Сон

             А товарищи уже вовсю трудились, вернее создавали вид бурной деятельности. Немцам точно не стоит знать, что в их идеальном мирке рабы решили отлынивать.       Николай вошёл в ангар, запах пота и машинного масла ударили в нос, заставив поморщиться. Младший лейтенант коротко поприветсовал друзей, слабо улыбнувшись тем. Было приятно видеть ребят в хорошем настроении, а то было действительно хорошим, ведь тренировочный бой (и их побег) назначен на завтра.       - Ну что, командир? - начал Демьян. - Завтра покажем немцу мощь русской армии? - усмехается тот в своей обычной манере.       Ивушкин кивает и шире улыбается команде, но улыбка выходит кривой, даже болезненной. Понимая это, тот быстро становится серьёзным и подходит к своему импровизированному макету, подозвав и остальных. Группа присаживается рядом с командиром и внимательно не в первый раз слушает план: лучше пусть он будет вызжен на подкорке, чем что-то пойдёт не так в самый ответственный момент. А внутри Николая всё сжимается: понимает, что план опасен, но беспокоится не столько за себя, сколько за товарищей и, да простит его Иосиф Виссарионович, штандартенфюрера. Немец, чьи черты русский высек в своей голове, не покидал мыслей. Сейчас пленный особенно сильно пытался затолкать образ спящего в его объятиях Ягера куда подальше, но, чем сильнее были попытки, тем хуже у Ивушкина это выходило, и чертовски красивое лицо так и мелькало перед глазами, и Николай то и дело закусывал истресканную губу, прерывая свой монолог. Закончив, тот поднял глаза на экипаж и улыбнулся им: - Ну что, всё ясно? - спросил тот, осмотрев каждого по отдельности. - Ясна, камандзір, - кивнул Савельич и поднялся, а за ним и остальные. - А чего не ясно? Всё уже не первый раз пережевано, - отвечает Волчок. Все разбрелись по своим местам и "занялись делом", погрузившись в мысли. Время длилось чересчур медленно, особенно в душном ангаре, особенно, когда и делать-то в нем нечего. Но солнце всё же постепенно клонилось к горизонту и в помещении темнело, из-за чего экипаж не заметил бесшумно вошедшую переводчицу. - Коль, тебя Ягер вызывает, - сказала девушка, разрезав плотно нависшую тишину. Она смотрела на того полными страха глазами, которых уже никого не удивляли: Ане в немецком плену доставалось не меньше, потому испуганный взгляд был для неё обыденностью. Ивушкин вздрогнул от неожиданности и резко встал, обернувшись на Ярцеву. Осознав сказанное, он кивнул и, взяв свою трость, направился к штандартенфюреру. Кабинет был погружен в полумрак, но стол и его хозяина как всегда освещал жёлтый свет лампы, около неё же стоял снифтер и два бокала. Немец перебирал тонкими пальцами бумаги, взгляд был усталым и сосредоточенным, он бегал глазами по строкам, но, когда Николай и Анна подошли к столу, мужчина посмотрел на пленных, убрал кипу в стол: всё же не стоит забывать, что переводчица могла бы как-то воспользоваться информацией. Штандартенфюрер достал из шуфлядки карты и разложил их, пододвинул к себе два бокала, наполнил их чуть выше дна, после протянул снифтер Ивушкину, который уже успел сесть на свое привычное место и всё это время непрерывно смотрел на немца, на красивого, мать его, немца. - Zum Wohl! - улыбнулся тот и приподнял свой. Русский, оторвавшись от своих мыслей, уже осознанно взглянул на Ягера, кивнул и что-то пробормотал себе под нос, в один глоток выпил предложенное. Приятная горечь согревала изнутри, терпкий вкус обжигал горло, а крепкий алкоголь уже успел ударить в голову, спутывая итак мутное сознание. А Клаус, чёртов Клаус, эта змея фашистская... Ивушкин