь с ногой, а не усугубишь моё положение. Джейс отпускает его колени в плохо скрываемой панике. Взгляд мальчика лихорадочно блуждает по нему, отыскивая наличие возможных повреждений. Виктор устало вздыхает. Он ещё разок отталкивает Джейса — тот легко подчиняется. После тянется вниз, задирает штанину к самому бедру, чтобы облегчить доступ. — Тогда продолжай, — несколько нетерпеливо приглашает он. Но ничего не происходит. Виктор смотрит на Джейса, так и застывшего перед ним на коленях. Глаза мальчика затуманены. Они задерживаются на обнажённом бедре с расфокусированной остротой, от которой по позвоночнику Виктора пробегает незнакомый жар и что-то тревожно шевелится в желудке. Он прочищает горло, стараясь держать себя в руках. Затем цепляет подбородок Джейса одним пальцем, перенаправляя его взгляд. Кожа под прикосновением тёплая, лицо послушно приподнято — но в глазах прячется что-то неведомое. Что-то, чему Виктор не может дать названия. — Передумал? — поддразнивает он и посылает Джейсу непринуждённую улыбку в надежде снять это странное напряжение. — Разве ты не хочешь мне помочь? Джейс моргает. Дымка постепенно рассеивается, будто тактильный контакт отвлекает его от каких-то далеких мыслей. Губы чуть приоткрываются, и кажется, мальчик вот-вот ответит на выпад, но вместо этого он молча кивает и с тихой решимостью принимается массировать ногу Виктора. — Да, — голос мягкий, почти восхищённый. — Я хочу. То, как Джейс произносит это, — так искренне, так многозначительно — неожиданно заставляет грудь Виктора сжаться. Он быстро отворачивается, сосредоточиваясь на какой-то дальней точке пространства, пока подросток уверенно работает руками. Движения Джейса умелы, порой даже слишком умелы — настолько, что граничат с лаской, но Виктор обнаруживает себя сдавшимся приятной заботе, несмотря на предыдущие колебания. Это момент тишины и единения, о котором он столь долго мечтал, сам того не осознавая. И всё же сейчас в их близость добавляется что-то… новое, что-то особенное, невысказанное. Нечто искрящееся, заставляющее его чувствовать себя одновременно и защищённым, и взвинченным. * С тех пор проходят недели, и атмосфера между ними меняется. Джейс, такой постоянный и настойчивый в своём желании быть рядом с Виктором, внезапно отдаляется. Его поглощает какая-то идея — точнее, секретный проект, рассказывать о котором он и не думает: просто запирается в мастерской, проводя там часы напролёт. Сквозь тяжёлую дверь еле доносится металлическое позвякивание и тихое бормотание, обращённое к себе самому. Когда Виктор, ведомый чистым любопытством, впервые пытается заглянуть внутрь, голос Джейса останавливает его, прежде чем он успевает шагнуть за порог. — Стой! — резкий окрик. — Просто… Не входи, ладно? Я покажу тебе, когда всё сделаю. Виктор, застигнутый врасплох неожиданной твёрдостью тона, замирает — и отступает назад. Сердце сжимается от чего-то неприятно близкого к боли. Никогда раньше Джейс не говорил с ним так, никогда не проводил между ними настолько жёсткой границы. — Джейс, — ровно начинает Виктор. — Время ужинать. Повисает пауза. За ней следует приглушённый звон инструментов. Виктор ждёт, скрестив руки, уверенный, что Джейс откроет дверь. Но вместо этого барьер преодолевает небрежное: — Поужинаю позже. Виктор хмурится. — Позже? — эхом отзывается он. — Ты просидел там несколько часов, Джейс. Сейчас уже далеко за полночь. Может, пора заканчивать? Из-под двери просачиваются жужжащие звуки — будто Джейс даже не удосужился отложить свои инструменты ради разговора. — Я сказал, поем позже, — в каждом слоге чувствуется слабое, но неоспоримое раздражение. Тревога Виктора превращается в разочарование. — Это не просьба, Джейс, — чеканит он. — Покинь мастерскую и отправляйся к столу. Сейчас же. Жужжание внутри обрывается. Повисает долгая тишина, сгустившая воздух, словно надвигающаяся буря. Виктор напряжённо ждёт, готовясь к неохотному согласию, однако, когда Джейс наконец отвечает, получает лишь отповедь, произнесённую резким, но в то же время ломким, полным чего-то неясного, голосом. — Почему ты просто не можешь оставить меня в покое? — слова бьют с тяжестью молотка. — Я занят, понятно? Разве ты этого не видишь? Виктор вцепляется в дверной косяк. Пару секунд молчит, превозмогая жгучую боль, причинённую Джейсом. — Я вижу многое, — он тщательно держит спокойный тон, но в него всё равно просачивается обида. — Я вижу, как ты отгораживаешься от меня. Я вижу, как изводишь себя из-за того, чем даже поделиться со мной не хочешь. А теперь ты не можешь найти время, чтобы поесть? Джейс стонет — и в этом стоне досада, близкая к гневу.  — Это не... — он обрывает себя, а затем продолжает — громче и злее. — Ты не поймешь, ясно? Просто... перестань пытаться контролировать всё, что я делаю! Обвинение ударяет по Виктору сильнее, чем он ожидал. Чужак в собственном доме — вот кто он сейчас. Стоит перед дверью, никогда ещё не казавшейся ему таким препятствием, и не знает, какие меры предпринять, будто он здесь вообще не хозяин. Инстинкт подсказывает взбрыкнуть, опровергнуть слова Джейса, но что-то внутри скручивается узлом, заставляя выровнять дыхание и избрать более осторожную тактику. — Я не пытаюсь тебя контролировать, — возражает он тихо и напряжённо. — Я всего лишь не хочу, чтобы ты потерял себя в этом — чем бы оно ни было. Я за тебя беспокоюсь. — Ну и не надо, — отрезает Джейс. — Я способен справиться сам. Просто позволь мне это сделать. И снова повисает тишина, на сей раз ледяная и колючая. Виктор открывает было рот, желая парировать, — но тут же звенят инструменты: Джейс закончил разговор. Виктор пялится в дверь ещё полминуты, будто та вдруг поддастся одному только взгляду. — Ладно, — в конце концов смиряется он и шагает прочь, бормоча