Под чёрным знаменем раздора

Три дня. Три дня Люцифер избегал Аластора, будто тот был чумой корабля, а капитан — единственным выжившим. Хотя что думать, квартирмейстер был чумой. Личным ночным кошмаром Люцифера, что мучал его каждый вечер после той ночи в каюте у Аластора. Он отдавал приказы через боцмана, обедал в своей каюте, а если случайно пересекался с квартирмейстером на палубе — проходил мимо, сжав челюсти и глядя строго вперед. Он не смотрел в его сторону. Он не позволял себе даже думать о нем, хотя мысль о длинных пальцах, сжимающих карты, въелась под кожу, как заноза. Образ Ала, прижатого к стене, такого распаленного и загнанного въелся в память, будто его кто-то выжег на обратной стороне век. Команда перешептывалась. Капитан избегает квартирмейстера — это было заметно даже самому невнимательному юнге. Но никто не решался спросить, в чем дело. Знал ли обо всем Аластор? О, он определенно все знал. И явно не был ничем обеспокоен. Он разгуливал по кораблю со своей обычной ленивой грацией, иногда поглядывая на капитанскую каюту с полуулыбкой, от которой Люциферу хотелось провалиться сквозь палубу. На третью ночь корабль попал в штиль. Паруса обвисли, воздух стал тяжелым и влажным. Команда попряталась по своим укромным местам, как крысы. Хаск, наверняка, прилег где-то рядом с бочками рома. Люцифер стоял на баке, вцепившись в планшир, и проклинал себя. Мысли его вертелись отнюдь не вокруг морских глубин и корабельных забот. Он вспоминал его голос. Этот низкий, с хрипотцой, который обволакивал, как смола. Я вижу вас насквозь, Люцифер. И от этого становилось тошно и сладко одновременно. Он ненавидел его. Ненавидел за то, что тот заставил его чувствовать, за то, что лишил контроля, за то, что превратил его, капитана, в мальчишку, который мечется между желанием ударить и желанием поцеловать. Люцифер уронил голову на руки, слегка сжал волосы в кулаке, пытаясь привести мысли в порядок. Не получилось. — Капитан. Он вздрогнул. Голос раздался прямо за спиной, и он узнал бы его из тысячи — даже если бы тот шептал под водой. Медленно, с чувством, будто поворачивался к плахе, он обернулся. Аластор стоял в трёх шагах, опершись на фальшборт. В лунном свете он выглядел призраком — чёрный сюртук, бледное лицо, бордовые глаза, которые в этой темноте казались бездонными. Он не улыбался. И это было странно. Обычно на его губах всегда играла эта проклятая полуулыбка, но сейчас лицо было спокойным, почти задумчивым. — Иди к черту, будь так любезен, — выдавил Люцифер, но голос прозвучал неубедительно. Едва ли Ал его послушался. — Я капитан. Я приказываю… — Мне плевать на ваши приказы, — перебил Аластор тихо. И это было страшнее любого крика. Он никогда не перебивал. Он всегда играл, подкалывал, дразнил. Но сейчас — просто констатировал факт, будто бы тот был самим собой разумеющимся. Не то чтобы Люцифер этого не понимал, но такая наглость выбивает из колеи. — Три дня я наблюдаю как вы бегаете от меня. Даже дышать стараетесь реже, когда я рядом. Я начинаю думать, что вам стало страшно. — на секунду на его лицо вернулась довольная улыбочка. — Но вот вопрос: вы боитесь меня? Или боитесь того, что я делаю с вами? Люцифер сглотнул. Горло пересохло, как пустыня. Он старался не смотреть в глаза собеседнику, а голос сделать как можно более ленивым, будто сам разговор с Аластором его утомлял. — Ты делаешь со мной ровно ничего, — сказал он, и это прозвучало слишком резко, слишком громко. — Ты никто. Ты просто квартирмейстер, который слишком много о себе возомнил. Аластор сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Люцифер отступил, но упёрся спиной в планшир — дальше было только море. — Вот как, — протянул Аластор, и в голосе его появилась та самая хрипотца, от которой у Люцифера сводило живот. — Тогда объясните мне, почему вы дрожите? Почему ваш голос срывается? Почему вы смотрите на меня так, будто я — единственный человек, который может вас спасти или уничтожить? Я не верю в случайности, капитан. Вы пришли ко мне в ту ночь. Вы прижали меня к стене. Вы хотели меня поцеловать. И я знаю, что вы до сих пор этого хотите. Люцифер на секунду забыл как дышать. — Заткнись! — прошипел он так, что Аластор на мгновение замер. — Хватит играть со мной, как кошка с мышью. Хочешь снова меня увидеть униженным? Так вот, я не позволю… — Позволите, — перебил Аластор, и теперь его голос стал мягче, почти ласковым. Почти. — Потому что я тоже хочу этого. Но я не собираюсь делать это за вас. Люцифер замер. Мир перестал существовать. Ветер