The Family Jewels

Запах больничных палат проносится по больнице. Они стоят уже в халатах, ожидая разрешения врача войти в палату. Белые больничные стены давили и резали все ощущения спокойствия. Какая-то внутренняя тревога, то ли от предстоящего разговора, то ли в целом от понимания плачевности материнского положения.  Отец стоит совсем недалеко, уткнувшись в потолок. Взгляд потерян, слишком печален для такого серьезного человека. Однако он бы соврал, если бы сказал, что видел эти эмоции в глазах впервые. Он бы очень хотел видеть эти эмоции впервые.  Но жизнь устроена не так.  Эти тускло- желтые радужки, овеянные беспокойством и страхом, точно такие же, как тогда. Отец и потерян сейчас также, как тогда. В тот роковой день.  Он не рыдает и не рыдал, как это делала мать и сам Габриэль. Он молча смотрит и воспринимает ситуацию такой, какая она есть.  Сердце начинает бешено колотиться. Врач не выходит из палаты матери уже минут двадцать.  Какое-то подло знакомое чувство закрадывается вновь в сознание. Эта тревога, этот страх за близких. Он не хотел снова стоять на могиле. Не хотел испытать вновь все те чувства, что испытал при потере сестры.  Он не знал, сможет ли пережить это еще раз.  Дверь медленно отворяется и на пороге появляется врач.  В маске, с перчатками и строгим грустным взглядом. Все как полагается.  — Можете проходить, больная вас ожидает.  Голос сухой, совсем не передающий тревогу или страх. Однако состояние Габриэля не позволяет также трезво оценивать ситуацию. Он делает несколько аккуратных шагов к двери палате и появляется точное ощущение, что он сейчас упадет. Руки трясутся, но в небольшую тусклую комнатку он проходит.  Новый больничный ремонт, кондиционеры, относительно новая палата. Окна плотно задвинуты шторами, а на кровати лежит женщина средних лет. Она даже не смотрит на Габриэля, но он подмечает что материнскую красоту за годы подпортили лишь пару морщин. Все те же золотистые волосы и глаза.  — Здравствуй мама.  Тихо, будто на пробу зовет Габриэль. Довольно резким движением женщина поворачивается на сына, смотря ошпаренными глазами. Она уже хочет слегка привстать, чтобы принять сидячее положение, но врач останавливает ее от таких рисков.  Удивление в янтарных глазах проходит быстро, сменяясь на нежную теплоту.  Мать слегка прикрывает рот, успевая произнести короткое «сынок». Женщина шокирована. Скорее всего она не была предупреждена, раз его появление сейчас вызвало такой шок.  — Господи, сынок, как ты вырос!- дама, подобно маленькой девочке начинает безутешно рыдать, а у Габриэля от одного этого обращения «сынок» сердце сжимается до жути сильно.  Все это время тихо, не издавая ни звука, сзади стоит отец. Он оперся о небольшую стойку, наблюдая за картиной.  Пока сам Габриэля находился в каком-то забвение, ноги невольно сами подошли к кровати матери, позволяя той схватить его за руку и начать что-то тараторить.  Она говорила, казалось обо всем. И о том, как им с отцом было плохо после его отъезда. Как ее материнское сердце, не могло успокоиться от одной мысли, что ее сын далеко от нее. Ложь. Все это была наглая ложь, Габриэль знал.  Но насколько приятно было это слышать от матери, что он сам невольно верил. Делал вид, надеялся и показывал матери, что не вскрыл ее придумок.  Он вновь ощутил себя маленьким мальчиком, что так отчаянно все детство хотел услышать от родителей эти слова. О том, что он важен. Что его любят, что он им не безразличен. Взрослому Габриэлю до этого не было дела. Ему, по крайней мере, так казалось все это время. Эти слова не должны были значить для него ничего, но почему-то именно они доводили до дрожи в руках.  Отец дальше стоял в стороне. Когда Габриэль на него повернулся он лишь легко улыбался, а потом, направляясь к выходу, сообщил. — Я вас оставлю, зайду позже- такое короткое послание и он ушел. Лишь до этого взглянул на Габриэля взглядом полным толи понимания, толи просьбы, напоминая о состоянии матери и о том, какой образ все же ему лучше играть, чтобы не выводить из себя и так больную женщину.  — Сынок, ну расскажи о себе, хоть немного, как жил, чем занимался, ох, если бы ты только знал, как мы с отцом переживали.  