чуть слышно: — Если хочешь, чтобы тебя оставили в покое, так тому и быть. Позже, вечером, Джейс приходит к нему, испытывая столь очевидное раскаяние, что у Виктора не остаётся иного выбора, кроме как простить его. Разве он мог поступить по-другому? И всё-таки. Буквально на следующий день Джейс опять исчезает в мастерской, появляясь в поле зрения Виктора исключительно ради приёмов пищи, и даже тогда выглядит крайне рассеянным. Он без особого интереса ковыряется в еде и почти не участвует в беседе: его мысли явно заняты другим. Виктор пытается выведать, над чем он работает, пытается разговорить, но каждая попытка встречает туманные заверения или быструю смену темы. — Ничего плохого, обещаю, — однажды вечером заявляет Джейс, не отрывая глаз от тарелки. — Послушай... Давай не сейчас, ладно? Скоро покажу. Не сейчас. Пока нет. Скоро. Расплывчатые обещания, которые никак не унимают боль, разрастающуюся в груди Виктора. Он знает: так думать глупо. Вполне естественно, что Джейс, пятнадцатилетний мальчик, находящийся на пороге юности, начал скрывать часть своей жизни. Джейс взрослеет, напоминает себе Виктор. Джейс имеет право на секреты и личное пространство. И да — это больно. Внезапное отчуждение ранит ужасно: Виктор не был готов к таким страданиям. Раньше Джейс не скрывал от него ничего. Каждую мысль, каждую мечту, каждую маленькую проблему они обсуждали вместе, свободно и естественно. А теперь? Теперь Виктор чувствует себя посторонним, сующим нос в чужие дела, и ненавидит это всей душой. Он ненавидит, что в доме становится тише без обычной суеты Джейса, ненавидит, что его отсутствие ощущается даже тогда, когда они оба находятся в одной комнате. Он ненавидит неуёмную энергию, излучаемую Джейсом: кажется, будто пребывание за обеденным столом слишком сильно отвлекает мальчишку от дела, затмившего всё на свете. Виктор старается не подавать виду. Он не хочет превратиться в родителя, подавляющего ребёнка, чересчур крепко держащегося за него, удушающего своей заботой. Он должен позволить Джейсу обрести желаемое, чем бы то ни было, даже если чувствует, что при этом теряет половину себя. Но порой с наступлением ночи, когда дом погружается в сонное оцепенение, а боль в ноге не даёт забыться, Виктор смотрит на дверь, ведущую в мастерскую Джейса, и размышляет, что же такое важное могло отнять у него мальчика. Его терзает вопрос, смешной и довольно эгоистичный, однако он не может не задаваться им. Нужен ли я Джейсу так же, как раньше? Виктор опасается, что не готов принять ответ. * Как бы самонадеянно это ни прозвучало, Виктору хочется верить, что любовь Джейса к созиданию — плод его влияния. В частности, благодаря ему мальчик поступил в ученики к Вандеру — здоровенному добряку, управляющему кузницей в соседней деревне. Соглашение возникло неожиданно: как-то раз Джейс предложил Виктору усовершенствовать трость, и тот, приятно удивлённый, выступил с ответным предложением для начала поучиться настоящему мастерству. — Он упёртый. Схватывает всё на лету, — сообщает Вандер, когда Виктор приходит в кузницу, чтобы проверить Джейса. — И сильный. Ты вырастил чудесного мальчишку. Тёплый свет гордости озаряет Виктора. Кузница только способствует преображению Джейса. Его широкие плечи и крепкая хватка указывают на часы, проведённые за работой с горячим железом и поднятием тяжестей. Но физические изменения скрывают нечто более глубокое — растущее чувство цели. Изобретения Джейса, загромождающие углы мастерской, становятся значительно изысканнее и продуманнее. — Да, что ж. Боюсь, вы его слишком замотивировали, — весело комментирует Виктор. — Он день и ночь трудится над каким-то секретным проектом, о котором не хочет мне рассказывать. Даже не позволяет взглянуть на свои чертежи. Я стараюсь поддерживать его — хотя боюсь, это будет стоить нам кухонных ножей. Вандер раскатисто хохочет и хлопает Виктора по плечу с такой непринуждённой силой, что тот едва не опрокидывается навзничь. — Хороший парень, — усмехается мужчина. ­— Каждой кузнице нужно немного хаоса, чтобы высечь искру. — Так вот как вы выражаетесь? — Виктор потирает пылающее плечо и поднимает бровь. — Похоже, именно вы виновны в его новообретённом упрямстве. Последнее время, вооружившись логикой, он противостоит мне на каждом шагу. Я могу предположить, что вы забиваете ему голову аргументами, в то время как он забивает здесь гвозди. — Ах, чудеса молодости, — тихонько хмыкает Вандер — и улыбается ещё шире, когда замечает, что Виктор не очень впечатлён. — Ненавижу быть тем, кто приносит плохие новости, однако наличие некоей бунтарской жилки для мальчика в возрасте Джейса не так уж и странно. На самом деле, я назвал бы тебя везунчиком. — Везунчиком? — переспрашивает Виктор, с нетерпением ожидая пояснения. ­— Почему же? — Ну, парнишка ведь возвращается к тебе домой, так? Виктор кивает — и Вандер наклоняет голову, как будто слова уже подтверждают его точку зрения. — Тогда самая сложная часть решена, — он пожимает плечами. — Поверь мне, с подростками случаются вещи и похуже, гораздо хуже. Я всякое повидал. Дети сбегают, ввязываются в драки, принимают настолько плохие решения, что непонятно, как они вообще выживают. Если всё, что делает Джейс, — это время от времени огрызается, то ты заключил довольно выгодную сделку. Виктор в курсе: успел начитаться жутких историй о страшных "подростковых годах" в одной из своих книжек о воспитании. — Значит, я должен просто... что? — недоумённо бормочет он. — Позволить ему бросить мне вызов, потому что это — лучший вариант? Вандер вздыхает, лениво вертя в руке маленькую металлическую безделушку. — Он не бросает тебе вызов, Виктор. Насколько я могу судить, мальчишка пытается осмыслить мир, найти себе опору, как сделал бы любой парень его возраста. Он