Hey, blondie!

      Тяжёлые тёмные шторы с противным, как вилкой по тарелке, лязгом распахиваются, впуская яркий солнечный свет в комнату. Он ослепляет меня, и я, как подвальная крыса, пытаюсь скорее спрятаться от него, ныряя с головой под одеяло. Не хочу просыпаться.       — Ты не можешь лежать здесь вечно, — громким и бодрым голосом говорит подруга.       — Могу, — хриплым, от того что давно ни с кем не разговаривала, голосом отвечаю я. Говорить не сильно хотелось. Вообще не хотелось.       — Сегодня просмотр. Определение с моих слов, — оповещает Лера, — если ты, конечно, планируешь… доучиться.       Значит, сейчас начало июля. Ну да. В прошлый раз меня пытались растормошить в мой день рождения, неделю назад. Друзья пришли с моим любимым тортом. Я бросила в дверной проём подушку и снова провалилась в сон. А ночью, пока подруга спала, я пробралась на кухню, вытащила торт из холодильника, поставила на пол и села рядом. Я и раньше не жаловала свои дни рождения, а сейчас тем более. Двадцать два года никчёмной жизни. Двадцать два года я создаю проблемы, обижаю близких, издеваюсь, ненавижу. Заслуживаю ли я проживать эту жизнь? Нет. Заслуживаю ли я в таком случае праздновать свой день рождения в кругу самых лучших людей? Тоже нет. Из торта торчат две свечки с цифрами. Аккуратно вытаскиваю их и кладу на столешницу рядом. Ещё какое-то время взглядом гипнотизирую торт. К чёрту. Рукой отрываю от торта небольшой кусок, не жуя, глотаю. Пальцы испачканы в креме, майка в пятнах от него и крошках бисквита, волосы лезут в рот вместе с очередным куском. Но я не замечаю, отравляя в себя с каждым разом всё больше. Не замечаю, насколько я мерзкая сейчас. Каких-то несколько минут понадобилось для поглощения целого торта. Во рту тошнотворно сладко, я тяжело дышу. Насыщения так и не наступило. Облизываю свои пальцы, вытираю их о ткань футболки. Оставляю пустую упаковку на полу и иду к себе в комнату, чтобы снова заснуть часов так на двадцать.       Это был единственный раз за весь месяц, когда я сделала больше трёх шагов. Пепельница с балкона переместилась к кровати. Телефон я давно не видела и не пыталась найти. На полу, помимо пустых и полупустых пачек сигарет, валялись фантики от жвачек, карамелек, пустые бутылки газировки, вещи разбросаны по комнате с момента, как мы уехали в аэропорт. Тайник с алкоголем опустел очень быстро. Три пустые бутылки вина, две шампанского, одна бутылка виски и одна бутылка коньяка стояли в ряд у стены и очень выделялись среди остального хлама. Окна и балкон не открывались, просто потому что во мне не было сил их открыть. Тёмные шторы всегда закрыты. Какое-то время Лера пыталась со мной ругаться из-за запаха сигарет, но поняла, что это бесполезно. Она знала, что сигареты закончатся быстро, а выйти за новой пачкой в ларёк у дома было непосильной задачей даже для человека с такой сильной зависимостью от никотина. Теперь у меня не было доступа ни к одной из моих аддикций. Теперь я спала ещё больше.       Просыпалась реже и сразу же старалась уснуть. Мне ничего не снилось, из пустоты и темноты комнаты я проваливалась во мрак сна. Только вот отличие: когда спишь, ты ничего не чувствуешь. А когда просыпаешься, в тебе нет сил даже пошевелиться, размять затёкшие конечности. И думать. Много думать.       Казалось, что будет невероятно больно, эмоции станут хлестать через край, и я обязательно сломаю что-нибудь, расплачусь. Периодически меня будет накрывать, может, вечером, перед сном.       На деле же вышло абсолютно не так. Я не чувствовала ничего. Вообще ничего. Как бы сильно я ни пыталась расплакаться, ничего не получалось, кричать не хотелось, боли не было никакой. Только судороги мучили иногда, но это нормально. Сведённые в припадке конечности не давали забыть о том, что я всё ещё жива. Хотя от моей жизни не осталось ничего, лишь существование, жалкое, как у сорняка, который выдернули из клумбы. И правильно сделали.       Исчез. Будто его и не было. Будто не лежал со мной в этой кровати. Без объяснений. Каждый раз, просыпаясь, я пыталась понять, что в последние дни пошло не так. Причём настолько, чтобы уехать без предупреждений. Признаю, моих ошибок не сосчитать, но я думала, мы прошли через них. Зачем уходить, когда контакт наконец налажен? А может, причина вовсе не во мне?       