глава 13.
23 августа 2025 г., 12:00
Несмотря на столь простое начало диалога, никто, кажется, не знает, что сказать дальше, и в течение невыносимо долгого времени в ответ звучит только тишина. Уилл не уверен, сколько она длится. Знает лишь, что такая тишина кажется ему сюрреалистичной — не в последнюю очередь потому, что она ни капли не похожа на те многочисленные варианты этой встречи, которые он заранее мучительно прокручивал в голове. Но ничто никогда не идет по плану, так что, возможно, неудивительно, что момент, который должен был быть наполнен драмой и кризисом, в итоге сводится лишь к тому, что Эндрю стоит перед ним в дорогом костюме с едва заметной улыбкой, а Уилл смотрит на него с выражением застывшего ужаса.
Они оба настолько неподвижны, что могли бы быть восковыми фигурами самих себя или даже фотографией; и Уиллу смутно приходит в голову, что они похожи на стоп-кадр в конце серии какого-нибудь еженедельного сериала — где-то на моменте, когда начинает играть музыка, и голос за кадром приглашает зрителей не пропустить следующую серию, чтобы узнать, что же будет дальше. На самом деле все здесь имеет именно такую неестественную, наигранную атмосферу: и тишина, и сюрреалистичность, и дорогой костюм, и застывшее лицо. Они кажутся декорациями или игрой в шарады; они не похожи на то, что происходит с реальными людьми. Режиссеру нужно вмешаться прямо сейчас и крикнуть: «стоп! Снято. Хорошая работа, ребята…» — и тогда они с Эндрю могли бы пожать друг другу руки и вернуться к своим настоящим жизням: жизням, в которых они даже не знакомы, а эта отвратительная сцена существует лишь в воображении сценариста.
В конце концов Эндрю, кажется, первым устает от тишины и пытается ее нарушить. Он легко откашливается, прочищая горло, и в этой глупой обыденности жеста есть что-то, что напоминает Уиллу, насколько успешно он сам превратил Эндрю в своего рода монстра — и насколько этот образ противоречит реальности того, кто сейчас стоит перед ним. В его воображении Эндрю стал зловещим существом, всевидящим, всезнающим, лишенным всякой милости или сдержанности, чье единственное предназначение — сделать его жизнь как можно более мучительной. Но, видя его сейчас, Уилл испытывает странное чувство разочарования от того, насколько обычным он выглядит.
Он мог бы быть кем угодно. Возможно, чуть выше среднего роста, чуть более привлекательным, чем обычно, но, конечно, ничто в нем не выделялось бы как тревожное. Никто, проходя мимо него на улице, не заметил бы ничего, кроме факта, что он выглядит как красивый, уверенный в себе альфа; типичный представитель «американской мечты», бездельничающий на яхтах или прогуливающийся босиком по пляжам, чья жизнь напоминает рекламу «Томми Хилфигер», жизнь, пахнущую деньгами и звучащую как успех, включающую канапе, обслуживающий персонал и мартини в высоких бокалах на тонкой ножке, потягиваемые на зеленых лужайках, где всегда светит солнце. Конечно, они не сочли бы его достаточно серьезным противником, чтобы оправдать месяцы страха и постоянного бегства, которые Уилл потратил на него. У него ни клыков, ни когтей, ни раздвоенного хвоста — и тем не менее он именно что враг, и Уилл знает, что не может позволить себе забыть об этом ни на секунду. Инстинктивно он отодвигает стул и встает, осознавая, что сидячее положение заставляет его смотреть на Эндрю снизу вверх, и ненавидя степень подчинения, которую это подразумевает.
— Ключ, — резко говорит он. — Верни его.
— Что, это все, что я заслужил? Никакого приветствия? — Уилл смотрит на него с каменным лицом, и Эндрю криво улыбается, а затем бросает ключ, который Уилл ловко ловит одной рукой.