учится постоять за себя, и я считаю, ты должен им гордиться. — Но я горжусь, очень горжусь, — выпаливает Виктор, не в силах сдержать волну эмоций, захлестнувшую его после услышанного. — И я не понимаю, почему он этого не замечает. Кажется, он всерьёз намерен выйти за рамки своих возможностей, при этом постоянно твердя мне, что я зря беспокоюсь. Не хочется обрушивать на кузнеца поток излияний, но ведь Виктор все эти годы был практически лишён контакта с кем-либо другим, кроме того самого подростка, о котором идёт речь, поэтому он останавливается на мысли, что поделиться хотя бы частью тревог вполне справедливо. Вандер складывает руки на широкой груди. Выражение его лица смягчается. — Такие парни, как Джейс, представляют собой силу особого рода. И с ней приходится считаться, как только они разжигают в себе этот огонь. Поверь, я видел людей такого склада, — пристальный взгляд Вандера падает на Виктора — в нём чувствуется что-то нежное, почти ласковое. — Он тоже везунчик. У него есть ты. Он знает, что ты всегда поддержишь его, верно? — Пожалуй, — печально соглашается Виктор. — Хотел бы я, чтобы он это знал. На мгновение становится тихо. Лишь ритмичный лязг металла о металл наполняет кузницу. Виктор медленно поворачивается к Вандеру и с удивлением обнаруживает, что тот внимательно смотрит в ответ. — Ты любишь его, — тепло и мягко произносит кузнец, выглядя ужасно понимающим. Комментарий застает Виктора врасплох. Он быстро отводит глаза, чувствуя, как жар заливает щёки, когда тяжесть чужого взгляда пронзает кожу, словно что-то материальное. — Я… Конечно, люблю, — Виктор застенчиво заправляет волосы за ухо. — Он… Ну, он под моей опекой. Я отвечаю за него. — Отвечаешь, да, — Вандер расплывается в искренней улыбке. — Но ведь ты чувствуешь нечто большее, не так ли? Виктор краснеет ещё сильнее, упирается в пол взглядом, будто это может принести хоть какое-то облегчение. — Я... Что ж. Разумеется, я же его вырастил. Естественно, он... он важен для меня. Вандер усмехается глубоко и душевно, и Виктор готов поклясться, что звук чужого смеха отзывается внутри тёплым эхом. — Успокойся, Виктор. Я понял. Я был на твоём месте, — добродушно говорит Вандер. — Взял своих четверых деток, когда умерла их мама. Эти тощие мальцы вмиг перевернули мой мир. Сначала ты думаешь, что всего лишь следуешь долгу, но в какой-то момент до тебя доходит: ребятишки перестали быть просто ответственностью. Они семья. — Я знаю, — кивает Виктор. И он действительно знает. Даже сейчас, в период разлада между ним и Джейсом, сила собственных чувств пугает его, поглощает, наполняет сердце невероятным счастьем. Это страшно — любить кого-то так самозабвенно, без каких-либо границ, изначально вовсе не планируя подобного. Однажды Джейс остался рядом, уютно устроившись в объятиях, — и Виктор не мог его не полюбить. — Быть ​​родителем — не самое лёгкое дело, — задумчиво бубнит Вандер. Взгляд кузнеца устремлён вдаль, словно он перебирает воспоминания. — Ты наблюдаешь, как они растут, меняются, становятся самостоятельными. Хочешь удержать их, но не можешь. И всё же гордишься ими, даже когда тебе больно. Виктор сглатывает: от услышанного сжимается горло. Он прекрасно понимает, что имеет в виду Вандер, хоть и не желает это признавать. Джейс уже не ребёнок, не беспомощное дитя, и осознание данного факта терзает его в минуты тишины. Мальчик, вынесенный им из снежной бури, вырос в сильного, способного и независимого человека. В кого-то, кто не нуждается в Викторе так, как нуждался раньше. В кого-то, кто, возможно, не нуждается в нём вообще. Виктор поднимает взгляд, смотрит на Вандера, не скрывая уязвимости, которую редко позволяет себе показывать. — Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Чтобы был в безопасности. Иногда я думаю, достаточно ли меня, моих усилий… Правильно ли я поступаю ради него. — Ты спас мальчика от смерти. Дал ему второй шанс, — твёрдо изрекает Вандер. — Не каждый так может. Ты уже поступил с ним правильно, Виктор. Не принижай себя. Виктор столбенеет, его сердце уходит в пятки. — Откуда вы… — начинает он, но, запутавшись, сразу замолкает. Он никому не рассказывал. Никому. Даже Скай. Память о ненастной ночи, о хрупком маленьком Джейсе, заключённом в его объятия, он всегда держал при себе, считая произошедшее слишком личным, чтобы с кем-либо им делиться. Вандер, должно быть, улавливает потрясение Виктора: он предупредительно поднимает руку и мягко, успокаивающе произносит: — Расслабься. Мне рассказал мальчишка. Вообще-то он постоянно о тебе говорит. — Он… — Виктор хмурится. — Что? — Всё, что он делает, всё, над чем он здесь работает, всё возвращается к тебе, — небрежно бросает Вандер — как будто это не что-то поразительное, кардинально меняющее жизнь. — Ты — единственный, о ком он говорит. О том, как ты спас его, как подарил ему дом, как он хочет, чтобы ты гордился им. Этот мальчик тебя обожает, — глаза Вандера вновь скрещиваются с глазами Виктора. — И, насколько я могу судить, ты тоже его обожаешь. Теперь это неизбежно — прилив эмоций, буквально нахлынувших на него. Каждая ноющая частичка сердца становится нежной, ранимой донельзя, и Виктор не может подавить отчаянное, сосредоточенное на Джейсе чувство, цветущее и разгорающееся в груди всё ярче. Вандер, невольный свидетель бурных переживаний, осторожно кладёт руку на плечо Виктора. — Прошу прощения, — басит он. — Я не хотел… Именно в этот момент в кузницу входит Джейс. Виктор и Вандер, застигнутые посреди столь интимного разговора, резко поворачиваются к нему. Взгляд мальчика сразу же фиксируется на руке Вандера, обнимающей плечо Виктора, чьё лицо всё ещё переполнено сильнейшими эмоциями. В одно мгновение спокойные черты Джейса заостряются. — Что происходит? — жёстко спрашивает