Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Дорогой, близится конец недели. Это значит, что крайний срок приближается; это значит, все вот-вот рухнет. И пока я наблюдаю, как все катится по накатанной, мой ужас нарастает, и я пытаюсь понять, как возможно испытывать такую боль, когда на мне нет ни синяков, ни крови — никаких видимых повреждений — и все же я чувствую, будто разваливаюсь изнутри. Если честно, мне кажется, именно так и ощущается окончательная потеря контроля. Это как собрать все, что для тебя важно, в охапку, а затем броситься с чего-то высокого, потому что, оказавшись в воздухе, остается лишь подчиниться свободному падению и принять неизбежность стремительного снижения, смирившись с потерей самого себя. Ожидание — самое тяжелое — те последние секунды, когда ты и все, что имеет значение, стоите на краю пропасти — но как только решение принято, это должно принести определенное чувство покоя. По крайней мере… я предполагаю, что в теории все должно работать именно так. Только у меня с этим проблемы на практике, потому что я знаю, что еще не готов просто отпустить и принять неизбежное. Я жду, понимаешь. Жду, когда моя жизнь, превратившаяся в катастрофу, снова каким-то чудесным образом станет хоть сколько-то выносимой — и осмысленной, и принадлежащей лишь мне самому — потому что, даже будучи клубком сплошных катастроф, жизнь — единственное, что у меня есть, и она все еще ценна для меня. Я хочу защитить и сохранить ее. Но не пойми меня превратно — я знаю, что не обязан. Я знаю, что мне позволено сдаться. Я знаю, что мне позволено подумать: «такое будущее с Эндрю неизбежно, так что, может, стоит перестать сопротивляться и принять его». Но я не могу. Хочешь знать, что еще я, кажется, не могу принять? Это ты, конечно. Всегда ты. Потому что я, кажется, не могу отпустить и тебя, хотя знаю, что должен. Мне не положено скучать по тебе так сильно, да? Мне не положено так переживать. Мне не положено делать тебя своим приоритетом, когда я сам всегда был лишь альтернативой для тебя. Боже, это все так странно — во многих отношениях я ведь почти и не знаю тебя. Даже писать тебе вот так — писать что-то, что ты никогда не сможешь прочитать — не имеет смысла. Но ничто из этого не меняет факта, что ты не был просто музой, или осознанием, или мимолетной мыслью, или идеей, или вдохновением; ты был всем — и я теперь знаю: если бы кто-то и мог меня спасти, этим человеком был бы ты. На самом деле именно потому, что ты значил для меня так много, я не мог этого осознать или выразить, и теперь, наверное, у меня никогда не будет возможности дать тебе это понять. Так какой смысл отрицать? Никакого, абсолютно никакого. Совесть и рациональное мышление пытаются убедить меня поверить в то, что мой разум, сердце, тело и душа знают как безнадежную, беспомощную ложь. То, что я чувствую к тебе, что о тебе думаю — оно не исчезнет. Не умрет. Никуда не пропадет. Я могу избивать, топтать и пинать эти чувства и мысли сколько угодно, но они лишь хромают, уходя в тень, восстанавливаются, а затем возвращаются вдвое сильнее и разрушают меня. Двойные требования — цепляться и отпускать… не знаю, что сложнее. Я даже видел тебя прошлой ночью во сне. На самом деле ты снился мне настолько ярко, что все это больше походило на грезы, и это был именно такой сон, который, я знаю, будет сниться мне всю оставшуюся жизнь: сон, в котором ты все еще здесь и говоришь со мной, в котором твой взгляд встречается с моим, в котором ты прикасаешься ко мне… вплоть до момента, когда я просыпаюсь холодным, испуганным и одиноким, вынужденный смириться с потерей и отпустить тебя, отпускать снова и снова. Полагаю, это значит, что у меня никогда не будет шанса перестать скучать по тебе, потому что я никогда не перестану нуждаться в тебе — ты будешь уходить от меня опять и опять каждое утро каждого дня, пока я жив. И я даже не жалуюсь. Это неизбежно, думаю; так уж сложилось. Потеря и тоска… одно не приходит без другого. В иные моменты я представляю, как мы случайно встретимся спустя несколько лет. К тому времени меня уже заставят бросить работу, так что это случится в театре или ресторане, где-то там. В каком-нибудь роскошном и безликом месте. Ты будешь с Аланой и счастлив, а я — с Эндрю и несчастен. Наши взгляды встретятся через весь зал, и мы подумаем: «ах да, мы когда-то знали друг друга, мы прикасались друг к другу; однажды мы почти поцеловались. Всего один раз. Это было давно, но однажды это случилось». Затем, возможно, мы обменяемся ничего не значащими любезностями, и мне придется представить тебя Эндрю, ты окинешь его взглядом и подаришь тот едва уловимый полунамек на улыбку, как ты всегда и делаешь. А потом мы разойдемся по разные стороны, и я не буду иметь ни малейшего понятия, что творится у тебя в голове, но в глубине души, знаю, я точно подумал: «все не должно было так закончиться». Потому что это никогда не было моим сценарием: другие люди, вроде Аланы и Эндрю, не должны были иметь значения, ведь мы с тобой всегда должны были быть важнее. Выше остальных. Вдвоем против всего мира. И хотя миры, в которых мы жили, были разными, они почему-то никогда не отдалялись по-настоящему. В конце концов, мы видели одно небо, одни и те же звезды. Правда ведь? Ты знаешь, что правда. Некоторые из наших звезд были общими. В другие моменты я думаю о глупых мелочах: как я иногда огрызался на тебя, как говорил, что ты невыносим. В те моменты я действительно так считал: твой голос, твои неумолимые высказывания… будто изысканные орудия пытки. Но понимаешь, я наконец осознал, что ничто не звучало так завораживающе, как твои слова, обращенные ко мне, — и ничто не кажется таким опустошающим, как тишина, оставшаяся после тебя теперь, когда тебя нет рядом. Скучать по тебе — больно. Нелепо говорить, что у меня разбито сердце, ведь мы не были любовниками и не были влюблены. Вообще-то, когда я швырнул тот фарфор о стену, мне подумалось, что это и есть звук разбивающегося сердца — но на самом деле нет. Это совсем не те трещины, не то разрушение. Речь не о театральных жестах в темных комнатах или звоне разбитых чашек, а скорее о тихом осознании, что нечто незаменимое утрачено навсегда. Интересно, что бы ты сказал, признайся я вдруг, что мое сердце разбито? Ты бы наверняка спросил, разлетелось ли оно на осколки, и я бы ответил да. Ты бы задумался: чужая боль всегда тебя интересовала. Возможно, сказал бы: «в таком случае преврати его в искусство, Уилл. Собери мозаику или создай живую картину — собери что-то поразительное из осколков». А может, и не сказал бы? Может, промолчал бы вовсе. Дело в том, что мне кажется, будто той ночью ты ушел, забрав саму мою суть в своих ладонях: разум, сердце, дух и душу, все еще сочащиеся и забрызганные кровью, — и мне даже все равно, я не хочу их обратно. Ты мог бы содрать с меня кожу, если бы захотел. Мог бы обнажить меня до костей и исчезнуть, сжимая в руках лоскуты моей плоти — и мне бы все равно было наплевать. И причина в том, что мое истинное «я» — не то, во что я верил, и даже не то, чем хотел бы быть, а то, что я всю жизнь пытался скрыть от самого себя и спрятать от всего мира. Меня постоянно окружали люди, поощрявшие меня за притворство тем, кем я не являюсь, и я слепо делал то, чего они от меня ожидали. Фактически я прожил всю жизнь как собственность других людей: я всегда был чьим-то ожиданием, чьей-то проблемой, чьим-то проектом — но никогда просто собой. Единственный раз, когда я подумал, что это возможно, был момент, проведенный рядом с тобой. Вот почему я буду скучать по тебе. Вот почему, кого бы я ни встретил в будущем и сколь бы сильно они меня ни вдохновляли — никто никогда не сможет занять твое место. Дорогой, ты был таким прекрасным воплощением хаоса… Я не могу заставить себя сожалеть о тебе. На самом деле я не жалею ни о чем, и если бы мне выпал еще один шанс — я все равно выбрал бы тебя. Всегда. Сколько бы жизней, сколько бы воплощений, сколько бы версий нас самих ни существовало, сколько бы людей ни предостерегало меня и сколько бы раз я ни говорил себе «нет» — ничто не имело бы значения. Потому что в конце всего — в самом финале — я все равно нашел бы тебя и все равно захотел бы тебя.

* * *