— Я не пытаюсь загнать тебя в ловушку или типа того, — добавляет Эндрю примирительным тоном, который Уилл по многолетнему опыту знает, что не имеет ничего общего с искренностью. — Я просто не хочу, чтобы нам мешали. Давай посмотрим правде в глаза, Уилл, нам есть о чем поболтать.
Уилл кладет ключ обратно на стол, откидывается назад и с плохо скрываемой ненавистью смотрит на Эндрю поверх очков.
— Нет, — говорит он. — Не особо.
У Эндрю всегда был целый каталог улыбок на все случаи жизни, он всегда подбирал нужную с помощью всевозможных изгибов губ и зубов — саркастичная улыбка, обаятельная, полная злорадного удовольствия. Сейчас он выбирает явно снисходительный вариант — будто не замечает, как Уилл весь напрягается от гневного отвращения, и считает, что тот просто мило дуется; нацепив эту лыбу, он слегка корректирует ее, затем сияет ею в сторону Уилла несколько секунд, прежде чем небрежно направиться к книжному шкафу и начать изучать ряды папок.
— Положи на место, — резко говорит Уилл.
— Ты неплохо устроился, а? — отвечает Эндрю, даже не утруждая себя повернуться.
В его голосе слышится нотка явного одобрения, хотя Уилл знает, что оно не имеет ничего общего с уважением или восхищением — это лишь отражение того, как статус и новое положение Уилла льстят его самолюбию. Достижения, способности и даже внешность Уилла не значат для Эндрю ничего — и никогда не значили — вне того, как они заставляют его самого себя чувствовать, будто Уилл всего лишь аватар для его чувства собственной значимости.
— Я думал, омег не поощряют работать в правоохранительных органах, — добавляет Эндрю с нарочитой небрежностью, сразу кажущейся Уиллу зловещей. — По крайней мере, без тщательной проверки биографии, — он перестает листать файлы и оглядывается на Уилла через плечо, усмехается, а потом снова поворачивается к шкафу. — Ну-ка, признавайся: сколько из них в курсе?
— Не смеши, — быстро отвечает Уилл, стараясь игнорировать, как учащенно забилось его сердце. — Конечно, они знают.
— Все?
— Да, — отрезает Уилл.
Не то чтобы Ганнибала, Джека и Беверли можно было бы разумно считать «всеми», но Эндрю этого не знает, во всяком случае. Мысль о том, что правда может стать общеизвестной, не раз лишала Уилла сна, особенно из-за ужасных препонов и дискриминации, с которыми он неизбежно столкнулся бы со стороны многочисленных, менее толерантных альф и бет. От одной этой идеи его руки начинают дрожать от тревоги, и он быстро засовывает их в карманы, чтобы Эндрю не заметил и ничего не заподозрил.
— Ну, славненько, — отвечает Эндрю тем же небрежным тоном. — Значит, мне не придется им сообщать, да? Технически это была бы моя обязанность… если бы они уже не знали.
Уилл в отчаянии прикусывает губу, но, заметив, что Эндрю готовится снова двинуться, тут же заставляет свое лицо принять выражение скучающего безразличия.
— Ты же знаешь, как я тебя нашел, конечно, — добавляет Эндрю, небрежно швыряя папку на стол, так что бумаги рассыпаются по полу. — Я бы появился гораздо раньше, но мне нужно было кое-что уладить, прежде чем приезжать за тобой.
— Да, — сухо говорит Уилл. — Не сомневаюсь.
— Прости, что заставил ждать, — добавляет Эндрю с ехидной ухмылкой. — Ты, наверное, ждал меня сразу после встречи с Крисом. Он сказал, ты догадался, что он частный детектив. Еще разок, что ты ему там наплел, сладкий? Напомни-ка мне.
Уилл скрещивает руки на груди и отвечает ледяным взглядом, отказываясь показывать страх.
— Я сказал: «передай ему — нет».