он. Голос холоден как лёд — но гнев, звенящий в нём, направлен не на Виктора. Нет, вся агрессия адресована ​​исключительно Вандеру. — Что ты с ним делаешь? Виктор ошеломлённо моргает. Он никогда не видел Джейса в таком гневе — остром, защитном, опасно сверкающем в золоте глаз. Лишь раз он застал нечто похожее… в случае со Скай. От воспоминания во рту горчит. — Ну? — Джейс подозрительно зыркает то на одного, то на другого. Он мрачнеет настолько, что выглядит почти пугающим, и это лишает Виктора возможности произнести хотя бы одно внятное слово. — Кто-нибудь мне ответит? Нет никаких причин ощущать вину или испытывать неловкость, и всё же в горле образуется пустота, пока разум лихорадочно ищет ответ. Виктор понимает: скорее всего, их колебания смотрятся достаточно унизительными и компрометирующими, поскольку Джейс хмурит брови, а его челюсти яростно стискиваются. Сомнений нет: вот-вот грянет взрыв. — Джейс, подожди, — запинаясь, лепечет Виктор и инстинктивно встаёт перед Вандером, когда мальчик шагает к нему. Однако это злит Джейса ещё больше. Всё спасает Вандер, вмешавшийся в происходящее с удивительным хладнокровием. — Виктор просто зашёл проведать тебя. Хотел убедиться, что ты не переутомляешься, — он обаятельно улыбается и вытирает руки о фартук — жест непринуждённый, но обдуманный. — Он беспокоится о тебе, Джейс. Нельзя же его за это винить, верно? Джейс отвечает не сразу. Его взгляд задерживается на Викторе — колкий взгляд, ищущий, словно пытающийся прочесть скрытую правду по мельчайшим изменениям в лице. Виктор чувствует, как под этим мощным напором замирает сердце, как позвоночник парализует незнакомая нервозность. — Ты не сказал мне, что придёшь, — наконец произносит Джейс. — Я не думал, что это необходимо, — аккуратно отзывается Виктор. — Ты работал, и я хотел посмотреть, как у тебя дела. Вот и всё. Джейс не производит впечатление убеждённого: его плечи угрожающе развёрнуты, тело почти гудит от напряжения. Он переключает внимание на Вандера, смотрящего в ответ с тихим любопытством. Кузнец словно пытается понять внезапную перемену в поведении мальчика. — Ладно, — нетерпеливо бросает Джейс. — Мы идём домой. Виктор вновь оторопело моргает, потрясённый внезапностью заявления. — Джейс… — Сейчас, — перебивает Джейс твёрдым, не терпящим возражений тоном. Виктор колеблется, смущенно оглядываясь на Вандера, и тот примирительно вскидывает ладонь. — Иди, иди, раз надо. Не хочу тебя задерживать. Мы всегда можем поболтать снова — в ближайшее время, — голос мужчины звучит спокойно, но в глазах, задержавшихся на Джейсе, мелькает что-то нечитаемое. Тихо вздохнув, Виктор кивает и торопливо прощается, прежде чем Джейс делает шаг вперёд и берёт его за руку — не грубо, но с нарочитой силой, дающей понять, что он не нуждается в разрешении. Возвращение домой проходит в мучительной, оглушающей тишине. Джейс не отпускает запястье Виктора — напротив, время от времени крепче стискивает пальцы, будто напоминая себе, что спутник всё ещё с ним. Только когда они оказываются далеко за пределами деревни, Виктор наконец обретает голос. — Джейс, — осторожно, полушёпотом, — что это было? Он не боится Джейса. И никогда не испугался бы. Всё, что он чувствует, есть глубокая обеспокоенность. Джейс не отвечает — нет, скорее, отказывается отвечать. Его плечи и спина подобны каменной глыбе — столько в них напряжения. Под тонкой оболочкой самоконтроля кипит едва сдерживаемая, разрушительная энергия — она как шторм, возникающий из ниоткуда и жаждущий разнести всё в щепки. Гнев Джейса сбивает Виктора с толку. — Почему бы нам не остановиться на минутку, хм? — новая попытка, и в ответ — та же гробовая тишина. Итак, они зашли в тупик. Виктору уже приходилось сталкиваться с тихими истериками Джейса: пять лет, проведённых вместе, дали достаточно времени, чтобы познакомиться с характером мальчика. И, когда Джейс сердился или обижался, единственным, что, похоже, хоть немного могло повлиять на него, оказывалась... привязанность. Но Виктор давно перестал использовать эту тактику. Примерно с тех пор, как воспитанник вырос и им больше нельзя было спать в одной постели. Примерно с тех пор, когда в качестве утешения впервые пришлось натирать кремом кожу Джейса, раздражённую лезущей щетиной, пока тот утыкался лицом ему в шею. Впрочем, также он считает, что отчаянные времена требуют отчаянных мер. Замедлив шаг, Виктор пытается высвободиться из захвата. Мальчик резко разворачивается, чувствуя сопротивление. В его глазах вспыхивает ярость — и неприкрытая боль. Он уже готов открыть рот и протестующе возвысить голос, но Виктор берёт его за руку и бережно переплетает их пальцы, желая принести утешение. — Дорогой, — зовёт он, смущённый ласковым обращением, которое старался не использовать в последнее время. — Ты сердишься на меня? Эффект мгновенный. Поведение Джейса разительно меняется: напряжение в плечах ослабевает, словно порванная нить, и на мгновение он кажется поражённым, обезоруженным. Затем его взгляд опускается на их соединенные руки, задерживается там, прежде чем снова вернуться к заалевшему Виктору. В лице Джейса теперь есть что-то беззащитное, почти голодное — и это заставляет Виктора краснеть ещё сильнее, хоть он и не может понять, почему. — Поговори со мной, дорогой, — мурлычущим шёпотом просит он, не справляясь с высвободившейся нежностью. — В чём дело, хм? Что тебя так расстроило? Красивые черты мальчика искажаются, брови сходятся в ломаную линию — предвестницу слёз. — Мне это не понравилось, — наконец выдавливает Джейс, звуча одновременно сурово и горько. — То, как Вандер трогал тебя. Слова придавливают Виктора. Дыхание перехватывает, когда он пытается осмыслить услышанное. Что Джейс сейчас сказал? — Трогал меня? — растерянно повторяет