              — Что случилось с Уиллом? — спрашивает Прайс несколькими днями позже, пока они с Зеллером перебирают образцы тканей в лаборатории. — Он ведет себя немного странновато. — Уилл всегда немного странноватый. — Тогда больше чем немного, — Прайс делает паузу и прищуривается в Зеллера поверх защитных очков с обвиняющим видом. — Очень странно. — Это ты странный. Почему ты упорно носишь эти штуки постоянно? Ты в них похож на гигантскую муху. — Musca domestica, — с легким оттенком самодовольства произносит Прайс. — Да, как я и сказал: гигантская муха. И честно, я не знаю, что с Уиллом. Сколько раз ни спроси, он все твердит, что в порядке. — Это ничего не значит, — твердо отвечает Прайс. — Он всегда говорит, что все в порядке. — Ну, что бы это ни было, это не повлияло на его работу, — говорит Зеллер, начиная раскладывать лотки с образцами для Прайса без лишних просьб. — Ты слышал, как он связал первую жертву Скульптора с делом Ричарда Блэка? Ну знаешь — Убийца-Немезида. Первого и шестого уже с ним связали, и я готов поспорить, он найдет связь с остальными четырьмя жертвами. — Повторяю снова: это ничего не значит, — говорит Прайс. Он хмурится еще сильнее, затем для пущего эффекта начинает размахивать пипеткой перед Зеллером, словно палкой перед собакой. — Уилл всегда хорошо работает, он всегда странноватый, и он всегда говорит, что все в порядке. Фактически это идеальный хет-трик в его случае, и это не отменяет того факта, что с ним явно что-то не так. — Тихо, он идет, — вполголоса бросает Зеллер. Когда Уилл открывает дверь, он откашливается, затем хватает лежащий рядом пакет с мазками и размахивает им перед Прайсом. — Что думаешь? — громко спрашивает он. — Серологию для всех образцов? — Да, давай для всех, — так же громко отвечает Прайс. — О, привет, Уилл, я тебя не заметил. Уилл кивает в знак приветствия, но не утруждает себя дальнейшими ответами, предпочитая сесть за один из ближайших столов и начать яростно строчить в журнал учета. — Полагаю, тебя стоит поздравить, — не сдается Прайс. — Что это за слухи там гуляют, я слышал, ты связал первую жертву Скульптора с убийствами Немезиды? — Да бога ради, — взрывается Уилл, швыряя ручку с резким щелчком. — Почему все настаивают на этом прозвище? — Прайс поднимает брови, и Уилл на мгновение выглядит несчастно, прежде чем снова опустить голову и уставиться в стол. — Прости, — тише говорит он. — Просто забей на меня, я не хотел огрызаться. — Никаких проблем, — доброжелательно отвечает Прайс. Поймав взгляд Зеллера, он беззвучно шевелит губами: «что я тебе говорил?» — Это проблема, — тем же напряженным голосом отвечает Уилл. — Я не должен был так с тобой разговаривать. Просто Ричард Блэк был высокомерным утырком, и я знаю, как ему бы понравилось, что его запомнили как «Немезиду». Использование его настоящего имени кажется мне способом лишить его этого удовольствия. — Тоже верно, — бодро соглашается Прайс. — Эти драматичные прозвища всегда придают им ауру власти и мистики, которую они совершенно не заслуживают. — В любом случае, ты правильно слышал, — добавляет Уилл. Снова взяв ручку, он начинает вертеть ее между пальцами, хотя по-прежнему не поднимает глаз от стола. — Первая жертва Скульптора была старшей присяжной на процессе Блэка. Прайс тихо свистит: — Так это правда. Между Скульптором и Нем… то есть Ричардом Блэком реально есть связь. — Да, — невесело отвечает Уилл. — Все определенно начинает выглядеть именно так. Если только это не какое-то невероятное совпадение; придется еще посмотреть, что выйдет с остальными четырьмя. — Боже, ты ведь составлял профиль, который помог поймать Блэка, верно? — спрашивает Зеллер. Прайс хмуро смотрит на него, и он поспешно добавляет: — Не то чтобы Скульптор был настолько глуп, чтобы охотиться на агента ФБР. — Конечно нет, — соглашается Прайс, так энергично кивая, что очки слетают у него с носа. — Да и вообще, — успокаивающе добавляет Зеллер, — он нацелен только на омег. — Ага, — говорит Уилл, продолжая пристально смотреть на стол. — Я знаю. — Хотя ты говорил, что первая жертва была старшей присяжной? Я бы не подумал, что омегам разрешено работать в суде? Или по крайней мере им было бы сложнее получить должность. — Тогда, полагаю, она солгала, — бесстрастно отвечает Уилл. — Люди лгут о том, что они омеги. — Так в чем же тогда цель Скульптора? Омеги или люди, связанные с осуждением Ричарда Блэка? Всех их находили локально, в конце концов. Я думал, дело Ричарда Блэка было на юге? — Я не знаю, — раздраженно говорит Уилл. — Я что, ясновидящий? Воцаряется неловкая пауза. — Может, его цель и те, и другие? — осторожно предлагает Зеллер. — Может быть. А может — ни те, ни другие. Почему вы все ждете, что у меня о Ричарде Блэке написана целая глава и блядская поэма? — на этот раз брови поднимает уже Зеллер, и Уилл снимает очки, проводя рукой по лицу. — Как я уже сказал, — добавляет он, — «простите» и «забейте на меня». Умножьте слова на десять. — Все нормально, Уилл, — доброжелательно говорит Зеллер. — Ничего страшного. Уилл молча кивает, затем снова надевает очки и наконец поднимает голову. — Слушайте, я, наверное, пойду, — произносит он напряженным голосом. — Возможно… не знаю. Наверное, сегодня поработаю из дома. — Отличная идея, — сердечно отвечает Прайс. — Вообще, почему бы не взять выходной на остаток дня? Учитывая, что все расследование держится на твоих выводах, ты более чем заслужил отдых. — Да. Возможно, так и сделаю. — И позвони кому-нибудь из нас, если что-то понадобится. — Спасибо, — говорит Уилл. Он отодвигает стул, встает и начинает методично, с преувеличенной осторожностью собирать пальто и портфель, будто эта задача требует предельной концентрации. Зеллер и Прайс вновь обмениваются обеспокоенными взглядами, но тут же выравнивают выражения лиц, когда Уилл поворачивается к ним. — Кстати, чуть не забыл, — добавляет Прайс. — Ганнибал тебя ищет. Уилл слегка напрягается: — Да? — Да, он заходил примерно полчаса назад. Наверное, сейчас сидит в кабинете Джека, если хочешь застать его перед уходом? — Конечно, — рассеянно отвечает Уилл. — Так и сделаю. — И береги себя, хорошо? — Всегда берег, — тем же ровным тоном отвечает Уилл. Затем он выходит из лаборатории, быстро оглядывает коридор, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, и резко поворачивает налево вместо привычного направо, чтобы избежать малейшей возможности оказаться возле кабинета Джека. Подобная тактика, конечно, выглядит довольно трусливо, но, учитывая его полное отсутствие настроения для неловких объяснений с Ганнибалом, он не может заставить себя переживать по этому поводу. Он уже мысленно поздравляет себя с тем, что удачно увильнул от пули, как вдруг, повернув за угол, буквально сталкивается с Сименсом. — Уилл! — восклицает Сименс. — Осторожнее, дружище, я чуть не сбил тебя с ног, — он протягивает руку, кладет ладонь на плечо Уилла, чтобы удержать его, и оставляет ее там на долю секунды дольше, чем необходимо, прежде чем наконец убрать. — Хотя это удачное совпадение, потому что я тебя повсюду искал. Хотел спросить, не мог бы ты… Начальный гамбит кажется вполне безобидным, но Уилл уже начинает заметно раздражаться, и его явная враждебность заставляет Сименса замереть на несколько секунд, прежде чем он окончательно замолкает. Уилл, в свою очередь, понимает, что ведет себя неразумно, но не может противостоять желанию продолжить так себя вести, ведь усилия, необходимые, чтобы остановиться, кажутся куда более обременительными. Просто один только вид сияющего лица Сименса, радостного и беспечного, как у довольного поросенка, болезненно напоминает ему, что его первоначальная симпатия к этому человеку основывалась лишь на том, как безнадежная тоска Сименса отражала его собственные двойственные чувства к Ганнибалу. Осознание того, что он так долго позволял навязываться себе — и по такой жалкой причине — теперь кажется унизительным, и это возмущение заставляет Уилла говорить куда резче, чем он изначально планировал. — Послушай, — резко бросает он в наступившую неловкую тишину, — ты ведешь себя крайне неуместно. Отстань. Я не собираюсь с тобой встречаться, и тебе пора это понять. Сименс смущенно откашливается и переминается с ноги на ногу, прежде чем собраться с духом и бросить Уиллу явно недовольный взгляд. — Вообще-то, — говорит он, — я и не собирался просить. — Хорошо, — отвечает Уилл, отказываясь чувствовать себя