Сон

Тьма давно опустилась на лагерь, часы на стене замолкли, остановив бег времени — теперь Ягеру остаётся лишь догадываться, который сейчас час: одиннадцать, двенадцать? А он всё сидит за столом, не шевелясь, с сомкнутыми руками, не сводя тяжёлого взгляда с этого чёртова графина, будто в нем скрыт ответ на мучающие мысли. Глаза уже слипались, спать хотелось чертовски сильно, а потому мысли путались, превратились в одну бессвязную массу. Клаус устало потянулся к посуде и плеснул себе немного. Коньяк наполнил бокал чуть выше донышка, как и обычно. Под тусклым светом настольной лампы жидкость переливалась желтовато-медовым, поблескивала. Сейчас это вызывало лишь отвращение, и немец, искривив губы в презрительной и какой-то странной ухмылке, поднял снифтер на уровень глаз, рассматривая уже ближе, иногда покручивал коньяк, создавая небольшой водоворот, и всё не решался сделать глоток. Мужчина тяжело опустил руку, и стекло глухо ударилось о деревянный стол. Стало вдруг как-то удушливо-жарко, он расстегнул верхние пару пуговиц и расправил ворот рубашки, что несильно помогло. Горло в момент пересохло, где-то глубоко в глотке застрял ком, который мешал сделать очередной тяжёлый вздох, а потому оставалось лишь откинуться на спинку стула и глубоко дышать через нос, пытаясь успокоить непонятно почему колотящееся сердце. Клаус и представить не мог откуда взялся приступ тревоги, он же один в своём кабинете, из проблем сейчас только треклятый коньяк, а у него внутри буря, как тогда... "Нет. Стоп. Не думай об этом", - приказал внутренний голос, и немец, стремясь заглушить нарастающей гул мыслей, опрокинул в себя коньяк не задумываясь. Он осушил снифтер в два больших глотка, как это делал русский. За первым бокалом пошёл второй, затем третий. Алкоголь ударил в голову, и мужчина, уже изрядно пьяный, поднялся и, убрав скомканную форму в дубовый шкаф, лёг спать. ... Ивушкина, чей сон и так был беспокоен, разбудил хлопок дверью. Он разлепил глаза и сонно посмотрел в сторону шума, пытаясь разлечить фигуру вошедшего. Танкист, шатаясь в разные стороны, подошёл к Николаю и вцепился мёртвой хваткой в волосы на затылке, отчего русский болезненно промычал, сомкнув истресканные губы в тонкую линию, зажмурился, ожидая удара или чего похуже, но того не последовало. Пленный приоткрыл глаза, а прямо напротив, всего в нескольких сантиметрах от лица, был немец. Помутневшие зрачки смотрели прямо в душу, будто выискивая там что-то. Ночи были не самые тёплые, температура не привышала и +10, а этот стоял сейчас перед ним босой, в каких-то лёгких штанах. Брюнет наконец отпустил и выпрямился, глядел свысока на пленного, который рвано выдохнул, освободившись от хватки. Клаус наблюдал за тем всего несколько секунд, а после дёрнул за ворот лагерной рубахи, из-за чего Николай рывком поднялся. Ягер взял его за запястье и потащил на выход, медленно открыл дверь и боязливо, словно зверёк, боявшийся встретить хищника, выглянул наружу, змеей выскользнул из комнаты, затем из барака. Наблюдая за действиями немца, сложно было сказать, что пару минут назад он с трудом держал свою тушу на ногах. Полная луна, сиявшая особенно ярко в последние ночи, освещала дорогу, будто торопя их — её свет начинал меркнуть, скрываясь за дымкой облаков. В волосы и под одежду забирался легкий ветер, колыхал траву. Вскоре Клаус привёл младшего лейтенанта в свой кабинет, и это было ещё страннее. Зачем пьяному штандартенфюреру СС понадобился русский пленник? Николай сначала окинул взглядом комнату, будто та могла измениться со времени его последнего визита, а потом и её хозяина. Тот стоял у своего шкафа и искал что-то на полке, но уже через пару минут немец махнул рукой, что-то буркнул на своём под нос и подошёл к