он. — Джейс, Вандер не… — Да, — Джейс настойчиво повышает голос и хватает его за рубашку, подтягивает ближе к себе. Выглядит мальчик при этом не злым, а умоляющим — словно хочет донести что-то невысказанное, что-то абсурдное. — Мне это не понравилось, Виктор. Он не… Он не может… На этом фраза иссякает. Грудь Джейса поднимается и опускается всё более и более неистово, пока Виктор не протягивает руку и не обхватывает его лицо, успокаивающе поглаживая шрамик на скуле большим пальцем. — Ничего плохого не произошло, — быстро и твёрдо заверяет он, с трудом одолевая собственную панику. — Мы просто беседовали, Джейс. Так, как это обычно делают друзья. Вот и всё. Он не понимает, почему должен объясняться, и до сих пор не может осознать природу поведения мальчика. К сожалению, Джейс бледнеет от его заверений ещё сильнее, напряжение в нём нарастает и нарастает, ведя к неизбежному срыву. Испуг прошивает Виктора электрическим разрядом. В то время как руки обнимают лицо воспитанника, мозг судорожно ищет хоть какое-нибудь решение — хоть что-нибудь, способное заземлить Джейса. — Тебе нужно успокоиться, — шепчет он, начиная трястись, — Поговори со мной. Ну же, дыши для меня. Вместо ответа Джейс внезапно бросается вперёд и сгребает его в яростные, почти исступлённые объятия. Виктор слегка пошатывается под навалившейся тяжестью — трость выскальзывает из пальцев и падает на землю с глухим стуком. Джейс прячет лицо у него на плече, вновь вцепляется в ткань рубашки, будто это единственное, что служит надёжным якорем, способным удержать на месте. — Скажи, что любишь меня, — умоляющий стон. Бешеное биение сердца сглатывает слова почти полностью. Кое-как распознав призыв, Виктор немеет. Пытается отстраниться, чтобы взглянуть на Джейса, но тот, мотая головой, лишь крепче прижимается к нему, отказывая в праве на свободное пространство. — Джейс, — голос Виктора неровный, чуть дрожащий. — Ты же знаешь, что да. Конечно, я... — Тогда скажи это! — выкрикивает Джейс, цепляясь за него в каком-то помрачении — словно, если отпустит, Виктор исчезнет в тот же миг. — Мне просто… Мне нужно это. Пожалуйста. — Я люблю тебя, ­— сдаётся Виктор и прикасается губами к уху мальчика. — Я люблю тебя, дорогой. Джейс вздрагивает у него на груди и издаёт тихий, пронзительный стон, от которого всё тело Виктора — от макушки до самых пальцев ног — горит огнём. Он не понимает, что происходит, — и не может понять ничего, кроме непреодолимой потребности утешить Джейса, успокоить, вытащить из пропасти, в которую тот чудом не провалился. Мальчик наконец немного ослабляет захват. Виктор пользуется возможностью осмотреть его бледное лицо. Он вытирает чужой вспотевший лоб, стискивает широкие плечи и бессвязно щебечет, услышав измученный полустон. Он должен злиться. Он не должен прогибаться под яростью Джейса. Но все, что он чувствует, — это то, как лёгкие сжимаются от безграничной любви, как дыхание становится поверхностным, когда он смотрит на мальчика — молодого человека, — стоящего перед ним. Да, это уже не тот испуганный ребенок, которого он когда-то вынес из снежной бури на руках, а кто-то гораздо более сложный. Кто-то, по-прежнему чувствующий себя рядом с Виктором как дома, несмотря ни на что. * — Это нездорово, — однажды днём замечает Скай. Джейс предусмотрительно отправлен в кузницу — естественно, по указанию Виктора. Даже спустя годы мальчишка не избавился от странной неприязни к девушке, и Виктор делает всё возможное, чтобы эти двое сталкивались как можно реже. — Ты не вправе этого отрицать, Виктор. Джейс... слишком привязан к тебе. — Он оберегает меня, — мгновенно парирует Виктор и сразу делает медленный глоток чая, желая смягчить тон. — Едва ли это преступление. Скай смотрит так, словно у него вдруг выросла вторая голова. — Оберегает? — недоверчиво повторяет она. — Виктор, да он стережёт тебя, как ястреб. Ты едва ли способен просто поговорить с кем-то без его присутствия. Он же постоянно рядом, постоянно нависает над тобой, будто тебя вот-вот уволокут у него из-под носа. Это ненормально. Слова бьют хлёстко — и Виктор хмурится. В груди разливается тихая боль. Он понимает: всё, что сказано Скай, — правда. Но почему же тогда эта правда ощущается похожей на предательство? Ведомый защитным инстинктом, Виктор огрызается: — Джейс действует из добрых побуждений. Что он делает? Вступается за честь Джейса? Это абсурдно — но иначе он не может. Тем не менее, лицо Скай смягчается. Возможно, девушка замечает его напряжение. Или, возможно, причина кроется в прежних спорах, случавшихся между ними много раз: Скай точно помнит, что разозлённый Виктор едва ли готов соглашаться с чужими аргументами, если те ему не по душе. — Я и не отрицаю, — качает головой подруга, прислонившись к кухонной стойке. — Но разве ты не видишь? Он вкладывает в отношения с тобой всего себя — своё время, свою энергию, свои эмоции. Он не оставляет места ни для чего другого. Виктор отводит от неё взгляд. Рассеянно проводит пальцами по краю чашки, не зная, что ответить. — Вот почему эта возможность так важна, — продолжает Скай, выкладывая на стол хрусткий конверт. Виктор колеблется, прежде чем взять послание. Внимательно изучает официальную печать Академии, вбитую в плотную бумагу, и смотрит на девушку с недоумением. — Один из профессоров отметил работу Джейса, представленную на недавнем конкурсе инноваторов. Ведь это ты побудил его принять участие, верно? — Да, — Виктор вертит письмо в руках, пробегает пальцами по изящному переплетению букв на обороте — полному имени Джейса. — Некоторые профессора любят посещать эти конкурсы, выискивая скрытые таланты, — объясняет Скай, присаживаясь поближе и целенаправленно встречаясь с ним взглядом. — Кажется, Джейс привлёк их внимание. Виктор стискивает