виноватым. Сименс повторяет свою прежнюю комбинацию жестов (покашливание-переминание-нахмуривание), и Уилл наблюдает за его действиями с каким-то ну просто жутким очарованием, борясь с непреодолимым желанием швырнуть портфель прямо в эту блестящую розовую морду. — Если позволишь так выразиться, — добавляет Сименс с необычной горячностью, — я думаю, тебе нужно немного успокоиться; нужно поостыть, Уилл. Я уже извинился за свое поведение. Признаю, что неправильно понял ситуацию, но я никогда не хотел тебя обижать. И с тех пор к тебе не приближался. — Чего ты тогда околачиваешься возле лаборатории? — требует Уилл. Раздражение заставляет его защищаться, хотя он и чувствует себя виноватым из-за того, какое удовольствие ему доставляет эта враждебность. — Вы со Скиннером? Вы постоянно там третесь, и ни у кого из вас нет на это веских причин. — Скиннер ждет отчеты от доктора Прайса, — говорит Сименс, чье обычно розовое лицо приобретает неприятный пятнисто-красный оттенок, напоминающий кусок рубленого мяса. — А я хотел рассказать тебе о том частном детективе. Ну, сам знаешь, о том, который за тобой следил. — Конечно я знаю, — рявкает Уилл. — Что насчет него? — Я на него пожаловался, — с ноткой торжества говорит Сименс. — За проникновение на территорию ФБР под ложным предлогом. Я хотел оказать тебе услугу. Думал, ты обрадуешься. — Когда? — обвиняюще спрашивает Уилл. — Когда ты пожаловался? — Вчера. — Вчера? Ты разве не знаешь, что он мертв? — Мертв? Частный детектив? — Да. Мертв. — Мертв? — повторяет Сименс с таким непониманием в голосе, что Уиллу приходится сдерживать желание закричать: «да! Мертв, нахуй!» — возможно, сопроводив это списком эвфемизмов из Монти Пайтон для наглядности (он больше не существует, отошел в мир иной, испустил дух и отправился к своему создателю, лишенный жизни он покоится с миром, больше не жилец…). — Что ж, неожиданно, — наконец говорит Сименс, и его губы от удивления округляются в маленькую «о». — Мне с трудом верится, что он… — Мертв, — злорадно говорит Уилл. — Да. Скончался. Издох. Это произошло несколько дней назад — его убили. — Убили, — повторяет Сименс. В этот момент Уилл принимает стратегическое решение, что не вынесет ближайшие несколько минут, повторяя вариации: «убит. Убит? Да! Сука, убит!» — по кругу до бесконечности, поэтому даже не утруждает себя ответом и вместо этого сухо объявляет о своем намерении уйти. Сименс несколько раз моргает в немом возмущении, Уилл внутренне рычит, затем неохотно выдавливает: — Спасибо, что попытался помочь. Сименс презрительно фыркает в ответ — в этот момент Уиллу хочется добавить: «шучу! Засунь свою помощь себе в жопу» — затем бросает на Уилла хитрый взгляд из-под светлых ресниц. — Убит, — тихо повторяет он. — Не повезло ему; хотя, по-моему, ты теперь можешь выдохнуть. — Вряд ли, — рявкает Уилл, тут же возмущаясь намеком. — В конце концов, человек погиб. В любом случае, я говорил с ним, пока он был здесь. Ничего серьезного. Сименс недоверчиво поднимает брови, что вдохновляет Уилла вызывающе добавить: — Вообще-то, оказалось, он перепутал человека. Не то чтобы это хоть отдаленно напоминало правду; и даже пока говорит, Уилл с неприятным осознанием понимает, как его охватывает скрытая, инстинктивная потребность оправдываться. Хотя, конечно, это абсурд — в этом нет нужды (никакой нужды), потому что никто никогда не предположит, что он имел какое-то отношение к убийству детектива. Никто не подумает так, даже Скиннер. Объяснение Эндрю — самое вероятное в конце концов: частный детектив — грязная, ненадежная работенка, и этот человек явно ввязался во что-то более угрожающее и сложное, чем смог потянуть. Тем не менее, Уилл определенно не хочет больше иметь дело с тошнотворно намекающим выражением лица Сименса, поэтому он резко поворачивается к нему спиной без дальнейших попыток объяснений и направляется к выходу — настолько погруженный в мрачные мысли, что не замечает, как его зовут через холл. Останавливаясь у двери, чтобы завязать шарф, он вздрагивает от неожиданного прикосновения руки к его плечу. — Ради всего святого, — взрывается Уилл, едва придя в себя. — Ты меня напугал. Что с тобой? Зачем ты постоянно так делаешь? — Приношу извинения, — отвечает Ганнибал. — Но ты, кажется, меня не услышал. — Уилл угрюмо хмурится в ответ, а Ганнибал слегка приподнимает брови, прежде чем убрать руку. — Я надеялся поговорить с тобой. — Разговор не может подождать? Я уже ухожу. — Полагаю, может подождать без труда; мне лишь хотелось узнать, как ты. Тебя было крайне тяжело выловить последние несколько дней. — Уилл открывает рот, чтобы ответить, но Ганнибал добавляет: — И, пожалуйста, не говори мне, что все в порядке. — Тогда зачем вообще спрашивать, если не хочешь слышать ответ? Ганнибал медленно скользит взглядом по лицу Уилла несколько секунд, а затем вместо ответа спрашивает: — Ты избегал меня? — Нет, — рявкает Уилл, внутренне поражаясь уровню его самоуверенности, позволяющему задать такой вопрос без малейших признаков желания защититься или беспокойства о возможности нелестного ответа. — Я просто был занят, вот и все. — Тогда я не стану задерживать тебя дольше необходимого, — так же спокойно отвечает Ганнибал. — Позволь мне проводить тебя до машины; разве это не более рациональное использование твоего времени? Мы сможем поговорить по пути. Еще несколько дней назад Уилл обрадовался бы такому предложению, но сейчас эти несколько дней кажутся целой жизнью, и он чувствует, как слегка бледнеет при этой мысли. Частично этот дискомфорт вызван тем, что время с Ганнибалом грозит вытащить наружу грусть и сожаление, с которыми он сейчас не в настроении разбираться, — но еще больше его беспокоит куда более насущная проблема: высокая вероятность, что Эндрю караулит его на парковке, затаившись в этой своей тачке с водителем, как тучный хищный паук, ровно как он делал каждый день с момента той первой стычки. Пока что он не предпринимал попыток установить контакт, хотя Уилл понимает, что контакт — не цель, а единственная задача всего этого караула — запугивание и контроль. Не раз Уиллу приходилось сдерживать желание показать средние пальцы, проходя мимо тонированных окон — и он бы показал, если бы не осознание, как эта бессмысленная выходка заставит Эндрю презрительно усмехнуться, прежде чем обменяться снисходительными замечаниями с водителем о том, какими невероятно капризными и инфантильными бывают омеги вообще и Уилл в частности. Тем не менее, одно дело — встретиться с Эндрю один на один, и совсем другое — пройти мимо его машины в компании другого альфы. Возможно, такие опасения излишни — вряд ли Ганнибалу требуется защита Уилла — но угроза Эндрю подать в суд и заявить права на него все еще свежа в памяти, и мысль о том, что Ганнибала втянут в нечто подобное, просто невыносима. — Уилл? — терпеливо спрашивает Ганнибал. — В чем дело? — Ни в чем. Вообще. — Тогда почему ты все еще стоишь на месте? Я думал, ты хотел уйти. — Хочу, да, — чуть беспомощно говорит Уилл. — Просто… подожди секунду, хорошо? — Ганнибал поднимает брови, а Уилл ныряет в сторону, за угол, чтобы быстро осмотреть парковку, — и к своему огромному облегчению не обнаруживает и следа огромного черного Мерседеса Эндрю. — Ладно, — добавляет он более спокойным тоном. — Извини за это. Я как-нибудь в другой раз объясню. Ганнибал невозмутимо кивает, словно Уилл очаровательно эксцентричный, а не настороженный и параноидальный, затем придерживает дверь и выходит следом. На улице ужасно холодно, и Уилл едва заметно ежится, плотнее заматывая шарф, прежде чем пытается придумать что-то, что отвлечет от неизбежных расспросов Ганнибала о том, что, блять, с ним творится. Хотя уже сам факт, что ему приходится напрягаться, удручает, ведь Ганнибал один из немногих, с кем он редко не находил слов. Теперь это все скорее напоминает общение с незнакомцем — только хуже, потому что будь Ганнибал в самом деле незнакомцем, оставалась бы возможность узнать его, тогда как теперь они обречены быть навсегда разлученными. — Уилл… — начинает Ганнибал. — Как там у Аланы дела? — в отчаянии перебивает Уилл. Вопрос, если честно, скорее мазохистский — Уилл знает, что ответ причинит боль, но так он скажет хоть что-то. К тому же, после всего, что было между ними, он чувствует, что обязан поддержать начинающиеся отношения