— «Передай ему — нет», — иронично повторяет Эндрю. — Что ж, тебе будет приятно узнать, что он передал. Похоже, я не послушался, да? Я никогда не принимаю «нет» за ответ, Уилл, тебе стоило это уже понять, — он делает паузу, а затем снова улыбается. — Иронично, правда? Если бы я подождал еще пару недель, пока дело Скульптора не всплыло, мне бы даже не понадобился детектив: я мог бы просто заглянуть в «TattleCrime» и найти тебя сам. То, что ты раскусил его, дало тебе немного форы.
— Конечно я раскусил, — резко отвечает Уилл. — Он не особо старался скрываться.
— Да, пожалуй. Не подумай, что я тебя недооценивал, кстати; я несколько раз предупреждал его, что с тобой надо быть осторожным, но он решил, что я преувеличиваю. — Эндрю усмехается и следом с пугающей точностью копирует акцент детектива. — «Со всем уважением, сэр, он же всего лишь омега». Вот что он мне сказал. «Насколько он вообще может быть умным?»
Уилл машинально опускает взгляд на отчет о вскрытии, все еще лежащий на столе во всей его кровавой красе.
— Похоже, он недооценил кое-что еще, — бесстрастно замечает он.
— Хм-м-м. Возможно. Как минимум, ты явно оказался не тем, кого он ожидал. Он думал, что ты будешь просто маленьким хорошеньким дурачком, а вместо этого получил вспыльчивого маленького хулигана, который решил бодаться с ним на парковке. Ему стоило меня послушать, а? Хотя не то чтобы он сильно расстроился. На самом деле, мне показалось, ты ему очень даже понравился.
— Теперь уж точно нет, — говорит Уилл. Он делает паузу, затем указывает на отчет. — Полагаю, ты в курсе, что он мертв?
— Что, Крис? — резко рявкает Эндрю, и в его голосе слышится искреннее удивление. — Дай посмотреть, — он быстрыми шагами подходит к столу, и Уилл так же отступает на пару шагов, чтобы сохранить дистанцию. — Господи, — говорит Эндрю, пробегая глазами по странице, а потом бросает ее обратно с гримасой отвращения. — Вот это пиздец.
— Можно и так сказать, — саркастично отвечает Уилл.
— Насколько я знал, его основная специализация — пропавшие без вести, — размышляет вслух Эндрю, явно решив проигнорировать реплику. — Видимо, он работал на более серьезном уровне, чем я думал; наверное, связался с кем-то опасным, раз с ним так обошлись. Наркота, скорее всего, — он замолкает, а затем одаривает Уилла еще одной премерзкой лыбой. — Ты и правда приносишь одни несчастья, да, милый? Как выходит, что такое постоянно происходит вокруг тебя?
С неприятным ощущением Уилл осознает, что в этих словах есть доля правды, на которую он не знает, как ответить; Эндрю откидывается на каблуках и улыбается еще шире.
— Ты зря сюда пришел, только время тратишь, — резко говорит Уилл, увидев эту улыбку и тут же возненавидев ее. — Я хочу, чтобы ты ушел.
— Конечно хочешь, — небрежно отвечает Эндрю. — Только вот не все так просто. Ты не можешь просто топнуть своей маленькой ножкой и приказать мне уйти — не после того, что ты сделал. Ты доставил мне кучу проблем, Уилл. Кучу.
— Ага, будто ты мне не доставил взамен, — огрызается Уилл. — Отправил меня в больницу, например.
— Уилл, сладкий, вот только не начинай мне тут снова. Ты ведешь себя, будто я сделал это специально. Откуда, блять, мне было знать, что у тебя будет такая реакция? Кто вообще мог это предугадать?
— Ну да, конечно, тогда все в порядке, да?
— Ты же знаешь, я бы никогда не причинил тебе боль намеренно, — отвечает Эндрю. Пока он говорит, Уилл видит, как его глаза скользят к собственному отражению в окне, он слегка поджимает губы и хмурится, будто репетирует выражение «несправедливо обвиненного альфы», которое собирается использовать перед судьей. — Даже врачи удивились, — добавляет Эндрю, наконец поворачиваясь обратно. — Тем более этого бы вообще не случилось, если бы ты просто честно сказал мне обо всех этих лекарствах, которые принимал.