парню, осмотрел его и, вцепившись в края рубашки, дёрнул её наверх. Николай округлил глаза от удивления, а щёки стыдливо порозовели, будто он школьник, а Ягер - симпатичная одноклассница. - Ты что... - но высказать своё недовольство ему не дали: штандартенфюрер, пристально посмотрев в глаза, закрыл рот Ивушкина ладонью. Русский сначала пытался протестовать, но и брюнет не отступал, так что оставалось лишь сдаться и покорно стоять, рассматривая того непонимающим взглядом. А немец молча толкнул его в сторону кровати, и танкисту не оставалось ничего, кроме как послушно последовать немому приказу, после сесть на мягкий матрас. Мужчина подошёл к юноше. Начал молча, практически не моргая, рассматривать, будто только сейчас осознал, что сделал, и думал продолжить ли порыв пьяного безрассудства или оборвать всё сейчас, прогнать Николая и забыть о произошедшем, как о страшном сне. Но стоило штандартенфюреру посмотреть в тёмные, словно верхушки хвойного леса, глаза, как вновь обдало жаром, который заставлял пошатнуться. Клаус нервно сглотнул и пихнул русского в плечи. Легкий толчок, тихое "Liegen" дали понять, чего хочет немецкий офицер. Уже не пытаясь понять старшего, русский сделал требуемое и вновь взглянул на немца, который подошёл к столу и опустошил снифтер. Мужчина медленно поставил бокал на столешницу, после лениво развернулся и, шатаясь и наровясь вот-вот упасть, подошёл к кровати. Николай был не в силах перестать рассматривать Клауса, обводя взглядом острые ключицы и точеные плечи, спортивное, подтянутое тело выделялось среди его коллег, которые успели обзовестись лишним весом; рельефные руки, узкие бедра - всё в немце было идеально. Он словно сошёл с картинки какого-то журнала. Ивушкин шумно выдохнул, прикрыл глаза, чувствовал, как кровь приливает к лицу. Но уже через пару минут тот понял, что мужчина лёг совсем рядом. Русский танкист посмотрел на того, а Клаус, укрыв их, стыдливо обнял пленного, натянул одеяло до носа и закрыл глаза, стараясь быстрее уснуть. Николай пару секунд смотрел на его макушку, а после усмехнулся и, приобняв в ответ, быстро заснул, чувствуя странное спокойствие в объятиях врага. Клаус сонно разлепил глаза. Голова гудела, а во рту ощущение, будто сама пустыня Сахара переместилась туда. Он недовольно поморщился, повернулся на другой бок и только сейчас ощутил чьё-то ровное дыхание, чужую руку на своём теле. Мужчина распахнул глаза и посмотрел на умиротворенное лицо лежащего рядом русского. Загорелая кожа, острые черты, чуть припухшие пыльно-розовые губы - чертовски влекли и... Нет. Это неправильно. Он резко поднялся, боясь поддаться соблазну. Мужчина прошел в небольшую комнату, которая служила ванной, и открыл кран. Вода была холодно и не самой чистой, но в условиях войны и это - счастье. Германец умылся, прохлада помогала взбодриться, и наконец полностью оставить сладкое царство Морфея, и вернуться в удручающую реальность. Закончив все утренние ритуалы, старший вышел из комнатки и взглянул на кровать, где всё ещё лежал русский и сладко спал. Брюнет, стараясь не смотреть в его сторону, подошёл к шкафу и достал оттуда форму. Рубашка никуда не годилась, повезло, что осталась запасная. Мужчина оделся и, убрав мелкий мусор с формы, подошёл к столу. Стопка бумаг лежала тут ещё со вчерашнего утра и мозолила глаз, потому Ягер сел и взял первый лист. Подперев голову, он бегал глазами по строкам, после вчерашнего уловить суть прочитанного было сложно, да и Клаус не стремился: все его мысли были лишь о Ивушкине. Почему? Ну вот почему он его вчера притащил и... Стоп. А что было дальше? Клаус выпрямился, стукнув ладонью по столу, и шокированно взглянул на танкиста. "А что если?.." - мысли заставили стыдливо вспыхнуть. Штандартенфюрер закрыл лицо