Ганнибала и поинтересоваться ими, а не выказывать горечь и обиду. Ганнибал на мгновение выглядит удивленным, что подтверждает догадку Уилла: Ганнибал не планировал, чтобы он узнал так скоро. — Насколько мне известно, дела у нее идут прекрасно, — отвечает он. — Хотя я не самый надежный источник информации — мы видимся крайне редко. Уиллу хочется крикнуть, что не нужно ему обо всем лгать, но он сдерживается, понимая, что позже будет мучиться стыдом и угрызениями совести за столь мелочную и злобную выходку. — Надеюсь, у нее все замечательно, — как можно бодрее отвечает он. — При всем уважении к Алане Блум, — произносит Ганнибал с легким оттенком нетерпения, — она не причина, по которой я хотел поговорить с тобой. В данный момент меня гораздо больше интересует твое благополучие, нежели ее. — О, — удивленно говорит Уилл. — Правда? — Именно так. — Ну… — осторожно отвечает Уилл. — Полагаю, бывало и лучше. — Да, несомненно. Думаю, это очевидно. — Прости, что не отвечал на твои звонки, — добавляет Уилл, ловко уходя от первоначального вопроса и пытаясь подавить вспышку ревности при мысли о том, чем, скорее всего, сопровождаются эти «крайне редкие» встречи Ганнибала с Аланой. — Наверное, это было довольно грубо с моей стороны. — Все хорошо, Уилл. Я здесь не для того, чтобы читать тебе лекции о социальном этикете; я хочу знать, что происходит. — Ничего, — говорит Уилл, внезапно устав от всего этого и с неприятной ясностью осознавая, что его хрупкое терпение вот-вот готово лопнуть. — Я не хочу об этом говорить. — Очевидно; это не меняет того факта, что я хочу это услышать. — Боже, да оставь ты это, ну неужели нельзя? Я сказал нет. У тебя вообще есть какие-то границы? — Границы? — вежливо переспрашивает Ганнибал тоном, который так и хочется прочитать как «границы, говоришь? Как забавно — конечно же, нет». — Да, границы, — огрызается Уилл. — Напомни-ка, сколько языков ты знаешь? Как так вышло, что ни на одном из них ты так и не научился говорить «не должен лезть не в свое дело»? Ганнибал вообще не реагирует на это, что мгновенно заставляет Уилла заподозрить, что он зашел слишком далеко, и Ганнибал наконец-то потеряет терпение — а значит, потеряет интерес и уйдет. Он настолько уверен, что это произойдет, что уже заранее ощущает волну сожаления от того, что вновь сумел оттолкнуть человека, к которому втайне больше всего стремится быть ближе; и потому совершенно не готов к тому, что Ганнибал остановится и вместо этого возьмет его за плечи обеими руками, мягко, но твердо удерживая на месте и словно не замечая, как Уилл на него смотрит. Внезапность этого действия дезориентирует, и Уилл на несколько секунд замирает, борясь с искушением просто прижаться к груди Ганнибала, пока реальность не возвращается, и он не делает попытку вырваться. Хватка Ганнибала пугающе сильна — почти до страшного — и Уилла с мрачным предчувствием осеняет, что день вот-вот достигнет новой вершины Эпической Говености, благодаря драке с собственным психиатром посреди парковки ФБР. — Отстань от меня, — говорит он, и это звучит почти как рык. — Какого хера ты творишь? Ганнибал слегка ослабляет хватку, но не отпускает, вместо этого меняя положение, чтобы правой рукой погладить Уилла по спине, а левой продолжать держать его за плечо. Уилл, в свою очередь, раздраженно шипит и снова пытается оттолкнуть его, охваченный все более сильным желанием спровоцировать Ганнибала на потерю самообладания и тем самым ускорить неизбежное — его отказ от Уилла и уход. Однако Ганнибал не подает ни малейшего признака, что собирается делать что-то из этого, и лишь продолжает гладить его по спине в том же успокаивающем ритме, пока Уилл наконец не устает от попыток вырваться и не замирает, податливый и неподвижный. — Хороший мальчик, — мягко говорит Ганнибал, — ты же знаешь, что я тебя не отпущу. — Уилл лишь качает головой, даже не понимая, с чем именно он должен согласиться, и Ганнибал добавляет необычно нежным голосом: — Ты совсем не в порядке, правда? Несколько секунд они молча смотрят друг на друга, пока Уилл не делает глубокий вдох, чувствуя, как его решимость наконец начинает рушиться. — Нет, — говорит он, и кажется невероятно ироничным, что после всего, через что он прошел, именно эта демонстрация доброты становится последней каплей. Раздражение или досада вызвали бы в нем ответный прилив упрямства, или гордости, или даже злости; но что бы это ни было, это лишь укрепило бы его решимость скрыть, насколько разбито он себя чувствует. Но это… Уилл, к своему полному ужасу, ощущает, как его плечи начинают дрожать, а лицо искажается в явно зловещей манере — и вот же злоеблядский, сука, уебанский пиздец. Ганнибал, со всей его щепетильностью и сдержанностью, кажется Уиллу именно тем типом людей, кто считает проявление чувств чем-то смутно отвращающим. Даже почти вульгарным, как будто только самые слабовольные и эмоционально несдержанные осмелятся выставлять напоказ свои неряшливые — вот эти вот с глазами на мокром месте и подрагивающей челюстью — чувства за пределами собственных четырех стен. Поэтому он ждет, что Ганнибал отреагирует на его явную боль чем-то вроде отвращения или, возможно, холодной клинической отстраненностью ученого, рассматривающего клетку с крысами… или вообще чем угодно, только не тем, что происходит на самом деле: Ганнибал мягко притягивает его к своей груди (хотя «притягивает» — не совсем подходящее слово; скорее как будто подводит), одной рукой придерживает его голову, а другой гладит по лопаткам. — Ох, Уилл, — тихо говорит Ганнибал. — Нет, все нормально, все в порядке, — бубнит Уилл ему прямо в грудь. — Я… — В порядке. Да, конечно же. Уилл смеется над этим, затем замолкает на несколько секунд, прежде чем с мучительным осознанием понимает, что вцепился в пальто Ганнибала, словно прилипчивый пятилетка (господи), слегка краснеет и засовывает руки в карманы. Коктейль из шока и стеснения, впрочем, помогает ему прийти в себя гораздо быстрее, чем ожидалось; но тем не менее он не отстраняется сразу, задерживаясь еще на несколько секунд, вдыхая аромат бергамота и кедра и стараясь не слишком явно упиваться комфортом оттого, что его держат и не отпускают. — Если ты не скажешь мне, — продолжает теперь Ганнибал, — я не смогу тебе помочь. — Ты не понимаешь, — отвечает Уилл. — Это не та ситуация. Ее невозможно исправить. Последняя часть этой фразы сопровождается жалобным шмыганием, из-за которого Уилл задумывается, не течет ли у него из носа; и если да, то не осталась ли эта долбанная гадость на пальто Ганнибала… и если осталась, то не достиг ли он уровня неловкости, способного оказаться смертельным, учитывая, что это пальто, вероятно, стоит дороже, чем все содержимое его гардероба (включая сам шкаф). О боже. Сделав еще один глубокий вдох, он наконец высвобождается и проводит руками по лицу, в то время как Ганнибал тоже отпускает его и отступает на шаг. Наступает несколько напряженных секунд молчания, в течение которых они просто глядят друг на друга, не говоря ни слова и не двигаясь; Ганнибал смотрит вниз с необычайно доброжелательным выражением, а Уилл, глядя вверх, про себя решает, что, если бы это была видеоигра, он только что достиг бы нового уровня в достижении под названием «Публичное Унижение». — Ну… — наконец произносит Уилл. — Неловко. Ганнибал начинает улыбаться, а затем ловко заправляет Уиллу прядку волос за ухо. — Не особенно. — Конечно неловко. Не придуривайся. — Ах, вот и ты. Добро пожаловать обратно. Пока ты грубишь мне, у меня остается надежда, что твой случай не безнадежен. Меня это скорее успокаивает. Уилл снова смеется, хотя смех на полпути превращается в нечто похожее на всхлип. — О боже, — с тоской говорит он. — Все просто кувырком. — Парковка ФБР — не лучшее место, чтобы со всем разбираться, — отвечает Ганнибал. — Полагаю, мы можем согласиться хотя бы в этом? — он протягивает руки и берет ладони Уилла в свои, проводя большими пальцами по его костяшкам, словно пытаясь вернуть им тепло. — Позволь отвезти тебя домой. Или поедем ко мне, если хочешь? — Я не… в этом нет смысла. Ты ничего не сможешь сделать. — Я хочу, чтобы ты поговорил со мной, Уилл, — продолжает Ганнибал, явно не смущенный этим сопротивлением. — Ты всегда считаешь, что просить о помощи — признак слабости, но это не так: это признак мужества. Мужества