— То есть это моя вина? — недоверчиво спрашивает Уилл.
— Ну конечно, твоя, — рявкает Эндрю, и маска добродушия мгновенно спадает. — Хотя, если честно, я виню твоего старика больше, чем тебя. Он сидел и врал без зазрения совести, что ты — идеальная пара; ему так отчаянно нужны были бабки, что он готов был плести что угодно.
— Хрень. Я говорил тебе, что не хочу семью. Как еще яснее мне надо было выражаться.
— Он врал мне с самого начала, — продолжает Эндрю, явно решив включить свой обычный режим избирательной глухоты и игнорировать все, что противоречит его версии событий, где он прав. — Клялся, что ты гарантированно залетишь в первый же год. Старый уебок часами расписывал, какой ты идеальный омежка. Покорный, ласковый; он даже сказал, что ты послушный. Я же не виноват, что он оказался ебаным лжецом.
Уилл с презрением думает: «а я не виноват, что ты кретин ебучий».
— Ты знал, во что ввязываешься, — говорит он вслух. — Я никогда не врал тебе. Зачем мне врать? Я не хотел этого всего.
— Только вот это не твое решение, да? — огрызается Эндрю. — Боже, Уилл, ты всегда так делал: вел себя, будто у тебя такие же права, как у альфы. Ты омега — смирись. И делай, что тебе говорят.
— Тогда купи себе другого, — шипит Уилл. — И посмотрим, повезет ли тебе в следующий раз.
Эндрю перебирает свой внутренний каталог улыбок и выбирает особенно слащавый, снисходительный вариант, предваряя его легкой демонстрацией зубов.
— Но я не могу просто так купить другого, детка, — отвечает он преувеличенно рассудительным тоном, будто объясняет что-то непослушному пятилетке. — Вы очень дорогие. К тому же… что, если я не хочу другого? Что, если я хочу тебя?
— Тогда тебе не повезло, — парирует Уилл. — Мы не связаны узами, ты не можешь заставить меня ничего делать.
— Хорошая попытка, — говорит Эндрю с очевидным сарказмом, — но мы оба знаем, что это не совсем так. Видишь ли, у меня в сейфе лежит бумажечка с нашими именами, которая говорит прямо противоположное. — Уилл упрямо трясет головой и отступает на шаг, а Эндрю тяжело вздыхает, будто ему на плечи взвалили груз всего мира, затем складывает длинные тонкие пальцы. — Ты такой неразумный, Уилл, — с сожалением говорит он, будто отказ Уилла — это какая-то трагическая слабость, достойная скорее жалости, чем гнева. — Почему ты всегда так себя ведешь? Каждый раз вынуждаешь меня на худшее. С другими я совсем не такой.
— Тогда перестань ошиваться рядом со мной. Проблема решена.
— Потому что, куколка, я отвалил уйму бабла за омегу, и теперь, когда он у меня есть, я не собираюсь позволять такой маленькой глупой штучке бродить в одиночку где попало. Кроме того, как я уже сказал, ты доставил мне кучу хлопот. Ты мне должен, Уилл. Ты вообще представляешь, как плохо выглядит, когда твой омега сбегает от тебя? Это заставляет людей сомневаться в твоей власти. Я потерял два повышения на работе после твоего исчезновения.
Уилл лишь молча сверлит его взглядом, и Эндрю смеется, видя это, и делает несколько шагов ближе.
— Я помню этот взгляд, — насмешливо говорит он. — Он значит, что ты будешь упрямиться. У тебя есть характер, Уилл, это я признаю. Слушай, я не хочу, чтобы все стало еще хуже, но, нравится тебе это или нет, мы связаны.
— Хрень. Как? Мы не в узах.
Эндрю отмахивается от этих слов легким движением запястья, от которого его длинные пальцы подрагивают, как кости необычайно бледного и тощего краба.
