Под чёрным знаменем раздора

Соленый ветер гулял по палубе, проникая в каждую щель старого, повидавшего битвы корабля. Однако сейчас не гремели взрывы пушечных залпов, не было слышно привычного лязга сабель друг о друга, и даже море оставалось спокойным. Палуба «Дьявола» хранила молчание. Зато в каюте капитана веселье только набирало обороты: ветер гулял по помещению, шевеля карты на столе, во главе которого сидел Люцифер, позволяя себе редкий вечер без приказов и отчетов. Вокруг него шумели голоса экипжа, звонели кружки о стол и на один короткий час он был не капитаном, а простым членом команды. Запах пряного алкоголя витал в воздухе, смешиваясь с серой и чем-то еще. Несколько матросов уже опрокинули в себя пару-тройку кружек рома и что-то обсуждали на своем, пьяном языке. — Да я в шторм так штурвал крутил, что сам дьявол просил потише! — заплетающимся языком говорил Хаск, поднимая очередную кружку и собираясь уже приложиться к ней губами, но Энджел ловко забрал ее и поставил подальше: — Ага, а потом мы три дня по кругу шли, потому что кто-то перекрутил. Смех прокатился теплой волной по комнате. Чарли сидела совсем рядом с отцом и улыбалась шутке Энджела, попутно о чем-то щебетая со своей девушкой. Люцифер едва заметно улыбнулся и позволил себе расслабленно откинуться на спинку, наблюдая за тем, как его команда на один вечер забывает, что перед ними суровый капитан, которого боятся штормы. Он сделал глоток рома — терпкого, с дымным привкусом, — и позволил своим плечам на секунду опуститься. Где-то наверху скрипели снасти, а в каюте было тепло и уютно благодаря присутствию людей. Скрипнула дверь. В проеме возникла высокая, стройная фигура Аластора в своем неизменном сюртуке. Будто он не на пиратском судне, а на приеме у короля. Он замер ровно настолько, чтобы остальным хватило времени его увидеть, а потом растянул губы в той самой улыбке, которая заставляла Люцифера рвать на себе волосы. — Боже правый, — протянул он, шествуя к столу. — Наш капитан пьет с командой! Почти как равный. Вы же не будете возражать, если я сяду с вами? Аластор не стал ждать приглашения и, устроился напротив капитана. Смех и веселье оборвалось, будто кто-то задул свечу. Все давно знали, что если капитан и квартирмейстер появляются друг рядом с другом, стоит уходить побыстрее. От греха подальше. Хаск кашлянул и отполз подальше от стола. Энджел замер с кружкой у рта. — Что тебе нужно, Аластор? — Люцифер скрестил руки на груди. Его недовольство разве что не светилось на лбу яркой табличкой. — Всего лишь немного веселья, — квартирмейстер забрал у Энджела кружку и задумчиво повертел ее в руках. — Не слишком ли вы расслаблены для человека, командующего целым кораблем, капитан? Люцифер выпрямился. Его пальцы сжались на краю стола, но он не позволил себе стукнуть кулаком — он не поведется на провокацию этого оленя. — Я управляю этим кораблем, Аластор. — тихо сказал капитан. — И не нуждаюсь в твоих напоминаниях. — Управлять и быть уверенным — не одно и то же, mon ami, — Аластор наклонился вперед и его тень легла на стол. Люцифер решил пропустить колкость мимо ушей и не отреагировал. — Давайте проверим, насколько вы уверены в своей власти. — Чего ты хочешь? — Одна игра. На интерес. Или вы боитесь, не увидит ли команда, что их капитан не так несокрушим, каким хочет казаться? Тишина в каюте стала почти осязаемой. Кто-то прошептал: — Только не снова… В прошлый раз он заставил нас петь хром на мачте… — И ведь пели… — вторил ему чей-то отрешенный голос. Люцифер смотрел на протянутую ему руку, на этот самоуверенный оскал на лице напротив. Аластор смотрел так, будто выиграл еще до начала. Улыбка казалась безупречной и оттого более привлекательной. Привлекательной? Люцифер в шоке посмотрел на свою кружку с ромом. Видимо, он не слишком устойчив к алкоголю, раз его несет всего с пары кружек. — Хорошо, — капитан поднялся со своего места. Их лица оказались ближе чем следовало бы для простого разговора, а воздух будто нагрелся на градус, — сыграем. Но не смей потом говорить, будто я тебя не предупреждал. Аластор тихо рассмеялся — и почему-то этот смех сейчас не казался Люциферу похожим на шипение раскаленного металла в воде. — О, я никогда не жалуюсь, капитан. Я лишь наслаждаюсь последствиями.