и стремления исцелиться и помочь самому себе. Услышав эти слова, Уилл опять замолкает и на несколько секунд закрывает глаза: абсурдно тронутый, невольно и вопреки себе, этой неожиданной и ранее не принимавшейся во внимание концепцией, что просьба о помощи — акт храбрости и любви к себе, а не уязвимости. Это напоминает ему ту ночь в машине, когда ему показалось, что он увидел преследователя во дворе — как он пытался успокоить и приободрить напуганную часть себя и как воодушевляюще было признать и принять собственную хрупкость вместо того, чтобы постоянно наказывать себя за нее. Ладони Ганнибала все это время продолжают ритмично двигаться по его рукам, и когда Уилл опускает взгляд, он видит лишь переплетение пальцев, в котором уже не сразу понятно, где чьи: где начинается он, а где заканчивается Ганнибал. — Ты прав, — слышит он чей-то голос и с удивлением осознает, что это его собственный. — Я не в порядке. Мне нужна помощь. — Я знаю. Я вижу. Голова Уилла склоняется, будто в ней творится слишком много всего; его тонкая шея не выдерживает тяжести, и когда он снова говорит, его голос настолько тихий, что Ганнибалу приходится наклониться, чтобы расслышать. — Ты мне нужен. — Я рядом, Уилл. Уилл опять кивает и позволяет себе податься вперед еще совсем чуть-чуть, но мягкая, умиротворенная тишина внезапно разрывается яростным визгом шин об асфальт. Уилл резко вскидывает голову — и тут же жалеет об этом, потому что увиденное заставляет его полностью оцепенеть от ужаса, а хрупкое спокойствие последних минут разлетается в прах. О боже, этого не может быть, — в панике думает он. — Не может быть, не может. Но, конечно же, может: перед ним возникает огромный черный Мерседес, въезжающий на парковку с мрачной торжественностью катафалка, набитого трупами. Уже слишком поздно, конечно, но Уилл все равно отчаянно вырывает руки и делает несколько шагов назад, в яростной попытке сделать ситуацию менее интимной, а обстановку — более непринужденной, чем она есть. Ганнибал с любопытством смотрит на него, затем прослеживает его взгляд в сторону машины и вопросительно выгибает бровь. — Твой знакомый? — Нет, — слабо отвечает Уилл, когда Мерседес тормозит с яростным скрежетом. — Сука. Твою ж мать. Послушай, Ганнибал, мне правда жаль. Что бы сейчас ни случилось, я… — но остаток фразы теряется, когда дверь распахивается, и высокая худощавая фигура буквально выскакивает с заднего сиденья: он словно излучает ярость, выглядит долговязым и суетливым, как какое-то чудовищное насекомое в блестящем черном пальто-шкурке. — Какого хера, — шипит Эндрю, аж побледневший от злости. — Шлюха мелкая. Ты вообще, нахуй, понимаешь, что творишь? — несколькими быстрыми шагами он сокращает расстояние между ними, грубо хватает Уилла за руку, оттаскивает назад, затем поворачивается и тычет пальцем в Ганнибала, будто держит заряженный пистолет. — А ты, мудак, держи руки подальше, блять. Если ты еще раз заговоришь с ним — или даже посмотришь в его сторону — богом клянусь, я тебя убью. А если ты даже подумаешь снова к нему прикоснуться, я буду убивать тебя медленно. После этой сцены наступает наэлектризованная пауза; воздух трещит и искрит от напряжения, и Уилл вынужден признать, что если в его жизни и был момент, когда нужно было взять себя в руки, то это именно он. И все же на несколько мучительных секунд кажется, будто все вокруг беспомощно застыло. Это странное ощущение, будто кто-то нажал на паузу в видео, и теперь он осознает лишь случайные детали: ледяной воздух, сгущающиеся сумерки, боль от костлявых пальцев Эндрю, впивающихся в него, когда его руку выкручивают под странным, неестественным углом. Но больше всего — больше, чем что-либо еще, — его переполняет стыд и горечь от того, что он втянул Ганнибала в такую унизительную ситуацию. Потому что он явно не станет это терпеть; с какой стати? Он сейчас уйдет. Вот-вот, с минуты на минуту… правда же? И вдруг все снова ускоряется, сцена оживает, и Уилл с оцепеневшим неверием наблюдает, как Ганнибал молниеносным движением хватает руку, которой Эндрю его сжимает, и резко, с жестокой точностью, выкручивает ее. Все меняется во второй раз: Эндрю кричит и отпускает его, а Ганнибал притягивает Уилла к себе, осматривает его руку на предмет повреждений, затем кладет твердую ладонь ему на плечо и прижимает ближе. Наступает несколько секунд тишины, в которой слышно лишь прерывистое дыхание Эндрю и больше ничего, пока Ганнибал не проводит рукой по затылку Уилла и не делает размеренный шаг вперед. — Вам очень повезло с выбором свидетелей, — тихо говорит Ганнибал, бросая взгляд на крупную вывеску ФБР у входа. — И поэтому я сделаю то, что не делаю почти никогда: предупрежу вас. — Эндрю с недоверием смотрит на свою руку, закусывая губу, явно пытаясь скрыть боль, а Ганнибал делает еще шаг ближе и добавляет тем же ледяным тоном: — Настоятельно рекомендую не пытаться такое повторить. К этому моменту голос Ганнибала приобретает такой низкий, угрожающий тембр, что он кажется еще зловещее на фоне крикливого голоса Эндрю — и, взглянув на его лицо, Уилл не может подавить содрогание от дурного предчувствия, потому что выражение на нем попросту леденящее. Почему я вообще верил, что у тебя нет настоящих эмоций? — оцепенело думает он. Сейчас Ганнибал буквально излучает их: что-то легковоспламеняющееся, готовое вот-вот вспыхнуть, будто его кожа раскалена докрасна от яростного, пылающего чувства. Ему не нужно повышать голос или делать вычурные жесты — вроде тех демонстративных выпадов, к которым прибегают такие, как Эндрю, или даже сам Уилл, — но это все равно чувствуется. Чувствуется в напряжении выражения его лица, в мышцах челюсти и плеч, но больше всего — в глазах. Даже в обычные моменты пронизывающие, сейчас они словно сверкают: будто за ними бушует адское пламя, разожженное темной жаждой и мстительными страстями, как у карающего ангела с картины эпохи Ренессанса, с мечом в руке и губительным, пылающим взором. Гнев кажется настолько несоразмерным ситуации, что Уиллу трудно поверить, будто единственной причиной такой ярости стал Эндрю — совершенно незнакомый человек, и он с горечью вынужден признать, что виноват в основном он сам: и тем, что втянул Ганнибала в этот возмутительный абсурд, и тем, что изначально не доверял и скрывал от него такую огромную тайну. Однако Эндрю не догадывается, что гнев направлен не только на него, и Уилл решает, что никогда не забудет удовлетворения от того момента, когда Эндрю смотрит на Ганнибала и затем заметно опускает голову в бессознательном жесте подчинения. Не в силах сдерживаться дольше, Уилл отводит обе руки и грубо отталкивает Эндрю от себя, прикладывая куда больше силы, чем нужно, и не замечая, как агрессивность жеста вызывает легкую улыбку на лице Ганнибала. — Ради бога, — говорит Уилл почти с рычанием. — Возьми себя в руки, ты не можешь себя контролировать, что ли? Он коллега. Ты же знаешь, что я работаю с альфами. Эндрю бросает на Уилла яростный взгляд, затем глубоко вдыхает, явно борясь с гневом, прежде чем повернуться к Ганнибалу и поднять обе ладони вверх в жесте примирения. — Ладно, — тише говорит он. — Ладно, я понял: коллеги, — морщась от боли в запястье, он снова осторожно опускает руки, затем бросает на Уилла взгляд, еще более злобный, если это вообще возможно, чем предыдущий. — Очевидно, произошло недоразумение, — язвительно добавляет Эндрю, — и, как обычно, это его вина. Он кошмар, вечно создает одни проблемы. Омеги все одинаковые: обожают стравливать альф. Делают это ради внимания, — опять повернувшись к Ганнибалу, он прочищает горло и пытается говорить чуть более вежливо. — Ну ты же понимаешь, ты не можешь меня винить. Ты знаешь, каково это, когда видишь их с кем-то другим. Это чисто инстинкты. Ты поступил бы так же, сам знаешь. Если бы он принадлежал тебе, и ты увидел бы, как я его лапаю? Мы ведь за них столько бабла отваливаем… Ну понимаешь, как оно бывает. Ганнибал медленно окидывает Эндрю взглядом, наполненным такой тщательно сдержанной и едкой угрозой, что тот невольно облизывает губы и отступает на шаг. — Бабла, — повторяет Ганнибал с явной ноткой презрения. — Да, наши ритуалы сильно изменились, не правда ли: условия, по которым мы определяем, кто достоин связать себя узами с омегой. Сегодня статус и доминирование определяются