руками, кусая губы. Такого сильного желания спрятаться мужчина не испытывал никогда. "Неужели я с ним? - старший аккуратно, скорее боязливо взглянул на пленного. - Нет. Не может быть. Не может же... Правда?" Брюнет встал и тихо, практически не опускаясь на пятку, подошёл к кровати, долго внимательно рассматривал русского, будто мог найти ответ на свой вопрос. Но спокойные черты умиротворенно спящего Николая упрямо молчали, что не могло не злить. Ягер никогда не любил неопределённость, быть не в курсе чего-то. А тут он не знает о таком. Мужчина глубоко вздохнул, тихо выдохнул и всё так же бесшумно прошёл к окну, где долго стоял, оперевшись о подоконник. Погода вновь была пасмурной, где-то отдалённо слышались раскаты грома. Серое небо делало пейзаж лагеря ещё более унылым, хотя, казалось бы, куда сильнее? Вскоре на окне начали появляться мелкие капли, а макушки стоящих вдалеке деревьев чуть сгибаться от холодного ветра. Ягер барабанил пальцами по подоконнику в такт стучащему о стекло дождю. Клаус чуть сгорбился, а тело само по себе напряглось, что было можно заметить даже под плотной тканью кителя. Ивушкин проснулся от шума за окном: всё же война дала свои плоды, и, если раньше Николай был способен уснуть хоть стоя, хоть сидя, сейчас разбудить его может любой неосторожный звук. Русский разлепил глаза и уставился в потолок, вставать не хотелось от слова совсем, ведь не каждый день теперь удаётся поспать на хорошей кровати, а не на нарах с каким-то жалким подобием тюфяка. Пленный аккуратно провел рукой рядом с собой, после повернул голову и, не увидев никого рядом, начал осматривать кабинет. Тёмная фигура немца быстро привлекла внимание, и Николай попытался понять, какие эмоции сейчас испытывает штандартенфюрер. За время проведённое в плену русский был вынужден научиться быстро определять, что чувствует человек - необходимость для выживания рядом с этими. И по всему виду Ягера было несложно определить, что его голову занимают не самые радостные мысли. Николай тихо выдохнул и сел на край кровати, стараясь шумом привлечь внимание, что удалось: немец, услышав шорох, резко повернулся к нему, будто не ожидал увидеть кого-то ещё в кабинете. Он полностью разворачивается к Николаю, за секунду приняв своё обычно-нейтральное выражение лица, и медленно идёт к столу. Четкий стук солдатских сапог заставил Ивушкина напрячься и приподнять взгляд, выглядывая ноги немца, но, поняв, что тот направляется отнюдь не к нему, вновь расслабляется, его плечи опускаются, а русский тихо и облегченно выдыхает. Одевшись, пленный встаёт и осторожно, будто боясь навредить, поглядывает в сторону штандартенфюрера. Он стоит спиной к гостю, перебирает какие-то бумаги на столе и непонятно, делает ли он это просто так или действительно занят. Младший лейтенант смотрит в окно и морщится, понимая, что в ангаре после грозы снова будет парилка, после снова смотрит на спину немца и выдахает, кашляет в кулак, надеясь тем самым привлечь внимание. Ягер дёргается, как от удара, и поворачивает голову в сторону русского, смотрит на того не моргая. - Кхм... Я это... - заминается Николай. - Пойду? Мужчина собирает брови на переносице, чуть прищуривается, и через пару минут, видимо, когда до него дошёл смысл короткой фразы, кивает. Ивушкин, не желая торчать здесь дольше, быстро ковыляет к двери. Когда та за ним закрывается, русский тяжело вздыхает и смотрит в небо, пока холодные капли размазывают грязь по загорелому лицо. Мысли метаются ураганом, и от их обилия у пленного начинает болеть голова. Где-то вдалике слышатся крики и лай собак - звуки, которые всегда сопровождают пробуждение лагеря. Очередной тяжёлый вздох, и молодой танкист выходит из-под небольшого навеса, направляясь обратно к товарищам.