***

Четвертая кружка почти опустела, а с ней таяла и привычная уверенность Люцифера. Он чувствовал на себе взгляды команды, их ожидание: когда же капитан снова станет тем, кто не допускает ошибок? — Так-так-так… — Аластор выглядел довольным. — Что же у нас тут? У капитана почти не осталось своих карт, а у меня, — он театрально развел руками, — сама удача решила сесть со мной за один стол. Кто-то нервно хохотной, ну тут же взял себя в руки. Люцифер смотрел на свои карты. Одна из них козырь, другая — бесполезная. Внутри поднималась волна раздражения, смешанная с досадой на себя самого. — Ваш ход, капитан, — Ал склонил голову и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на вызов. — Или вы хотите сдаться? — Я не сдаюсь, — коротко бросил капитан, делая глоток рома. Не тратя более время на раздумья, он выбросил свою слабую карту. Аластор покрыл ее моментально, даже не задумываясь. Его движение было уверенным, почти издевательским. — Знаете, что самое забавное? — наклонился вперед, чтобы его тихий, уверенный голос был слышен. — Вы боретесь не со мной. Вы боретесь с тем, что они видят ваш проигрыш. А это… — он пожал плечами, — самое трудное. Люцифер чувствовал, как в груди поднимается волна жара — не от рома. От злости на этого самодовольного идиота. — Оставь свои комментарии при себе, Ал, — процедил он. Капитан бросил свою последнюю карту с чуть более громким стуком, чем следует. Аластор на секунду замер, будто услышал в этом не раздражение, а что-то иное. Его взгляд скользнул по Люциферу чуть дольше обычного, а потом он медленно положил свою карту. Старшую козырную. — Партия, — сообщил Хаск, уставившись на карты. Люцифер допил ром, сжав край стола так, что побелели костяшки пальцев. Да не может такого быть! Он проиграл! При своей команде, при юнге, при Аласторе, который… Который сейчас не смотрел на него с торжеством. Неизменная улыбка все еще играла на губах, но он будто пытался прочитать что-то во взгляде капитана. — Ты доволен? — голос Люцифера прозвучал резче, чем того хотелось. На секунду маска язвительного квартирмейстера сползла, обнажив что-то настоящее. Но спустя мгновение на лице вновь появился оскал: — Доволен? Что вы, капитан. Мне не нравится видеть людей загнанными в угол, даже если я сам их туда загнал. Эти слова ударили сильнее любой насмешки. Люцифер на мгновение растерялся, не зная, что с этим делать. Ему вдруг стало жарко, и это был не жар от рома. — Это была занятная партия, мой друг, но я вынужден удалиться к себе, чего и вам всем советую. Завтра должен быть шторм, и мне нужен капитан и вся команда, которая не только может держать в руках карты. Люцифер хотел отказаться. Хотел сказать что-то язвительное, что-то острое и злое, но вместо этого взял кружку из рук Энджела. И пока пил, ловил себя на том, что украдкой смотрит на Аластора — как тот собирает карты, как проводит пальцем по краю колоды, как чуть хмурится, будто сам не до конца понимает, зачем всё это затеял. Смотрит, как прощается с командой и как скрывается его спина за дверью капитанской каюты. И в этот момент Люцифер вдруг осознал: ему нравится эта его сосредоточенность. Нравятся эти паузы, когда Аластор не язвит, а просто… думает. И от этого осознания ему стало не по себе.