богатством, но так было не всегда. Раньше их определяли… — он делает паузу, и его темные глаза слегка сужаются, — …насилием. Эндрю, явно выбитый из равновесия, нервно переминается с ноги на ногу и даже осмеливается бросить взгляд на Уилла, будто надеясь, что он вмешается. — Вряд ли это подходящее место для подобной демонстрации, — добавляет Ганнибал после многозначительной паузы. — Особенно когда такое количество сотрудников ФБР выступают в роли зрителей. Но для наших предков, по крайней мере, деньги не имели бы к этому никакого отношения. Доминирование нельзя было купить — за него нужно было бороться, и самым доминантным становился лишь тот, кто оставался в живых в конце. Выживает сильнейший, — произносит Ганнибал с едва уловимым намеком на улыбку. — И тогда, и сейчас есть вещи, которые нельзя купить за деньги. Эндрю громко прочищает горло и затем, к бесконечному удовлетворению Уилла, совершает нечто, чего он никогда не видел, чтобы Эндрю делал с другим альфой за все время их знакомства: заметно отступает. Как будто даже не осознает этого до конца, и Уилл не может отделаться от мысли, что в этом отступлении есть что-то инстинктивное, первобытное; необъяснимое, но явно сигнализирующее, что жертва столкнулась с угрозой, слишком серьезной, чтобы с ней справиться. Уиллу даже кажется, что будь рядом разъяренный, рычащий пес, то и он почувствовал бы эту угрозу в воздухе и притих — и точно так же не понял бы, почему. — Не хотел тебя оскорбить, — теперь говорит Эндрю Ганнибалу, сквозь зубы. — Прошу прощения. Ганнибал не отвечает сразу, а делает несколько шагов вперед — и Эндрю в ответ отступает еще дальше. — Я бы хотел поговорить с вами об этом подробнее, — говорит Ганнибал, пристально глядя Эндрю в лицо. — Скажите, где я могу вас найти. Эндрю колеблется несколько секунд, явно разрываясь между желанием казаться уверенным и бесстрашным и тревожным осознанием, что он столкнулся с чем-то, во что лучше не ввязываться. В конце концов побеждает последнее, и он первым опускает взгляд. — Я не местный, — сухо отвечает он. — Я здесь проездом, — помолчав еще несколько секунд, он злобно смотрит на Уилла. — Через неделю нас здесь уже не будет. — Катись в ад, — рычит Уилл. Эндрю тут же смотрит на Уилла, и одного лишь взгляда на его выражение достаточно, чтобы Уилла охватило тягостное предчувствие: эта демонстрация неповиновения вышла ему боком, лишь напомнив Эндрю, что Уилл остается главным объектом интереса — и что, хотя он не может контролировать зловещее присутствие Ганнибала, когда дело касается Уилла, у Эндрю по-прежнему есть юридическое преимущество. Вызывающе поправив лацканы пиджака, он намеренно становится перед Уиллом и кладет руки ему на плечи. — Скажем так, сегодняшний день кое-что прояснил, — говорит он четко. Поймав сначала взгляд Ганнибала, он протягивает руку и начинает поправлять Уиллу волосы, будто ему пять лет, затем застегивает верхнюю пуговицу его куртки. — Ты только посмотри на себя, — раздраженно говорит он. — Вечно влипаешь в неприятности. Ну почему ты такой, а? Ни на секунду нельзя оставить тебя без присмотра, да? Чем скорее ты вернешься туда, где тебе место, тем лучше. Уилл отталкивает его руки, и Эндрю в ответ криво улыбается, а затем резко хватает его за оба запястья и дергает на себя. Уилл ахает от неожиданности, а Эндрю сжимает его хваткой, которая должна выглядеть как нежный жест для Ганнибала, но на самом деле нужна лишь для того, чтобы прошипеть Уиллу в ухо: — Ты, кажется, оказался просто маленькой омегой-шлюшкой. Как ты посмел выставлять меня в таком свете? — запустив пальцы в волосы Уилла, он дергает их со всей дури. — Ты за это заплатишь. Уилл на несколько секунд закрывает глаза, борясь с мощной волной отвращения. За волосы тянут — оттого кожу головы в этом месте жжет, но Уилла боль беспокоит куда меньше, чем горячее, сухое дыхание Эндрю ему в ухо и запах его одеколона, щиплющий ноздри. На самом деле этот парфюм — дорогие стеклянные флаконы, которые Эндрю получает по эксклюзивному списку из элитного магазина, но из-за множества негативных ассоциаций он для Уилла такой же противный, как если бы Эндрю вымазался в выгребной яме и нечистотах. Охваченный отвращением, он резко отворачивается. — Опять за старое, — он рявкает. — Хоть что-то новое придумал бы, — затем он выставляет плечо, ловко выкручиваясь из хватки Эндрю, и, даже не задумываясь, сразу возвращается, словно притянутый гравитацией, к Ганнибалу, в то время как Эндрю наблюдает за ними обоими и щурит глаза. — Полагаю, этот разговор окончен, — произносит Ганнибал тоном, который, если такое вообще возможно, звучит даже более зловеще, чем прежде. Эндрю сужает глазенки еще сильнее, скользя по лицу Уилла взглядом, а затем снова смотрит на Ганнибала. — Слушай, — резко говорит он. — Я уже извинился перед тобой, так что давай, не заставляй меня брать слова обратно. Один раз я готов закрыть глаза, но запомни: если ты снова к нему прикоснешься, я затащу тебя в суд, — затем он поворачивается к Уиллу и небрежно взъерошивает ему волосы, не замечая, как этот жест заставляет глаза Ганнибала сверкнуть. — Увидимся, малыш, — тихо говорит он. — Срок почти подошел к концу, и я хочу, чтобы ты собрался и был готов к отъезду. Понял? Жду тебя здесь в пятницу с чемоданчиком. Хотя не утруждайся упаковкой этих страшных тряпок из дешманского магазина; первым делом я прикуплю тебе новый гардероб, — с презрительной усмешкой он скользит взглядом по лицу Уилла, прежде чем опустить взгляд ниже. — Хотя первую неделю одежда тебе не понадобится. Ничто не изменилось, Уилл, ничто. Помни, что я тебе говорил. — И ты помни, что я говорил тебе, — шипит Уилл. На этот раз Эндрю вообще не отвечает: лишь одаривает его зубастой улыбкой, прежде чем резко развернуться и исчезнуть в глубине Мерседеса. Он двигается так торопливо, что подол его длинного черного пальто взметается мрачной параболой, задевая ноги Уилла; и когда дверь захлопывается, а машина с визгом уезжает, Уилл все еще стоит на месте, застыв и сжав кулаки, чувствуя, как ветер откидывает его волосы со лба. Он знает, что должен что-то сказать; что-то сделать — попытаться исправить хотя бы часть нанесенного урона — но он настолько потрясен и подавлен всей этой сценой, что никакие слова или жесты не кажутся достаточными, и он даже не может заставить себя обернуться, пока наконец не чувствует руку на своем плече. Еще несколько секунд никто не произносит ни слова, и Уилл делает глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться на успокаивающем движении большого пальца Ганнибала, поглаживающего его по шее. — Ну что ж, — произносит он низким, напряженным голосом. — Теперь ты знаешь. — Почему ты мне не сказал? — ласково спрашивает Ганнибал. Уилл, кажется, закрыл глаза в какой-то момент, и теперь, кажется, ему не хватает сил их открыть. — Прости, — говорит он. — Я хотел — много раз. Просто не знал как. И ты же сам понимаешь, что ничего не мог бы сделать. Разве что переписать закон, — он закусывает нижнюю губу, снова борясь с гнетущей несправедливостью всего происходящего. — Ничего нельзя исправить. — Всегда есть способ, — отвечает Ганнибал. Кладет руку на другое плечо Уилла и мягко поворачивает его, чтобы они оказались лицом к лицу. — Посмотри на меня, Уилл. Драгоценный, открой глаза. Если ты достаточно сильно хочешь и готов бороться — выход всегда найдется. Но Уилл лишь качает головой — пусть варианты и существуют, например, темное отражение, нашептывающее «ты мог бы убить его», определенно подсказывает парочку, ни один из них не кажется хоть сколько-нибудь осуществимым. С другой стороны, те, что осуществимы — связанные с адвокатами и судами или даже апелляциями к лучшей стороне Эндрю (которой у него, кажется, попросту нет) — объединяет одно: они изматывающие, унизительные и, скорее всего, обречены на провал еще до начала. Наконец заставив себя открыть глаза, он замечает выражение лица Ганнибала и вздрагивает. — Ты злишься, да? — тихо спрашивает он. — Да. Но не на тебя. — Прости, что не сказал. Я знаю, что должен был. — Я не злюсь на тебя, Уилл. Я понимаю, почему ты чувствовал необходимость хранить это в секрете. Но теперь тебе нужно наверстать упущенное — рассказать мне все. — Уилл неопределенно кивает, и Ганнибал добавляет: — Для начала — где он живет? — В отеле. Он не сказал мне, где