— Я ведь более чем готов пойти на компромисс, — говорит он тоном, пронизанным фальшивой дружелюбностью. — Для начала, я не собираюсь забирать тебя на юг. Я легко могу перевестись сюда, так что ты сможешь сохранить работу. Ну, по крайней мере… я бы разрешил тебе работать неполный день. Да и вообще, тебе не нужно будет работать: я выделю тебе очень щедрое содержание. Тебе понравится, Уилл, будет здорово. Ты сможешь, ну знаешь, заниматься всей этой темой… — он замолкает, задумчиво глядя вдаль, будто пытаясь представить, чем именно Уилл мог бы заниматься.
— Дай угадаю, — саркастично отвечает Уилл. — Я мог бы ходить обедать и шопиться. Ты совсем рехнулся?
— Я могу снять нам отличное жилье в городе, — продолжает Эндрю, будто не слыша его. — Пентхаус. Гораздо лучше той лачуги, в которой ты сейчас ютишься. У тебя даже будет своя комната, чтобы ты мог побыть один — все, что захочешь.
— Именно это ты обещал в прошлый раз. И посмотри, чем все кончилось.
— На этот раз я серьезен. Подумай, Уилл. Со мной рядышком твоя жизнь станет намного проще, — он подходит все ближе, используя свой рост и силу, чтобы задавить Уилла, и Уилл автоматически разворачивается к окну, лишь бы не встречаться с ним взглядом. — Тебе нужен альфа, который о тебе позаботится, — мягко, почти заискивающе говорит Эндрю, очевидно желая, чтобы все это прозвучало как приглашение. — Всем омегам это нужно: вы же созданы для этого, — он подходит вплотную, останавливается прямо за спиной Уилла, затем глубоко вдыхает, и его дыхание на секунду срывается; он прижимается лицом к шее Уилла, чуть ниже линии роста волос. — Ох, Уилл, — тихо говорит он. — Детка. Уже совсем скоро. Я чувствую по твоему запаху.
Уилл, неотрывно глядя в окно, чувствует, как у него от этих слов падает сердце. В прямом смысле — будто болезненное, отчаянное падение в бездну способно преодолеть метафору и превратиться в реальное ощущение провала в груди. Потому что, даже если они не связаны узами, Эндрю провел с ним больше времени, чем любой другой альфа, и может похвастаться такой степенью чувствительности, что вполне способен уловить приближающуюся течку. На несколько секунд его зрение заволакивает темнота, и он с ужасом осознает, что начинает бешено трясти головой, беззвучно отрицая очевидное. Потому что Эндрю, конечно, лжет. Должен лгать. Это невозможно, — отчаянно думает Уилл. — Быть такого НЕ МОЖЕТ. Нет ни малейшего шанса, что подавители внезапно перестали работать. К тому же, он провел гораздо больше времени с Ганнибалом, а он даже не намекнул на течку — а ведь точно бы заметил?
— Ты такой же хорошенький, как я помню, — бубнит Эндрю, все еще прижимаясь лицом к шее Уилла. — Не растерял своей привлекательности. Немного поколдовать над тобой, и ты будешь идеален, — он обхватывает Уилла и начинает водить ладонями по его рукам, в жесте, который невозможно трактовать иначе, как небрежную демонстрацию собственности. — Боже, Уилл, я думал, что буду злиться, когда увижу тебя; был уверен, что приду в ярость. А теперь, когда ты здесь, все, чего я хочу, — отвезти тебя в отель и оттрахать. Тебе нужен настоящий узел внутри, а, детка? Это все, что тебе нужно. Узел остановит твои вечные истерики.
Уилл опускает взгляд и видит, что вцепляется в подоконник так сильно, что его костяшки белеют. И дело не в страхе и даже не в гневе, а в осознании, насколько невероятно легко было бы сейчас развернуться и схватить Эндрю за горло. Ему даже не понадобилось бы оружие: его собственных рук хватило бы. Искушение сделать это настолько сильно, что он резко вдыхает и зажмуривается, пытаясь подавить порыв, прежде чем заставляет себя успокоиться и трезво оценить варианты.