Второй вариант я отметала сразу же. Я виновата. Настолько сильно, что он не посчитал нужным об этом говорить. Каждый раз в попытках найти эту самую большую ошибку я засыпала, так и не перечислив все. Обижала? Не ценила? Смеялась? Не придала значения чему-то? Всё вместе. Моё нынешнее состояние — следствие моих прошлых действий. И объяснений я не заслуживаю. Всё очень просто.       — Ты ещё не встала? — девушка снова заглянула в мою комнату, а через секунду она стянула с моего лица одеяло, бросая его на пол. Я всё ещё пыталась скрыться от назойливого света, закрывая лицо руками и сворачиваясь в клубок. — Как ты вообще тут дышишь?! — после этих слов дверь на балкон и узкое окно в комнате открылись нараспашку, шторы поднял сквозняк, а по мне прошёл лёгкий озноб от не самого тёплого ветерка.       — Иди без меня, — пытаясь снова уснуть, говорю Лере, — мне всё равно.       — Не пизди, — я приоткрываю один глаз и вижу, как подруга стоит надо мной со скрещёнными на груди руками, — тряслась весь семестр, работала, а тут вдруг на всё стало наплевать. Так что поднимайся и начинай собираться.       — Опоздаешь ведь, — вздыхаю, на что Лера лишь фыркает.       — Просмотр в два часа, а сейчас десять утра, — самодовольно сказала подруга, — за четыре часа из тебя сделать человека не получится, конечно, но по крайней мере перестанешь вонять.       — Вот же ты сука, — тру глаза в попытке привыкнуть к свету, наощупь пытаюсь найти подушку и бросить её в подругу. Лера точно знала, что делает, когда будила меня так рано.       — О, делаешь первые успехи. Вот такую Алису я помню и люблю.       Девушка вышла из комнаты, оставив дверь в неё открытой. Открыть глаза, хотя и без особого желания, у меня получилось, и теперь я изучала потолок. За окном был шум оживлённого города, сигналы машин, крики людей, у соседей снизу играла музыка на всю. Жизнь текла за стенами моей комнаты, в то время как здесь время застыло, обходило меня стороной. Меня вполне это устраивало. Поэтому как только закончится сегодняшний ад с показом всей проделанной за полгода работы и разносом от преподов, я молча сяду в такси, приеду домой и опять спрячусь здесь, в своём укрытии. Осталось этот день пережить и, желательно, без происшествий.       Делаю огромное усилие над собой и сажусь на край кровати. Ноги опускаются на холодный пол, будто возвращая к реальности. Икры от долгого отсутствия движения сводит, заставляя меня рефлекторно подняться и переместить вес на ноги. Делаю шаг, прилагаю все силы для второго. На выходе из комнаты боль постепенно утихает. Ещё два шага, и я оказываюсь в ванной комнате. На стене сбоку висит большое зеркало, в котором я случайно, краем глаза, вижу чудовище. Грязные, спутанные волосы свисают сальными прядями до самой поясницы. Макияж в тот злополучный день я так и не смыла, и теперь он превратился в жуткое месиво: тушь сползла в маленькие складки под глазами, собиралась в уголках глаз, брови торчали в разные стороны, ресницы всё ещё наполовину накрашенные сбивались в отдельные пучки. Губы искусаны и все в маленьких ранках. Но самым страшным был запах изо рта и огромные, сине-фиолетовые мешки под глазами. С запахом было понятно, но каким образом, проспав целый месяц, вечные синяки стали больше, чем обычно? Голова гудела, тело и лицо в отёках. Если бы я пару месяцев назад увидела себя настоящую, то точно бы завопила.       Лера права. Человеком я не стану за такой короткий срок. Но притвориться-то можно попытаться.       Минут пятнадцать я гипнотизировала зубную щётку, ещё пять — пасту и ещё три — собиралась с силами, чтобы почистить зубы. При этом я старалась не смотреть в зеркало — мне было стыдно за себя такую. Некрасивую, неухоженную, ленивую, подавленную, буквально гниющую, снаружи и изнутри.       Потом ещё какое-то время я делала усилие над собой, чтобы сходить в душ. Я сидела на краю ванны, осматривая комнату так, будто я здесь впервые. Замечаю ножницы. Острые, парикмахерские. Стоит только подумать о мытье головы, как становится дурно. Может…       Снова встаю к зеркалу, беру часть волос, приподнимаю концы ближе к плечам. По крайней мере, их не придётся сушить долго. Ну, попробуем. Подношу ножницы чуть ниже шеи, ещё движение и…       — Алиса! — Лера влетела в ванну. Дверь всё это время, оказывается, была открыта. Девушка с силой, резко вырывает у меня из рук ножницы.       — Ты что делаешь?!       — Волосы режу… — удивлённо отвечаю подруге, — всё равно не получится расчесать это, — указываю на сбитые в один большой клок волосы. С ними было всё куда хуже, чем казалось на первый взгляд.       — С моей стороны это выглядело так, будто ты собираешься этими ножницами артерию вспороть, — девушка зачем-то заходит в ванную, внимательно осматривает её, будто что-то ищет, затем хватает бритвы, маникюрные ножницы, пилки, тонкую металлическую расческу. — Так, на всякий случай. А волосы лучше просто помой. Я помогу тебе их расчесать.       Какая глупая. У меня нет сил даже в ванну залезть, а она считает, что я себе вскрою вены. И почему уже второй раз кто-то думает, что я самоубийца?!       Снова вспомнила о нём. Как он сидел тогда передо мной на полу, пристально взглядом впиваясь в моё холодное тело. Как стягивал с меня мокрый свитер, как его пальцы скользили по моей спине, вызывая во мне неизвестные и неизведанные чувства. Закрываю глаза, вспоминая его голос — хриплый, уставший и такой красивый. Те несколько секунд, когда он был так близко, и от него исходил запах леса и дождя…       — Алиса! — голос подруги вырывает меня из воспоминаний. — Очнись, ты так и за три часа не соберёшься. Я понимаю, — голос смягчился, — что тебе сейчас трудно, однако…       — Ничего мне не трудно, — отрезаю я и встаю с края ванны. — Просто задумалась.       В ванне, с перерывами на поиск в себе сил, я провела час. Вместе со старым макияжем и ужасным запахом горячая вода смыла с меня сон и извечную усталость. И спустя час в запотевшее зеркало уже смотрело не жуткое существо из фильма ужасов, а просто уставшая с виду девушка.       Войдя в свою комнату, я удивлённо смотрела на Леру, во всю хозяйничавшую здесь. Бутылки были собраны в пакет, пепельницы не было вовсе, я наконец вспомнила, как выглядел мой ковёр.       — Спасибо, — удивлённо проговорила я, — зачем?       — Затем, что ты можешь сколько угодно делать вид, что тебе не тяжело, — говорила подруга, — только вот вряд ли ты от хорошей жизни проторчала в таком состоянии здесь. Выкинешь потом этот мусор.       — Лер, я бы убрала после просмотра, — вру.       — Кстати, — девушка кивает на стол, — нашла твой телефон под кроватью. Не за что. Идём завтракать.       Она слегка толкает меня плечом и с пакетом мусора выходит из комнаты. Бутылки весело позвякивают, пока подруга идёт с ними по длинному коридору, слышу, как опускает их на пол. Мне нужно сказать ей спасибо за это всё. За один только день она сделала больше, чем я когда-либо для неё. С другой стороны, благодарить значило бы признать своё бедственное положение, признать, насколько же всё плохо. Тогда я просто не осознавала этого. Я всё ещё ничего не чувствовала, кроме огромной пустоты внутри себя.       Так и не одевшись, в одном полотенце и с телефоном в руках, я пошла на кухню, где уже стояла еда — первая адекватная еда, которую я съем за этот месяц. От одного запаха скрутило желудок. Первое чувство проснулось во мне — голод. Разблокировав телефон, я стала проверять уведомления. Сообщения от нервничающих родителей, однако последнее сообщение папы заинтересовало меня больше, чем их ежедневное «Где ты?» и «Как ты?». Нахмурившись, я продолжила дальше разбирать небольшой завал от своего «детокса», параллельно поглощая вкуснейший в своей жизни омлет с сыром.       Однако у ТикТока на мой завтрак были другие планы. Среди коротких смешных видео с собачками мне попалась нарезка моментов с какого-то стрима. Поначалу я не заострила внимания, пальцем перелистывая видео. Но следующим кадром я увидела его.       В больших тёмных очках, видимо, с друзьями, смеётся и шутит, что-то рассказывает. Дурачатся на камеру. Перейдя по хештегам, я нашла больше подобных нарезок. В животе завязался неприятный узел, я сидела, поглощая каждое слово, что он говорил. Кусок в горло больше не лез. Ещё одна идиотская выходка. Узел перемещался куда-то выше, подступая к горлу. Ещё один смешок. Подрываюсь со стула и бегу по длинному коридору в противоположную сторону от кухни. Завтрак через пару секунд оказывается в унитазе. Рвотные позывы не прекращаются, даже когда весь завтрак вышел наружу, заставляя отхаркивать желчь. Слёзы сами текут из глаз, дыхание тяжёлое. Это не конец. Ещё один приступ выворачивает меня, избавляя организм от очередной порции кислой жидкости. Слюна стекает по подбородку, падая на чистую футболку. Я сижу на полу в туалете, прислонившись к стене и запрокинув голову вверх. Свет лампочки прожигает мои глаза, заставляя их слезиться ещё сильнее. Ещё пара позывов, и в конце концов я чувствую себя ещё более пустой. Нужно подняться и снова заставить себя умыться, снова надеть чистую вещь. При этом внутри ничего. Во всех смыслах.       