именно. Я не знаю. — Тогда нам придется это выяснить, — спокойно отвечает Ганнибал. — Верно? — Боже, в этом нет смысла. Разве ты не понимаешь? Он не станет меня слушать. Ему все равно, что я не хочу возвращаться. — Смысл в том, что я намерен поговорить с ним лично, — произносит Ганнибал с леденящей улыбкой. — Сейчас тебе сложно в это поверить, но я уверен, его можно убедить прислушаться к голосу разума. — Он не станет. Ганнибал плавным движением руки отмахивается от возражения. — Я намерен действовать быстро, — продолжает он, — но сначала мне нужна полная картина. Ты понимаешь? Я хочу, чтобы ты рассказал мне о вашем с ним прошлом, — рассказал все. — Да. Понимаю. Я расскажу. — Хороший мальчик. Теперь — куда хочешь пойти? В парк? К себе домой? Ко мне? Уилл тихо вздыхает и проводит руками по волосам, внезапно ощущая такую усталость и подавленность, что даже простой выбор места для разговора кажется непосильной задачей. — Мне все равно, — говорит он. — Куда угодно. — Тогда к тебе; вероятно, тебе будет комфортнее в знакомой обстановке. Уилл кивает и пожимает плечами, словно оставив всякую надежду когда-либо вообще почувствовать себя лучше, но вдруг кладет ладонь на руку Ганнибала с выражением такой глубокой тоски, что выражение холодной ярости на лице Ганнибала начинает потихоньку смягчаться при виде этого. — Эндрю, — говорит Уилл, и его голос слегка дрожит, будто вот-вот сорвется. — Если ему все-таки удастся забрать меня… — Не удастся. — …но если он заберет, ты… ты позаботишься о моих собаках? Он не позволит мне оставить их, понимаешь, а я не могу отдать их в приют. Не могу. — Он не заберет тебя, Уилл. Я не позволю. — Иногда они присылают полицию, — добавляет Уилл, скорее для себя. — Я слышал, так делали с другими омегами. Это как насильственная вербовка. Тебя просто заставляют поехать. — Даже если бы это случилось — а этого не случится — ты нашел бы способ сбежать. Ты уже сбегал от этого раньше и, очевидно, сбежал бы снова. — Он говорит, что в этот раз чипирует меня. Ганнибал замирает на несколько секунд, и Уилл, уставившийся в пол, не видит вспышки почти нечеловеческой ярости, на миг мелькнувшей на его лице. — Этого, — сухо говорит Ганнибал, — я абсолютно не допущу. — Попробуй сказать это ему, — отвечает Уилл тем же ровным голосом. Он пытается выпрямиться, но слегка пошатывается и заваливается в сторону, и Ганнибал ловит его, чтобы удержать, а затем хмурится и поднимает руку, чтобы приложить к его лбу. — Прекрати, — говорит Уилл, пытаясь увернуться. — У тебя жар. — Уилл только раздраженно пожимает плечами. — И зрачки расширены. — Ну и что? — Ты знаешь что, — говорит Ганнибал, и все сильнее хмурится от неприятного осознания, что события, возможно, развиваются куда быстрее, чем предполагалось. — Отрицание не улучшит твое положение. А теперь постой, пожалуйста, спокойно, я хочу проверить твой пульс. — Нет. Нет, хватит. Хватит нянчиться. — Уилл, послушай меня: ты продолжаешь принимать таблетки? — Конечно. Не глупи. — Уверен? Потому что в прошлый раз, когда мы виделись, ты был в таком состоянии; произошли явные физические изменения. Ты понимаешь, о чем я? Уилл снова хмурится, и Ганнибал вздыхает, а затем обхватывает его лицо ладонью, поворачивая из стороны в сторону, проверяя, не покраснело ли оно. — Подумай хорошенько. Последние дни ты был под огромным давлением — возможно, ты пропустил несколько приемов. — Я не пропускал, — говорит Уилл, пытаясь вырваться. — Не опекай меня. — Я даже не чувствую твой запах под всем этим спреем, — с необычным раздражением добавляет Ганнибал. — Ты что, купался в нем? — О боже, просто помолчи уже, ты не можешь, что ли? — говорит Уилл. Закрыв глаза, он позволяет притянуть себя ближе, чтобы уткнуться лицом в плечо Ганнибала. — Ты все время говоришь. Никогда не останавливаешься. Язык без костей просто. — Тогда говори ты, — придерживая одной рукой голову Уилла, другой рукой Ганнибал начинает гладить его по спине, затем на мгновение прижимается лицом к его волосам. — Посмотри на себя, все еще так яростно сопротивляющийся, несмотря ни на что: маленькое божество войны и воин. Позволь отвезти тебя домой, Уилл. Ты невероятно стойко справлялся один, но теперь тебе нужна помощь. — Алана не будет против? — Какое отношение она вообще имеет к этому? — Никакого, — буркает Уилл, и его голос слегка приглушен, потому что лицом он уткнулся в пальто Ганнибала. — Неважно. — Ты, кажется, находишься под влиянием какого-то заблуждения относительно Аланы Блум, — отвечает Ганнибал, — которое я намерен прояснить, как только мы останемся наедине. Достаточно сказать, что она не имеет ни малейшего интереса к тому, что я делаю — и я отвечаю ей полной взаимностью. И мне жаль, что ты не знал об этом, потому что, подозреваю, будь ты в курсе, обратился бы ко мне гораздо раньше. Уилл поднимает взгляд, внезапно кажущийся надеющимся и уязвимым, и Ганнибал опускает руку, чтобы обхватить его лицо и погладить большим пальцем по линии челюсти. — Для кого-то настолько смышленого, — ласково добавляет Ганнибал, — у тебя бывают поистине очаровательные моменты глупости. — Ну да, а ты — нянька. Доктор Няннибал. Лично я предпочитаю быть глупым. — Совершенно верно, — говорит Ганнибал. — Не поспоришь. Быть нянькой — мой крест. Печальное лицо Уилла на мгновение озаряется подобием улыбки, а затем он снова ныряет вниз и прячется в переди пальто Ганнибала. — Почему ты так добр ко мне? — спрашивает он после паузы. — Прошу прощения? Ты прозвучал очень неразборчиво. Если хочешь получить ответ, придется поговорить со мной, а не с моим пальто. Уилл слегка отстраняется, чтобы его рот больше не был прижат к плечу Ганнибала. — Я спросил, почему ты так добр ко мне? Ты никогда не бываешь таким добрым. — Нет, пожалуй, не бываю; хотя временами и при случае умею. Вообще-то я делаю для тебя множество исключений, Уилл, — ты даже не представляешь. Вместо ответа Уилл снова прижимается к Ганнибалу головой, а затем осторожно пытается обнять его, но на полпути теряет решимость и засовывает руки обратно в карманы. Ганнибал наблюдает за этой неудачной попыткой с легкой улыбкой и крепче прижимает Уилла к себе; и Уилл как раз собирается повторить попытку, когда с другой стороны парковки раздается резкий, тревожный вой сирены. Среди всеобщей тишины звук кажется особенно пронзительным — электрический вопль прорезает морозный воздух, в то время как автоматизированный голос начинает скрежетать: — Код 382. Всему персоналу немедленно прибыть на место. Код 382. Всему персоналу немедленно прибыть на место… Даже для тех, кто не знает значения этого сигнала, звук покажется тревожным, но для Уилла, который прекрасно осведомлен, что это сигнал оперативной группы по делу Скульптора, он может означать только одно: изуродованные останки жертвы номер семь. Содрогаясь от дурного предчувствия, он пытается высвободиться. — О боже, — с отчаянием говорит он. — Слышишь? — Разумеется. — Еще одна жертва. Нам нужно уходить. — Это неважно, — отвечает Ганнибал, продолжая гладить Уилла по волосам. — Пусть другие разбираются. Пойдем со мной. — Нет, я не могу, — говорит Уилл. Решительным движением он наконец высвобождается. — Я должен идти. Я должен помочь. — Уилл, — мягко произносит Ганнибал. — Я не хочу тебя тревожить, но мы уже потеряли много времени. Я понимаю, что-то произошло с Аланой, что заставило тебя избегать меня, но это значит, что твой альфа уже несколько дней готовил планы. Ты понимаешь? Нам нужно действовать быстро, — заметив Джека, выходящего из здания, он снова кладет руку Уиллу на плечо. — Оставь это, Уилл. Меня не волнуют жизни, которые ты спасаешь; меня волнует твоя жизнь. — Вот вы где, — кричит Джек, ускоряясь почти до бега, чтобы сократить расстояние между ними как можно скорее. — Я вас везде искал. Быстрее — нам нельзя медлить. Очередная жертва: почти наверняка работа Скульптора. Уилл оцепенело смотрит на него, и лицо Джека, наполовину скрытое под полями шляпы, начинает хмуриться. — Ну же, — коротко говорит он. — Что с тобой? Не стой столбом, ты нужен мне сейчас. Вообще-то ты был нужен еще полчаса назад. — Джек, — предупреждающим тоном произносит Ганнибал. Джек, который вообще-то никогда не отступает, тут же отступает. — Тебе необязательно ехать, — добавляет он Уиллу более мягким тоном. — Если не чувствуешь себя готовым. — Нет, все