письмо в ладони. Он мечется между сильнейшей гордостью за достижения Джейса и чем-то другим, более тёмным, более глубоким — чем-то пугающе близким к боли. — Чего они хотят? — спрашивает он, задыхаясь от звучания собственного голоса. Скай принимает его реакцию за восторг. — Что ж, Академия очень впечатлена им, — она одобрительно склоняет подбородок. К ужасу Виктора, подруга и сама выглядит немного гордой. — Ему предлагают стипендию. Полную стипендию. Новость не должна быть настолько сокрушительной, не должна вызывать ощущение, будто ему наживую вырезают сердце, — но Виктор чувствует именно это. Он тащит чашку к губам и обнаруживает, что та пуста. Возвращает её обратно на блюдце — руки заметно дрожат. Не замечая состояния друга, Скай продолжает вещать: — Это всё, на что только можно надеяться. Джейс будет окружен самыми яркими умами, людьми, которые могут бросить ему вызов, подтолкнуть его к росту. Он добьётся успеха, Виктор. Ты же знаешь, он будет блистать. Виктор потерянно кивает, не в силах вымолвить внятный ответ. Академия. Само название все ещё довлеет над ним, всё еще бередит воспоминания, которые, казалось бы, он давно похоронил. Он внушает себе, что шок, переживаемый им, — лишь отголосок старой обиды, что всему виной ревность и зависть, ведь учреждение, когда-то отвергнувшее его, теперь так высоко оценивает Джейса. Вот где ответ, говорит себе он, вот откуда взялась сумасшедшая боль, будто грудь не просто вспороли ножом, а как следует провернули в ней лезвие. Но нет. Дело не в этом. Или, по крайней мере, не только в этом. Боль, мучащая его сейчас, новая, свежая, несравненно более острая, нежели прежняя, нанесённая отвержением. К нему явилось не прошлое, а будущее, заглянувшее прямо в лицо. Будущее, из которого Джейс может уйти. Может его покинуть. Ужасающее осознание сжимает горло до тошноты. Он осторожно разглаживает письмо и возвращает его на стол спокойным жестом, никак не отражающим внутреннюю катастрофу. Он не смеет встретиться взглядом со Скай: страшится, что та поймёт, увидит эту боль. — Замечательно, — какие тяжелые, кошмарно пустые слова. — Он заслуживает самого лучшего. — Да, — соглашается Скай. — И в том числе он заслуживает твоей поддержки. Мальчик слушается тебя, Виктор. Если ты скажешь ему учиться, он будет. Виктор изо всех сил старается не рухнуть перед ней в обморок. Он делает глубокие, прерывистые вдохи, пытаясь справиться с эмоциями. Скай, возможно, этого не осознает, но она просит отпустить Джейса, подтолкнуть мальчика к жизни, которая больше не будет вращаться вокруг него. Это то, чего он должен хотеть, не правда ли? Он должен этого хотеть. Ведь это нормально. Он должен увидеть, как Джейс выходит за пределы маленького мирка, выстроенного ими здесь, в их общем доме. Но мысль об отъезде Джейса вызывает в нём чувство, близкое к первобытному страху. На протяжении многих лет жизнь Виктора была полна изоляции и потерь в погоне за величием, что так и не стало доступным. Но вот в один ужасный — прекрасный — день он нашёл Джейса, умирающего ребёнка, одинокого, как и он сам, — и тот заполнил его тихий мир своим тёплым светом. — Он молод, — мягко произносит Скай, принимая молчание Виктора за размышления. — Ему нужно больше общаться с разными людьми, со сверстниками. Ему нужны друзья, наставники, опыт за пределами этого... пузыря, который вы вместе создали. Слово "пузырь" ранит сильнее, чем Виктор готов признать. — И ты полагаешь, я его удерживаю, — тихо цедит он. Скай мешкает — и в конце концов договаривает: — Ненамеренно. Я знаю, ты его любишь. Но порой любовь ослепляет, и мы не можем разглядеть, что есть благо для объекта нашей привязанности. Виктор очень хочет возразить, безумно хочет. Она не имеет права читать ему лекции о каком-то там благе для Джейса, поскольку ничего толком не знает — ни о мальчике, ни об их отношениях. И всё же… И всё же он вспоминает это. Вспышки разочарования в глазах Джейса. Острые грани юношеского гнева. Сосредоточенность всех сил и интересов подопечного исключительно на нём, Викторе. Скай права. Как бы ни было больно это признавать, она права. Джейс заслуживает большего. Джейс заслуживает большего, чем жизнь с ним. — А если он не захочет учиться? — надтреснуто интересуется Виктор, предвкушая реакцию Джейса. Скай, словно прочитав его мысли, слабо улыбается. — Это твоя задача, Виктор. Убедить его. Показать, что это идеальный выбор в долгосрочной перспективе. Ты знаешь, всё так и есть. Виктор ничего не отвечает. Желудок съёживается, когда он смотрит на страшное письмо, все ещё лежащее на столе. Молчание затягивается настолько, что взгляд Скай становится более цепким, улавливая сомнения, которые ему не удаётся скрыть. — Я не призываю немедленно выталкивать его за дверь. Я же не об этом прошу, — вздыхает она, наклоняясь ближе — будто бы ради утешения. — Стипендиальный комитет Академии терпелив, но он не будет ждать вечно. У вас есть четыре месяца, чтобы дать им ответ. Выйдет аккурат перед началом учебного года. Если к тому времени решение не будет озвучено, они сочтут это за отказ. Четыре месяца. На грудь ложится многотонный груз. Невидимые часы начинают отсчёт до момента, когда он может потерять Джейса навсегда. Пальцы подёргиваются, желая сцапать письмо, скомкать сильно-сильно — будто, сделав это, получится каким-то образом воспрепятствовать течению времени. — Я подумаю. Виктор звучит уклончиво, но достаточно обнадеживающе для Скай, сразу же расслабившейся. — Ты поступаешь правильно, Виктор, — она нежно сжимает его руку. Он хочет ей верить. Но пока послеполуденное солнце опускается ниже и длинные тени ползут по комнатам, он не может избавиться от ощущения, что отпустить Джейса — вероятно, самое трудное из всех дел, с которыми ему приходилось когда-либо