выдохнул и уставился на свои ноги в грязных, где-то порванных туфлях, отчего чересчур спокойная речь немца, а за ней и тихий, мелодичный голос Анны умолкли, чего Николай и не заметил: он вновь погрузился в беспорядочный клубок мыслей, силясь распутать его, понять причину своего напряжения, а ответ был до смешного прост. И танкист знал его, и признался себе, что его, честного (а может уже и не совсем) советского человека так манил совершенный облик немца, но принять это было сложно. Николай, засматриваясь на него суровым взглядом (разумеется проклиная, а не раздевая его в голове) и не мог найти в его фигуре ни одного изъяна. Даже ленты шрамов, оставленные под Нефёдово, вписывались в суровый образ Штандартенфюрера. Кого-то шрамы уродовали, но к этому числу приписать Ягера было просто невозможно. Николай вновь вскинул голову и посмотрел на немца, а тот молчал, поджав тонкие губы в одну линию, строго смотрел на собеседника и, казалось, что немного - и он начнёт стрелять льдинками из глаз. - Hörst du mir zu, Ивушкин? - медленно произнёс тот. Наверное, спрашивал не в первый раз. - Вы меня слушаете? - торопливо перевела Анна, хотя Коля в этом и не нуждался: за годы здесь, бок о бок с немцами, что-то да понимать начнёшь. - Да, - кивнул младший лейтенант и откинулся на спинку стула, держать спину самостоятельно совсем не было сил. - Hat ein Glas wirklich so eine Wirkung auf dich gehabt? - усмехнулся Ягер, прищурился. Нет, злость никуда не ушла, потому и хотелось кольнуть самолюбие Ивушкина, хоть пока и таким безобидным способом. - На тебя так подействовал один бокал? - затараторила переводчица и тоже в ожидании посмотрела на товарища, тоже хотела узнать ответ. - Устал сегодня, - пробормотал тот полуразборчиво. - Мы ж здесь в отличии от вас не только красуемся и бумажки перекладываем. - Heute müde, - после девушка на секунду замолчала, думая, как сгладить слова русского, - Der Tag erwies sich als sehr schwieri (День оказался очень трудным), - вновь замолчала, думая, чтобы сказать ещё, понимала: Ягер догадается, что Коля сказал далеко не это. - In diesem Fall solltest du vielleicht in dein Zimmer gehen? Девушка удивилась и позволила себе прямо взглянуть на немца. Неужели он ничего не понял? Или только сделал вид? Но тогда почему? Из мыслей переводчицу выдернул тихий кашель. Дернувшись, она более осознанно посмотрела на немца, выжидвбщий взгляд которого заставил поежиться. Ярцева вновь опустила голову и смотрела теперь на свои руки, которыми нервно теребила юбку, тихо затараторив перевод: - Может, Вам тогда стоит пойти к себе в комнату? Русский скривил губы в кривой ухмылке, ответил: - Вот ещё и завтра я тебя видеть точно не хочу, - хмыкнул тот, понимая, что врет в первую очередь себе. - Ich möchte jetzt damit fertig werden (я хочу закончить с этим сегодня), - перевела девушка, смягчая фразу. Николай, будто впервые увидев переводчицу, глянул на ту удивлённо, плотно сжав губы, отчего те превратились в тонкую полоску. Ярцева и сама изумилась такому взгляду от товарища, смотрела в ответ в недоумении исподлобья. Гляделки продолжались ещё пару минут и, прежде чем успел заговорить слегка раздраженный Ягер, Ивушкин, серьёзно глядя на Анну, прошептал одними губами: - Ань, выйди, - выдохнул русский - Что? - сильнее удивилась та, прямо посмотрела на собеседника, но спорить не стала – поднялась быстренько и шмыгнула за дверь под удивлённым взглядом немца. - Ивушкин, Was bedeutet das? (Что это значит?) - он прищуренно посмотрел на пленного, ритмично стучал по столу пальцами, ожидая ответа, хоть и знал, что не поймёт ничего. Но вместо