в порядке, — поспешно говорит Уилл. — Я хочу. Ганнибал мгновенно уставляется на него, и Уилл отвечает взглядом, молча умоляя понять без объяснений при Джеке. Я должен, — думает он, глядя на Ганнибала широко раскрытыми несчастными глазами. Мне нужно поехать… потому что после следующей недели у меня может больше не быть такой возможности. Джек, очевидно не замечая скрытого напряжения или того, как Уилл смотрит на Ганнибала, довольно кивает, получив желаемое, и указывает большим пальцем в сторону главных ворот. — Патрульные будут здесь через пять минут, — говорит он. — Десять максимум; встретимся у входа. И предупреждаю: в этот раз все совсем плохо. — А разве бывает иначе? — сухо отвечает Ганнибал. Джек, кажется, не находит, что ответить, лишь снова кивает, затем резко разворачивается и шагает к зданию с видом Моисея, рассекающего Черное море, не глядя по сторонам и разгоняя группы стажеров, как кегли. Уилл несколько секунд наблюдает за ним, затем осторожно смотрит на Ганнибала, который пристально глядит в ответ с привычной напряженностью. — Вот не надо, — защищается Уилл. — Не смотри на меня так. Ганнибал не отвечает сразу и продолжает смотреть на Уилла с нечитаемым выражением, прежде чем сделать быстрый шаг вперед. До сих пор он избегал любых явных проявлений доминирования по отношению к нему, в основном потому, что слишком хорошо понимал, какой бунт это вызовет, но учитывая серьезность ситуации, теперь он считает вполне допустимым протянуть руку и нежно, но твердо схватить Уилла за затылок. Уилл вздрагивает, а потом замирает совершенно неподвижно. — Я позволяю, — тихо говорит Ганнибал, — потому что вижу, как много для тебя это значит. Но сразу после ты отправляешься со мной, прямиком домой. — Ты не можешь указывать мне, что делать, — огрызается Уилл, хотя его сопротивление явно очень и очень вялое. — Могу, — отвечает Ганнибал. — И на этот раз так и поступлю — потому что тебе это необходимо. Ты слишком долго справлялся со всем в одиночку. Ты истощен и подавлен, и хотя бы на время тебе нужно, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность. — Уилл угрюмо хмурится, но не отстраняется, и Ганнибал опять улыбается, снова позволяя большому пальцу скользнуть под воротник его пальто, где кожа нежная и уязвимая — редко кем-то тронутая или увиденная. — Почему ты всегда так яростно борешься, Уилл? — ласково говорит Ганнибал. — Всегда, даже когда это противоречит твоим же интересам. — Потому что мне приходилось бороться — я так живу. — Да, — отвечает Ганнибал с еще одной легкой улыбкой. Он отпускает шею Уилла, но снова проводит ладонью, затем перемещается так, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Твой альфа. Эндрю. У него была рана на лице. — Ну и? — Ну и… — улыбка слегка расширяется. — Ты уже нападал на него, верно? Уилл пожимает плечами, не отвечая, и улыбка Ганнибала становится еще шире, прежде чем окончательно исчезнуть — будто, сделав выводы, она теперь предпочитает удалиться и изучить их наедине. — Похоже, у нас есть кое-что общее, — тихо говорит Ганнибал. — Потому что я тоже люблю бороться, Уилл: до смерти, если потребуется. — Уилл настороженно поднимает глаза, а Ганнибал медленно окидывает его лицо взглядом. — Ты знаешь, что я помогу тебе, как смогу, — добавляет он. — Думаю, это само собой разумеется. Но дело в том, Уилл… я не верю, что тебе это действительно нужно. Я считаю, ты мог бы изменить его мнение самостоятельно. И мне кажется, именно страх перед тем, как ты это сделаешь, все это время парализовал тебя. Уилл напрягается от этих слов, затем отводит взгляд, с неприятной ясностью осознавая, как Темное Отражение начинает носиться туда-сюда в его голове с леденящим душу рефреном, будто притаилось и подслушивало разговор, а теперь послушно отвечает своей репликой. «Ты-мог-бы-убить-его-ты-мог-бы-убить-его». Неужели Ганнибал может об этом знать, в самом деле? На несколько сюрреалистичных секунд перед ним возникает образ, где Отражение и Ганнибал молча сговариваются, а сам он беспечно, ничего не замечая, бродит на переднем плане, и эта мысль настолько тревожит, что приходится закрыть глаза в попытке сосредоточиться, прежде чем резко открыть их снова. — Ты говоришь полную бессмыслицу, — резко говорит он, хотя Ганнибал говорит предельно логичные вещи, и в этом-то вся проблема. — Я не понимаю, о чем ты. — Разве нет? — Нет. Улыбка Ганнибала тут же возвращается — безмятежная и непостижимая, как маска фараона, — пока он еще медленнее оглядывает лицо Уилла. — Все, что я имею в виду, — это то, что твое прежнее утверждение ошибочно, — ласково говорит он. — Потому что твою ситуацию можно исправить. И возьму ли я инициативу решить ее сам, или ты справишься один, или мы объединим усилия — факт остается фактом: он никуда тебя не заберет. Ни сейчас, ни на следующей неделе, и никогда вообще. Уилл несколько раз моргает, внезапно выглядя напряженным и неуверенным, и Ганнибал добавляет: — Хотя бы это ты понимаешь, да? — Да, — еле слышно говорит Уилл. — И затем ты вернешься со мной и расскажешь всю историю? — Да, — повторяет Уилл, на этот раз чуточку тверже. — Очень хорошо, Уилл, — говорит Ганнибал с еще одной медленной улыбкой. — Я аплодирую твоей решимости. Ты упрямый мальчик, правда? И помни, в конце концов, что я говорил тебе раньше: противоположность уверенности — не сомнение, а воображение. Любопытство, пытливость и гибкость ума; ты должен использовать этот кризис как возможность. — Да брось. Какая же это возможность? — Потому что сломленные люди — самые опасные, Уилл, — отвечает Ганнибал, и его хрипловатый голос теперь настолько низкий и звучный, что кажется, будто он мурлычет. — Они знают, что смогут выжить. Так позволь своему гневу прорезаться сквозь страх и… стань. — Стать чем? — Собой. — Ты вообще слышишь, что говоришь? — нетерпеливо восклицает Уилл. — Пощади меня от этой психоболтовни с этим ее позитивным переосмыслением. Ты ни за что не сможешь вывернуть ситуацию как что-то хорошее. — Оставленную как есть — нет. Но зачем спрашивать у ситуации разрешения стать источником прозрения? Заставь ее стать прозрением сам. — Да господи боже. — Разве я не говорил тебе, что ты алхимик? — продолжает Ганнибал, пресекая попытки Уилла возразить. — Очищающий и претворяющий низшие элементы в благородные. В искусство. Феникс ведь должен сгореть, чтобы возродиться, а ты всегда стремился восстать из собственного пепла. Разве нет, Уилл? Разрушить старое, чтобы воздвигнуть новое, — Ганнибал делает паузу, затем улыбается, внезапно снова становясь непринужденным. — Кроме того, ничто из этого не отменяет факта, что сейчас у тебя есть явное преимущество, которого не было раньше. — Какое? — спрашивает Уилл, хотя уже догадывается об ответе. — Я, конечно же, — легко отвечает Ганнибал. — С чем бы тебе ни пришлось столкнуться, тебе не придется быть одному. — Уилл поднимает взгляд с проблеском надежды, и Ганнибал добавляет мягче и искреннее, чем прежде: — Я буду рядом с тобой как крайне преданный защитник. На западе зимние сумерки вступают в свои права — заходящее солнце перекрашивает горизонт из бледно-голубого в маслянисто-золотистые и гранатово-розовые тона; Ганнибал наблюдает, как свет озаряет бледное лицо Уилла, на котором наконец появляется улыбка. Ты так прекрасен, — думает Ганнибал, испытывая необычайно чистый и простой порыв восхищения, и Уилл, словно в безмолвную награду за эти мысли, наконец исполняет давнее желание Ганнибала — сам, без приглашения, первым вступает в контакт и льнет к его груди. Ганнибал с удовлетворением вздыхает и прижимается щекой к его макушке, слегка поворачиваясь к горизонту, где за черным кружевом облаков уже слабо виднеется луна, ожидающая своего часа, чтобы занять центральное место в сгущающейся тьме. Стройная и серебристая, по сравнению с кричащим блеском солнца, она выглядит столь же яркой, одинокой, самодостаточной и ледяной в своей неизменности, как и сам Уилл — и, подобно мерцающей лунной дорожке, такое же сияние исходит от него. Слегка отстранившись, Ганнибал позволяет губам едва коснуться лба Уилла. — Сила в единстве, — тихо произносит он. — Мы справимся вместе. Уилл тихо соглашается и снова притягивает Ганнибала к себе. — Хорошо, — отвечает он, и в его голосе звучит оживление, которого не было прежде. — Хорошо, договорились. Вместе.