Мать, словно актриса, продолжала свои расспросы про жизнь сына.  « Мне рассказывать о себе с восемнадцати лет или с рождения» пронеслось невольно в голове, но он быстро сам себя стукнул за такую мысль. Сейчас начать язвить матери- это и вправду наихудшая идея. — Хорошо, мам, все. Учусь, работаю- здесь он слегка замолкает и невольно добавляет-Я тоже скучал сильно, и по тебе и по отцу. - Вот и началась игра, кто лучше врет. Габриэль только делает это умышленно, а мать приукрашивает в силу болезни. Видимо правду говорят, что когда смерть на пороге, человек начинает осознавать свои ошибки и пытаться их исправить  Дама начинает дальше расспрашивать сына о жизни, переплетая это со своими историями.  Не сказать что Габриэль слушает. Односложно отвечает на вопросы, пытается вникать в суть, но собственные мысли оказываются сильнее материнских рассказов.  В сердце отдает сильная горечь, обида. Мать так непринужденно с ним говорит, будто никогда и не было тех разногласий. Только обида и боль, далеко не на нее. На себя. Самого себя.  Невольно разговор начинает его интересовать, то как женщина нежно поглаживает его руку, со всей материнской любовью, заставляет забыть обо всех недопониманиях. Но что-то говорит что это не правильно. Что он должен только делать вид счастья в семье, а ни в коем случае не ощущать его, он уже давно понял, а главное принял, что счастья он не заслуживает. В теплом семейном кругу ему нет места. Однако сейчас так не кажется. Почему-то пара счастливых минут разговора резко перечеркивает все те недопонимания долгие годы.  То ли от настолько долгожданного момента счастливых отношений, то ли из-за некой амнезии.  Он рад слышать мать и соврет, если скажет что совсем не нравится ему этот разговор. Он только не должен нравиться.  За приятной на первый вид беседой проходит остаток вечера. Отец приходит спустя два часа, тихо садится на стул возле двери и слушает разговор сына и жены.  — Ну нам наверное пора.- Габриэль первый решает попрощаться, понимая что так его никто не отпустит.  — Сынок, ну ты же придешь еще. Ты пойми, мне то немного совсем осталось. Все кто у меня есть это вы с отцом. Да и вы как кошка с собакой всегда были.- К чему мать клонит Габриэль не понимает, но то что заключительная часть у этого монолога будет он знал.- Я вас прошу, меня когда не станет, вы помирились пожалуйста. Вы вдвоем только у себя остались. Нельзя родне так, тем более отцу и сыну.  — Мам, ну что значит скоро не станет, ты еще нас переживешь. - О-па. Западня. Что от него хотят он начинает понимать. Но только следовать наказу матери, не сильно то хочется. Он переводит тему, пытаясь не дать матери продолжить, но женщина готова стоять на своем.  — Даже пусть так, сынок, ну мы же уже не молоды. Хочется на старость лет побыть всей семьей, вместе. Ты учишься, это хорошо, похвально. Но ты себе представить не можешь как у меня сердце кровью обливается, когда я понимаю, что мой единственный ребенок ненавидит нас. Прошу тебя, дай нам все исправить.  Мать давит на больной этим « единственным ребенком». Габриэль эти манипуляции головой понимает, но почему то каждый раз ведется.  — Хорошо мам, я подумаю. Постараюсь.  Он не знает зачем он это обещает. Не знает как реагировать на всю эту ситуацию. Однако из палаты они с отцом выходят и по его взгляду стало понятно, что план жены ему известен не был.  Они идут молча, выходят из больницы, доходят до машины, где Габриэль решает уточнить все же один вопрос.  — Отвезешь до общаги?  — Габриэль, ну какое общежитие? Может все таки домой? Совсем мать не слушал.  — У меня нет сейчас времени это мусолить, у меня завтра пара важная, явка обязательна.  Врет. Никакой пары важной нет. Но придумывать приходится на ходу.  Отец кажется замечает обман, но не настаивает.  — Хорошо, поехали. Но я только тебя прошу, пока матери плохо, пересмотри ты свое отношение к нам. Тебе придется приехать хотя бы на неделю.  Это жгучее придется бьет по сердцу. Не придется, если сам не захочет. Мать конечно жаль, но забыть все те моменты из детства- нереально. — Подумаю.