сталкиваться. Теперь у него осталось только четыре месяца. * Пролетает почти две недели, прежде чем Виктор находит в себе силы коснуться болезненной темы. Только что закончился ужин, состоящий преимущественно из экзотического мяса утки, на которое он, посетив местный рынок, по глупости раскошелился. В последнее время он вообще был склонен к ошибкам: терялся в банальных действиях, терялся в собственных мыслях. Удивительно, что Джейс до сих пор не заметил его состояния. Виктор поднимается из-за стола первым, унося пустые тарелки в раковину. Джейс следует за ним, не дожидаясь приглашения. Возможно, привычная слаженность их рутины, то, как легко они двигаются в негласной координации, убирая со стола и наводя порядок на кухне, убаюкивает Виктора, создавая ложное чувство спокойствия, помогающее начать беседу. — Джейс, — произносит он громче обычного. — Ты когда-нибудь размышлял о том, что будет дальше? Джейс оглядывается через плечо, прекращая вытирать какую-то утварь. — Дальше? В смысле… О чём ты? — О тебе, — поясняет Виктор, отчищая губкой особо стойкое пятнышко. — О твоём будущем. О том, что хочешь делать в дальнейшем. Чем заниматься. — Не знаю, — небрежно отзывается Джейс. — Наверное, я никогда об этом не задумывался. — Ни капельки? — недоверчиво спрашивает Виктор. Джейс пожимает плечами — в жесте чувствуется легкое напряжение. — Я всегда представлял, что буду здесь, — он дарит Виктору неуверенную улыбку, выглядя немного обиженным. — А ты разве нет? Виктор поджимает губы и отставляет тарелку, чтобы как следует изучить выражение лица мальчика. — Но что насчёт твоих изобретений? Твоих проектов? Неужели ты не хочешь развивать их за пределами этих стен? Джейс усмехается. — Я ведь поучаствовал в том конкурсе ради тебя, забыл? Тебе этого мало? Чего ещё ты хочешь? — Дело не в том, чего я хочу, Джейс, — возражает Виктор с растущим разочарованием. — Речь о том, чего хочешь ты. О выборе лучшего пути для тебя. — Ты — лучшее для меня, — горячо заявляет Джейс — будто это факт, будто это правда. — Зачем мне что-то ещё? Грудь Виктора внезапно сдавливает, и он тяжело облокачивается о раковину, чтобы удержаться на ногах. Скай предупреждала его, говорила о чрезмерной привязанности, не так ли? Но услышать подтверждение напрямую от Джейса, услышать, как откровенно мальчик признаёт свою зависимость, — настоящее потрясение. — Но есть и многое другое, — выдыхает Виктор. — Возможности. Рост. Ты заслуживаешь понять, кем можешь стать, Джейс. Воспитанник резко меняется в лице, становясь серьёзным до крайности. Его руки замирают над столовыми приборами. — Ты имеешь в виду Академию? — шепчет он жёстко, обвиняюще. Виктор очень старается не пасовать перед этим огненным характером. — Да, поскольку она заключает в себе возможности, — настойчиво твердит он, впервые отказываясь уступать сопротивлению Джейса. — Академия — вполне респектабельное учреждение, где твои умения оценят по достоинству. Ты будешь учиться, творить, достигать того, чего пока даже не представляешь. Джейс мрачнеет ещё сильнее — и вдруг с громким стуком ставит на стол протёртые тарелки. В его лице появляется нечто оборонительное. — Ты же ненавидишь Академию, — хмуро бросает он. — Я ненавижу её за действия по отношению ко мне, — мягко поправляет Виктор. — Но это не значит, что я ненавижу те возможности, которые она способна тебе дать. Джейс поворачивается к нему — широкие плечи напряжены, взгляд лихорадочно пронзителен. — Почему ты вообще заговорил об этом? — подозрительно спрашивает он. — Тебе кто-то что-то сказал? Скай? — Нет, — быстро выпаливает Виктор. Ложь щиплет ему язык. — Я просто хочу знать, что ты думаешь, Джейс. Вот и всё. — Я не собираюсь никуда уезжать, — Джейс шагает вперёд, почти прижимая Виктора к стойке. Его глаза полны чего-то отчаянного, чего-то жестокого. — Я не нуждаюсь в этом. Всё, чего я хочу, всё, что мне нужно, находится здесь и связано с тобой. Виктор крепко стискивает край раковины — каждое слово ощущается как удар. Он не желает слушать. Не желает чувствовать слабые искорки облегчения, чувствовать восторг, трепещущий глубоко внутри от непоколебимой преданности Джейса. Он сам себя беспокоит, даже тревожит, но всё равно это в нём есть — тепло, которое нельзя отрицать.  — Джейс, — осторожно начинает он, подыскивая подходящие фразы. — Жизнь — нечто большее, чем маленькое пространство, очерченное нашим домом. В ней море возможностей, опыта, о котором ты даже не подозреваешь… — Мне не нужно всё это, — перебивает Джейс. — Я уже ответил тебе, слышишь? Я присоединился к соревнованиям, потому что ты посчитал это хорошей идеей, а не потому, что сам этого хотел. — И ты блестяще справился, — парирует Виктор. — У тебя талант, Джейс, талант, заслуживающий быть замеченным и развитым. Джейс отрицательно качает головой. — Ты как-то сказал, что не будешь заставлять меня делать то, чего я не хочу, — говорит он уже тише, умоляюще. — Ты помнишь? Слова заставляют Виктора остановиться. Он помнит. Помнит обещание, данное Джейсу, когда тот был ещё слишком мал и слишком боялся разлуки. Теперь мальчик использует его в качестве неопровержимого аргумента — и вся тяжесть ответственности за сказанное в прошлом ложится на плечи Виктора. — Я помню, — еле слышно шепчет он. Затем глубоко вздыхает, разжимает пальцы, цепляющиеся за раковину, и заставляет себя встретиться с Джейсом взглядом. — Да, так я и сказал. Джейс кивает. Его лицо светлеет, однако плечи остаются заметно напряжёнными. — Тогда закрыли тему, — просто говорит он. — Я никуда не поеду. Ни в Академию, ни куда-либо ещё. Я остаюсь здесь. С тобой. Виктор мучительно сглатывает все возражения. Он не знает, как лучше ответить, не знает, как подоходчивее объяснить Джейсу, что речь не о том, чтобы заставить его уехать, а о