слов русский поднялся и, обойдя стол, стоял теперь прямо перед Клаусом, опираясь одной рукой об деревянную поверхность, чуть склонил голову набок, рассматривая его острые черты. - Ивушкин, Du bist zu betrunken, - проговорил немец, поднимаясь с места. - Ich denke, unser Der Dialog sollte trotzdem auf morgen verschoben werden. (Ивушкин, вы слишком пьяны. Думаю, наш диалог всё же стоит перенести на завтра). Николай ничерта не понял, только то, что обращаются явно к нему. Ягер сейчас был так близко... Слишком близко. В горле пересохло, и русский опрокинул в себя остатки из снифтера, чтобы хоть как-то орошить создавшуюся пустыню, но один, хоть и большой глоток, не помог. Он потянулся к графину, чтобы плеснуть себе ещё, но на запястье легла чужая рука. Ивушкин поднял глаза и встретился с суровым взглядом немца, который, видимо, не оценил такое поведение в своём кабинете. - Ну и чего ты вечно злишься? - неожиданно спокойно и даже как-то развязно произнёс русский. - Ты такой красивый, ну не хмурься, - положил ладонь на шею Ягера. Его рука была горячей, и Клаус чувствовал как танкист поглаживал волосы на загривке, отчего по телу пробегали мурашки. Пленный не может себя так вести, но сил отстраниться не хватало, а тот будто прощупывал границы: подошёл чуть ближе, рассматривал как-то слишком внимательно (или просто любовался) и улыбался самой дурацкой улыбкой, какая только может существовать. Клаус шумно выдохнул, а хватка на запястье юноши заметно ослабла, и Ивушкин быстро выбрался из цепких пальцев, положив вторую руку на талию. Ягер ошарашенно посмотрел на младшего лейтенанта и на его лице уже не было этой тупой улыбки, оно было спокойным, слегка серьёзным, а в глазах читалось тепло. Мужчина бегал глазами по чужим чертам, искал хотя бы намёк на враждебность и ненависть, и не мог найти. Хотелось взвыть, приезд отца перевернул всё с ног на голову. Ягер уже не мог разобраться в своих чувствах, и это ужасно бесило, а запихнуть всё куда поглубже в душу он уже не мог, не получалось. Где-то глубоко признаться себе уже получилось, но вот принять было сложнее. Он же солдат, он не может любить врага. Он же гражданин Германии, последователь Великого Рейха, он не может любить мужчину.       Видимо, мысли отражались на лице немца, потому что рука Коли скользнула от шеи вверх к щеке, что и вырвало второго из размышлений. Он более осознанно посмотрел на загорелое лицо пленника, тяжело дыша, а и продолжил над чем-то размышлять. К черту. Слабоумие и отвага. Кажется, так говорят? Мужчина сжал руками плечи Николая, на что тот немного скривился: синяки и ссадины отозвались лёгкой болью, но это отошло на второй план, когда в истресканные губы впились тонкие солдата. Назвать поцелуем это было сложно: Клаус просто прижимался к русскому, быстро отстранившись. Ягер отошёл, скорее отскочил от Николая, как ошпарившись, и отвернулся. Младший лейтенант заметил, как краснеют щеки мужчины, как глаза бегают по столу, ища за что зацепиться. Эта картина даже умиляла. Наблюдать за таким Штандартенфюрером было интересно, и Ивушкин не отказывал себе в удовольствии. - Geh weg (уйди), - прошептал немец, прервав установившуюся тишину.       Младший лейтенант, ожидаемо, ничего не понял, на что второй раздражённо поднял взгляд и уже громче повторил: - Geh weg! Jetzt! (Уйди! Сейчас же!) - рявкнул тот. - Und einfach versuchen, jemandem etwas zu sagen. (И только попробуй что-то кому-то рассказать)       В третий раз юноше повторять не пришлось. Удивившись такой перемене настроения, русский быстрым, насколько мог, шагом покинул кабинет, отправившись к себе.