***

Каюта Аластора находилась на полпалубы ниже — туда, где скрип досок слышался особенно пронзительно, а в щели пробивался холодный лунный свет. Люцифер спускался по трапу, цепляясь за поручень, и каждый шаг отдавался в висках тяжелым пульсом. Два стакана рома. Три. Черт, сколько их было? Но он был трезв ровно настолько, чтобы понимать: он идет не объясняться. Он идет требовать. Вырывать. Заставлять. В каюте Аластора было темно, лишь тусклый свет масляной лампы едва освещал узкое пространство. Запах старого дерева и экзотических специй, смешанный с легким ароматом табака, создавал атмосферу таинственности. Аластор, как всегда, был безупречен: его волосы аккуратно уложены, одежда безупречно чиста. Дверь в каюту квартирмейстера не была заперта. Она приоткрылась от одного прикосновения ладонью, и Люцифер ввалился внутрь с такой силой, что створка гулко ударилась о переборку. Аластор сидел за столом, перебирая бумаги, при свече. Небрежный, невозмутимый, с полуулыбкой на тонких губах — как будто он ждал его. — Капитан, — протянул довольный квартирмейстер. — Чем обязан столь позднему визиту? Что-то случилось? Или наша партия заставила вас скучать по моему обществу? Люцифер не ответил. Он молча пересек разделяющее их пространство в три широких шага и, схватив Аластора за воротник, впечатал его в стену. Свеча взрогнула, тени заметались по стенам, но квартирмейстер оставался невозмутим. — Ты, — выдохнул Люцифер. Голос сел от злости, от рома, от того, что в груди билось слишком часто и слишком громко. — Ты что себе позволяешь, а? При всех, перед всей командой, ты… Ты нарочно, да? Решил показать, что капитан здесь никто? Выставить меня дураком? Аластор смотрел на него сверху вниз — даже прижатый к стене, загнанный в угол, он умудрялся сохранять эту проклятую высоту. Длинные пальцы его легли на запястье Люцифера, но даже не подумали оттолкнуть. — На ваш гнев можно смотреть вечно, капитан, — сказал Аластор. Его голос струился, как патока, теплый и тягучий, с хрипотцой. — Я ведь уже говорил вам это? Нет? Тогда запомните: в вас есть нечто… завораживающее. Когда вы краснеете от гнева, когда ваши глаза мечут молнии, когда вы сжимаете кулаки, и вены вздуваются на вашей шее… — Выёбываешься, — процедил Люцифер, но хватка его ослабла. Аластор улыбнулся. Медленно его губы растянулись от одного уголка к другому, как у охотника, загнавшего жертву в угол. — О, но я не шучу. Вы пришли сюда не затем, чтобы спросить о мотивах. Вы пришли, потому что я разбудил в вас то, что вы боитесь признать. — Он чуть склонил голову набок, вглядываясь в лицо капитана с пугающей пристальностью. Хотелось сбежать от этого взгляда, но Люцифер смотрел, словно мотылек на свет. — Я вижу вас насквозь, капитан. Сейчас внутри вас — шторм. Вы злитесь на меня, потому что я осмелился взять верх. Но эта злость… сладка, не так ли? И горечь проигрыша вам нравится больше, чем сладость победы, потому что проигрывать мне — это единственное, что заставляет ваше сердце биться быстрее. Люцифер замер. Каждое чертово слово Аластора проникало в него, под его кожу, словно обжигая. Он хотел возразить. Он хотел закричать, что это все чушь, что квартирмейстер ничего не понимает, что он просто пьяный дурак, который лезет не в свое дело… Но Аластор был прав. — Я не позволю тебе… — начал Люцифер, но голос дрогнул. — Не позволите? — перебил Аластор мягко, почти шепотом. — Вы уже позволили. Вы позволили мне обыграть вас. Вы позволили себе прийти сюда, в мою каюту, в час, когда вся команда спит, прижать меня к стене и смотреть на меня так, будто хотите меня придушить. Но мы оба знаем, чего вы хотите на самом деле. Аластор оторвал одну руку от запястья Люцифера и провел пальцем по его подбородку. Касание получилось мягким, почти интимным. Таким, что Люцифер дернулся, как от удара током. — Ваши глаза, — продолжал Аластор, не сводя с него взгляда. — В них сейчас столько боли, что я почти чувствую ее вкус на языке. Вы боитесь. Вы боитесь, что я вижу вас таким — растерянным, жаждущим, потерявшим контроль. Но именно это я и хотел увидеть. Не вашу маску капитана. Люцифер почувствовал, как его дыхание сбивается. Аластор говорил так, будто читал его, как открытую книгу, снимал слои брони один за другим, и от этого становилось страшно. По-настоящему страшно. Потому что если Аластор видел это — значит, он видел всё. Его слабости, его желания, его тоску по чему-то острому, живому, что могло бы выжечь эту вечную пустоту внутри. И вдруг Люцифера пронзило осознание. Это была игра. Аластор снова играет с ним — провоцирует, проверяет границу дозволенного. Вынуждает, чтобы Люцифер поцеловал его первым, оступился, дал ему повод, чтобы после насмехаться над собой. И самое ужасное, что Люцифер действительно хотел этого. До зубного скрежета. До боли в пальцах, которые все еще сжимали воротник квартирмейстера. До дрожи в коленях. Он хотел впиться в эти насмешливые губы, прикусить их, стереть с лица Аластора эту проклятую ухмылку, превратить ее в нечто другое — в стон, в хрип, во что угодно. Но капитан понял эту уловку. Нет. Нет. — Ты… — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло, почти надломленно. — Ты хочешь, чтобы я сорвался. Хочешь, чтобы я сделал это, чтобы ты мог потом смеяться мне в лицо. Я не дам тебе этой победы. Аластор не двинулся с места. Он все так же стоял у стены, слегка растрепанный, с рубашкой, выбившейся из штанов, и с той самой дьявольской улыбкой, которая теперь казалась Люциферу оскалом. — Победы? — переспросил Аластор с легким удивлением в голосе. — О, капитан. Вы ошибаетесь. Я не ищу победы. Я просто… хочу смотреть, как вы горите. И вы горите, Люцифер. Прямо сейчас. Я вижу это по вашему лицу, по вашим глазам, по тому, как вы дрожите. Вы почти сделали это. Люцифер стиснул зубы, развернулся и шагнул к выходу, сжимая дверную ручку. Но остановился на пороге. Секунда. Другая. Он слышал, как за спиной Аластор перевел дыхание, как скрипнула половица под его шагом. — До завтра, капитан, — раздался тихий голос за спиной, в котором трудно было разобрать эмоции. Люцифер вышел, не оборачиваясь, и захлопнул за собой дверь с такой силой, что эхо разнеслось по всей палубе. Он прислонился лбом к холодной стене коридора, пытаясь унять дрожь, и проклинал себя, и Аластора, и этот проклятый вечер. Но в глубине души, там, где он не хотел признаваться себе, пульсировала одна мысль, от которой хотелось выть. Он хотел остаться. Аластор выиграл. Снова.