том, что будет лучше для него, о новых перспективах, о выходе из привычного круга. Но он не может, не может заставить себя сказать это всё. Не сейчас. Не когда Джейс смотрит на него с таким неприкрытым отчаянием. Поэтому он тоже кивает и поворачивается обратно к раковине. Руки его дрожат. — Что ж, хорошо, — он старается звучать спокойно. — На этом пока остановимся. Джейс наблюдает за ним ещё мгновение, словно ждёт дополнительных замечаний, но Виктор молчит, и мальчик возвращается к стойке, чтобы покончить с посудой. Наступает тишина — давящая, перегруженная мыслями. Виктор зависает у раковины, бесцельно потирая руки о бортик. Душу точит мерзкая боль — боль собственной беспомощности. Он отступает, а время идёт. В любом случае, вечно бежать от проблемы ему не удастся. * Месяцы мелькают незаметно, каждый день перетекает в другой с неумолимой неизбежностью. Виктор мучительно размышляет над поиском выхода, разрываясь между обещанием лучшего будущего для Джейса и удушающей болью от осознания его грядущего отъезда. Расставание произойдёт — так или иначе. Теперь, когда до начала учебного года остаётся лишь месяц, Виктор решается рассказать обо всём Джейсу в его шестнадцатый день рождения. Почему-то это кажется уместным, важным, соответствующим случаю, хотя от одной мысли о предстоящем у него такое чувство, будто сердце вот-вот разорвётся пополам. Накануне дня рождения Виктор бродит по тёмным коридорам их дома. Где-то в отдалении стрелки тихо отстукивают поздний час, но он знает: сегодня покоя не видать. Не с учётом того, что ждёт его завтра. Не успев довести себя до нервного паралича, Виктор направляется в комнату Джейса. Задерживает ладонь на дверной ручке и, справившись с эмоциями, делает шаг внутрь. Джейс спит, разметавшись на кровати, — сплошная путаница конечностей и простыней. В этом состоянии он выглядит невероятно юным: острые углы растущего тела смягчает сияние лунного света, струящегося сквозь окно. Дыхание Виктора перехватывает, решимость на мгновение тает. Он бесшумно подходит к кровати и осторожно садится на край. Рука сама собой тянется к Джейсу, пальцы ныряют во взъерошенные волосы. Пряди шёлково скользят между ними, и Виктор позволяет себе предаться тому, от чего старался больше всего воздерживаться. Вскоре Джейс, чувствуя прикосновение, начинает пробуждаться. Вдруг он распахивает глаза — Виктор быстро убирает руку. Джейс моргает, глядя мутно и растерянно, но тут же смягчается, едва понимает, кто перед ним. — Виктор? — бормочет он хриплым со сна голосом. Не раздумывая, протягивает руки и обнимает Виктора, легко и нежно укладывая на кровать. Глаза у того наполняются слезами. — Что ты здесь делаешь? — Я не мог уснуть, — шёпотом признаётся Виктор, прерывисто и жадно вдыхая родной запах. Он не сопротивляется, когда Джейс прижимает его к себе, просто гладит ладонью широкую грудь прямо над сердцем. — Я подумал… Мне хотелось тебя увидеть. Джейс хмыкает, потираясь щекой о волнистые пряди. — Плохой сон приснился? Виктор колеблется, его лёгкие съёживаются от нехватки воздуха. Решение рассказать всё завтра ощущается сейчас как невыносимая тяжесть, как кошмар, от которого не можешь проснуться. Он закрывает глаза. — Да, — голос дрожит. — Очень плохой сон. Он длится уже несколько месяцев. Джейс шевелится под ним, сводит брови к переносице в сонном беспокойстве и крепче обнимает Виктора, притягивая ближе к своей груди. — Почему мне не сказал? — недоумевает мальчик. Нотка боли в его голосе ранит сильнее, нежели Виктор ожидал. — Не хотел причинять беспокойство, — он сминает ткань пижамной куртки Джейса, стремясь приникнуть теснее. Джейс резко выдыхает, поджимает губы и утыкается лицом ему в плечо. — Это не беспокойство, — жарко возражает он, — а справедливость. Ведь ты позволял мне будить тебя, пока я был маленьким, да же? Всякий раз, когда мне снился кошмар, ты был рядом. Всегда. Виктор блаженно замирает: воспоминания о тех ночах вспыхивают в его сознании яркими звёздами. Он помнит тихие испуганные крики, помнит, как крошечные ручки цеплялись за рубашку, ища утешения. Он помнит, как прижимал Джейса к себе, шептал нежные, добрые слова, пока дыхание ребёнка не выравнивалось и сон не спускался к нему с небес. — Я помню, — растроганно отзывается он. Чуть отстранившись, приподнимается на локте, глядит на Джейса. Протягивает руку и вновь погружает пальцы в растрёпанные кудри, причёсывает их, ласкает. — Тогда ты был совсем ещё мальчиком. — А теперь нет, — бросает Джейс, и его голос срывается. Он смотрит с такой неприкрытой потребностью, с такой необузданной тоской, что кажется, будто сердце Виктора, оголённое, кровоточащее, выставлено перед ним напоказ. — Теперь я больше тебя, — в словах слышна какая-то хрупкость, что-то невысказанное. Глаза Джейса огромные, уязвимые, будто он боится ответа. — Я всё ещё твой дорогой? Вопрос пронзает Виктора насквозь — ровно в той точке сердца, где сталкиваются его страх и любовь. Он с трудом сглатывает. Пальцы слегка дрожат, когда он обхватывает щёку Джейса и целует её. — Мой дорогой, — ласково шепчет он в уголок рта. — Ты навсегда моя любовь. Мой Джейс. Мальчик теряет дыхание; ресницы трепещут, щекоча Виктору щёку. Сильные руки притягивают его ещё ближе — объятия Джейса почти сокрушительны в своём отчаянии. Виктор безропотно принимает их — и позволяет собственным рукам запутаться в волосах Джейса, будто пытаясь запечатлеть момент в памяти, высечь его в ней, как в мраморе. Завтра придётся прервать молчание. Завтра придётся рассказать Джейсу правду и затем наблюдать, как спокойствие их мира превращается в пепел и дым. Но сегодня Виктор позволяет себе уцепиться за миг. Удержать этот единственный идеальный момент. Позволить будущему просто подождать. Насладиться затишьем перед бурей.