Возвращаюсь на кухню, не говоря ни слова. Беру телефон в руки и подхожу к холодильнику, пока подруга заинтересованно наблюдает за мной. На экране — снова его лицо, но в этот раз выходить из меня нечему. Есть не хочется больше никогда.       В руках — холодная бутылка молока. Выхожу из приложения и удаляю его. Крышка молока с характерным звуком откручивается. Делаю глоток. Удаляю «Инстаграм». Ещё один глоток. Удаляю мессенджер, в котором была переписка с Йостом. Холодная жидкость успокаивает разболевшийся желудок, становится легче. Облизываю губы. В галерею страшно заходить, но я и не собираюсь.       — Что это было? — спрашивает Лера.       — Просто организм ахуел от нормальной пищи, — говорю я, пытаясь улыбнуться. — Ничего страшного.       — Ладно, — с долей скептицизма произносит Лера. — Пойдём, нужно что-то сделать с твоими волосами.       Теперь я сижу перед зеркалом в коридоре, где мы обычно красимся вместе, а Лера стоит сзади и орудует расчёской. Иногда волосы тянет очень больно, но подруга ясно дала понять, что не желает слышать нытья. Поэтому каждый раз, когда мне казалось, будто она собирается снять скальп, я лишь тихо шипела, жмурилась и кусала губы.       Мешковатые джинсы, огромная кофта и ещё более огромный пиджак — не самый лучший образ для жаркого июльского дня, однако сейчас мне хотелось скрыться, спрятаться от мира. Тёмные большие очки, кепка надвинута чуть ли не до бровей. И если бы не неряшливая тёмная коса, наспех заплетённая, меня можно было бы принять за парня Леры, идущей рядом. В руке — желанная сигарета из ближайшего ларька. Мы минуем толпы студентов у корпуса и проходим на курилку, где нас уже ждут друзья. Быстро здороваюсь со всеми, натянуто улыбаюсь. Я точно знаю, что все в курсе моего состояния, но никто с вопросами не лезет — за что огромное спасибо.       В ходе непродолжительной беседы выяснилось, что я единственная, кто не повесил свои работы. Все сделали это ещё вчера, в то время как я безпробудно спала и даже не догадывалась, как скоро придётся их презентовать. Чертыхаюсь и убегаю в корпус, попутно стащив оставшиеся иголки у подруг.       Движения за четыре года заучены и машинальны, так что справляюсь довольно быстро. Худшие работы — внизу, лучшие — на уровне глаз, те, что немного лучше нижних, — в самом верху. Иголки почти закончились, а значит, осталось совсем немного. Последняя из них вместо того, чтобы проколоть чёрную ткань, впивается под кожу, заставляя зашипеть. На кончике среднего пальца образуется маленькая алая бусинка крови, которую я, не раздумывая, слизываю, оглядывая проделанную работу.       — О, Алиса, — слышу знакомый мужской голос, — ты закончила?       Григорий Алексеевич, один из самых молодых преподавателей кафедры, стоял у двери просторной аудитории. Мы точно не знали, сколько ему лет, но знали, что у него есть годовалый сын и жена. Он прятался от студентов каждый перерыв, чтобы покурить, и все об этом знали, но только хихикали. Несомненно, самый любимый преподаватель. Хорошо поставленным голосом он объяснял любой возникающий вопрос, легко находил ошибки и помогал их исправить. При всей внешней серьёзности с ним всегда можно было пошутить или поговорить по душам.       Он направился в мою сторону и, подойдя, глядя мне в лицо, слегка нахмурился.       — Ты не спала сегодня? — осторожно спросил он.       — Спала, — пожала плечами я.       Мы минуту стояли молча, рассматривая вывешенные на чёрную ткань работы. Я периодически подносила пораненный палец к губам, не отрывая взгляда от своих работ. То и дело находила ошибку, винила себя, но старалась не подавать вида.       — Отличные работы, — сказал преподаватель. — С каждым семестром всё лучше.       — Спасибо, — смущённо опустив голову, пробормотала я.       — Скажи, — мужчина снова посмотрел на меня, — ты уже думала, с кем будешь делать дипломный проект?       — Да, — палец снова оказался во рту, и слово звучало невнятно. — С вами.       Он хмыкнул, окинул меня взглядом и произнёс:       — Загляни ко мне в аудиторию минут через десять, ладно? Нужно обсудить пару моментов.       Зная, как трудно попасть к нему на диплом, я просияла. Кажется, этот день не так уж и плох.