перестал дуть. Вода перестала плескаться. Остался только Аластор — живой, близкий, говорящий то, что Люцифер боялся даже представить. — Что ты сказал? — выдохнул он. Голос сорвался на хрип. Аластор подошёл вплотную, почти касаясь грудью груди капитана. Его рука легла на планшир рядом с бедром Люцифера, медленно, давая возможность отстраниться. Люцифер не двинулся. Он не мог. Он был прикован к этому месту взглядом Аластора, который сейчас был не насмешливым, не холодным, а горячим. Опасным. Честным. — Вы слышали меня, — ответил Аластори голос его был низким, обволакивающим, как шёлк. Его пальцы скользнули по щеке Люцифера, и это прикосновение обожгло. Кончики пальцев прошлись по скуле, затем опустились к челюсти, чуть сжимая, заставляя капитана смотреть прямо в глаза. — Я хочу видеть ваш гнев. Вашу страсть. Ваш страх. Я хочу знать, как вы выглядите, когда злитесь. Я хочу слышать ваш голос, когда вы теряете контроль. — Ты хоть знаешь, что ты несешь? — Люцифер смотрел в его глаза, и сердце колотилось где-то в горле. Он хотел поцеловать его. Боже, как он хотел. — О, я знаю, — Аластор наклонился ещё ближе, и его губы почти касались уха Люцифера. — Я знаю, что вы просыпаетесь ночью и думаете обо мне. Что вы злитесь на себя за это. Я знаю это, потому что я — такой же. Я чувствую то же самое. Но я не позволю себе быть тем, кто сдастся первым. Вы должены сделать шаг, капитан. Иначе это никогда не будет по-настоящему. Люцифер зажмурился. — Я — твой, Люцифер, — прошептал Аластор, и в его голосе впервые за всё время послышалась не насмешка, а что-то уязвимое. Что-то настоящее. — Но я никогда не скажу этого первым. Я заставлю тебя признать это самому. Если ты хочешь меня — заполучи. Эти слова прозвучали как вызов для Люцифера. Как удар хлыстом. Как приказ, которого он так боялся и о котором мечтал одновременно. Внутри него бушевал шторм — гордость кричала: «Он манипулирует тобой! Он снова играет!», а что-то еще шептало: «Да действуй, ты, идиот!». — Нет, — сказал он, и голос его дрожал, но в нём звучала сталь. Аластор удивлённо приподнял бровь — в его взгляде мелькнула искра интереса. И лёгкая, едва заметная улыбка. — О, — протянул он. — Так ты решил сопротивляться. Интересно. И что же ты будешь делать? Будешь избегать меня до конца плавания? Или, может быть, прикажешь высадить меня на ближайшем острове? — Может быть, — огрызнулся Люцифер. — Хотя нет. Я не дам тебе такого лёгкого выхода. Ты останешься на корабле, Аластор. Ты будешь видеть меня каждый день. Ты будешь дышать одним воздухом со мной. Будешь смотреть на меня и знать, что я — капитан. И что ты никогда не получишь от меня того, что хочешь. Пока я сам этого не решу. Он шагнул в сторону, обходя Аластора, и направился к трапу. Сердце колотилось бешено, руки дрожали, но он заставлял себя идти спокойно, ровно, с достоинством.

***

Следующие два дня Люцифер держался. Он не избегал Аластора открыто — они виделись на советах, чтобы решить корабельные вопросы, пересекались на палубе, но капитан держал дистанцию, не позволял никаких лишних касаний или взглядов. Он был профессионален, холоден и невозмутим. Команда начала поговаривать, что капитан взял себя в руки. Но Аластор… Аластор знал лучше. Он видел, как напрягаются плечи Люцифера, когда он проходит мимо. Как чуть заметно задерживается его дыхание, если Аластор оказывается слишком близко. Как пальцы сжимают поручни сильнее, чем нужно. Он видел эту войну — внутри капитана, между его гордостью и желанием. И на вторые сутки, когда они остались вдвоём на палубе, сверяя курс со звездами перед подходом к острову, Аластор решил сделать следующий ход. — У вас круги под глазами, капитан. Плохо спите? — сказал он, не поднимая головы от карты, разложенной на бочках. — Или вы думаете обо мне? — Я думаю о навигации, — холодно ответил Люцифер, чертя линии на пергаменте. — Ложь, — Аластор поднял взгляд. — Вы думаете о том, как я провёл пальцами по вашей щеке. Как я стоял так близко, что вы чувствовали мой запах. Как я сказал, что хочу вас. Люцифер резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул гнев. — Хватит, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Ты играешь со мной, Аластор. — Нет. Я хочу, чтобы ты перестал врать самому себе, — тихо ответил Аластор, и его голос был лишён обычной насмешки. У Люцифера дыхание перехватило, когда Ал снова перешел на «ты». — Я хочу, чтобы ты признал, что я тебе нужен. Не как враг, не как соперник. Люцифер смотрел на него, и его дыхание становилось тяжелее. Аластор видел, как внутри капитана идёт борьба — между желанием ударить его, оттолкнуть, убежать и желанием приблизиться, коснуться, сдаться. — Ты… — начал Люцифер и замолчал. Он провёл рукой по лицу, пряча глаза. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать. — Знаю, — довольно сказал Аластор, поднимаясь и обходя стол. — От ненависти до любви один шаг, знаешь? Ты просто не умеешь отличать одно от другого. Он остановился прямо перед капитаном, убрав руки за спину, нависая над ним, но не касаясь. Люцифер смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде смешались ярость, боль и отчаянная тоска. — Сделай это, — прошептал Аластор. — Докажи мне, что я ошибаюсь. Скажи, что я тебе безразличен. Если сможешь. Люцифер вскочил на ноги, и они оказались нос к носу. Он схватил Аластора за лацканы сюртука, рванул на себя, и его губы были в сантиметре от губ квартирмейстера. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всей палубе. Но он не поцеловал его. Вместо этого Люцифер оттолкнул Аластора от себя, развернулся и с силой ударил кулаком по мачте. Древесина жалобно скрипнула. — Чёрт! — вырвалось у него. Его голос сорвался, и он прижался спиной к планширу, закрывая глаза. Он резко схватил квартирмейстера за грудки, меняясь местами, и Аластор оказался прижат к планширу. Это было неожиданно — квартирмейстер не успел среагировать, и его глаза расширились на долю секунды, прежде чем на губах заиграла знакомая дьявольская улыбка. — Ты… ты… Я не могу! Я не могу так больше! Ты влез в мою голову, ты разворошил там всё, ты сделал меня слабым! Ты хотел этого? Получил! Я слаб! Я хочу тебя! Я хочу прижать тебя к стене и целовать до тех пор, пока ты не перестанешь улыбаться этой своей ебучей улыбкой! Я хочу, чтобы ты застонал подо мной! Я хочу, чтобы ты перестал быть невыносимым ублюдком хотя бы на минуту! Я хочу… Я хочу, чтобы ты был моим. Доволен? Наступила тишина. Только скрип корабля и тяжёлое дыхание Люцифера, который постепенно приходил в себя. Он чувствовал, как сгорает от стыда, и ждал насмешки, язвительного комментария, оскорбления. Аластор смотрел на него с выражением, которое Люцифер никогда раньше не видел — смесь торжества, удивления и чего-то такого глубокого, что у капитана перехватило дыхание. — Более чем, — ответил Аластор, и его голос был хриплым, почти надломленным. — А теперь сделай одолжение и закончи то, что должен был сделать ещё тогда, в моей каюте. Люцифер не заставил себя ждать. Он впился в губы Аластора с такой силой, будто хотел выпить его до дна. Поцелуй не был нежным — он был яростным, жадным, почти звериным. Люцифер кусал его нижнюю губу, проводил языком по зубам, требовал, приказывал, брал. Аластор отвечал тем же — его пальцы вцепились в волосы капитана, притягивая его ещё ближе, ещё глубже, ещё отчаяннее. Они дышали друг другом, и мир вокруг перестал существовать. Волны, ночь, корабль, карта — всё исчезло. Остались только губы, руки, жар и тихие стоны, которые они не могли сдерживать. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Аластор улыбнулся той самой дьявольской улыбкой, но теперь в ней не было холода. — Я снова победил, — сказал он. — Нет, Аластор, — Люцифер усмехнулся, хотя дыхание было хриплым, а сердце колотилось. — Это я победил. Просто ты ещё не понял. Квартирмейстер фыркнул, но не стал спорить. Вместо этого он снова поцеловал Люцифера — на этот раз медленнее, глубже, смакуя каждое мгновение. И когда они наконец отстранились, оба были растрёпаны, тяжело дышали, и их глаза блестели в лунном свете. — Что теперь? — спросил Люцифер, и его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась уязвимость. Аластор провёл пальцами по волосам, стараясь пригладить выбившиеся пряди за ухо, и ответил: — Теперь мы возвращаемся к своим обязанностям. Утром я снова буду тебя дразнить. Ты будешь злиться. Мы будем играть в нашу игру для команды. Но наедине… Люцифер усмехнулся: — Звучит как план. Он отпустил лацканы Аластора и сделал шаг назад, собирая остатки своего достоинства. Взгляд его был спокойным, но губы всё ещё хранили улыбку — ту самую, которую Аластор никогда раньше не видел. — До утра, квартирмейстер, — театрально сказал он, направляясь к трапу. — До утра, капитан, — ответил Аластор, и в его голосе слышалась усмешка. Но когда Люцифер скрылся внизу, Аластор остался стоять у борта, глядя на неподвижное море. На его губах играла та самая дьявольская улыбка, но в глазах было что-то новое — предвкушение. Потому что их игра только начиналась, и он не собирался в ней проигрывать.