Ганнибал, например, сейчас в соседнем кабинете, и Уилл уверен, что, если закричит достаточно громко, он услышит. Даже если не крикнет, Ганнибал, скорее всего, почувствует, потому что связь между ними настолько необъяснимо сильна, что Уиллу кажется: Ганнибал просто каким-то образом узнал бы, что он в нем нуждается, и даже просто повышенных голосов будет достаточно. Но, как ни крути, он не может вынести унижения звать на помощь и быть спасенным, как беспомощная жертва, особенно потому, что многолетний опыт научил его: показывать любую слабость перед Эндрю — фатальная тактическая ошибка. Ему придется выпутаться самому — как и всегда.
— Поехали в отель, — продолжает Эндрю, его голос слегка приглушен, пока он трется лицом о волосы Уилла. — Мой водитель ждет снаружи, мы доедем за двадцать минут. Тебе не придется делать ничего, чего ты не хочешь, я не буду тебя принуждать. Мы можем не спешить. Просто дай мне снова узнать тебя, — он отпускает руки Уилла и поднимает ладони к его плечам, проводя большими пальцами по каждой выступающей косточке. — Ты весь напряжен, детка, глянь только на себя. Ты боишься, да? Даже если не признаешь. Блять, это нормально: омеги должны бояться альф. Почему бы мне не приласкать тебя? Ты никогда не позволял раньше: всегда говорил, что не допустишь, чтобы альфа прикасался к тебе так. А сейчас разрешишь мне тебя приласкать, Уилл? Обещаю, тебе понравится, я сделаю тебе очень хорошо.
Когда Эндрю скользит руками к воротнику рубашки Уилла, пытаясь расстегнуть пуговицы, Уилл больше не может этого выносить и резко отстраняется.
— Тебе нужно уйти, — резко говорит он. — Сейчас же. Джек Кроуфорд придет с минуты на минуту.
— Неужели? Не уверен, что верю тебе, Уилл. Ты снова мне врешь?
— Тебя вышвырнут. Ты не можешь просто так заходить в ФБР без пропуска.
— То есть ты беспокоишься, что у меня будут проблемы? — саркастично говорит Эндрю. — Очень внимательно с твоей стороны, — тем не менее он наконец отходит, и Уилл выдыхает, не осознавая, что задерживал дыхание. — Хотя бы спреем не попшикался, — добавляет Эндрю, небрежно облокачиваясь о стол. — Это хорошо, Уилл. Очень хорошо; я тобой горжусь.
— Не надо. Я делал это не для тебя.
— Другие альфы обнюхивали тебя, пока меня не было? — добавляет Эндрю, начиная щуриться.
— Нет.
— А я уверен, обнюхивали.
— А я говорю нет.
— Конечно, еще как обнюхивали, — бодро говорит Эндрю. — Не надо врать, я не злюсь на тебя за это. Меня не было рядом, чтобы отпугнуть их от тебя, так что это было неизбежно. Да и вообще, альфы всегда находили тебя неотразимым. Парни на работе не могли заткнуться про моего миленького маленького омегу — стало еще хуже, когда ты сбежал.
— Никто не нюхал меня, — сквозь зубы отвечает Уилл.
— А твой босс? — не отстает Эндрю, неспособный отпустить тему, пока сам не наиграется. — Этот, Кроуфорд? Уверен, он пытался нагнуть тебя прям у себя на столе с первого же дня. Передай ему от меня: если он хоть на шаг к тебе подойдет, я за двадцать четыре часа отправлю его под суд за посягательство на чужую собственность. А потом… — Эндрю улыбается, задумчиво разглядывая ногти. — Потом я убью его.
Уилл презрительно фыркает, и голова Эндрю резко поднимается с выражением такой глубокой угрозы, что у Уилла пересыхает в горле.
— Я серьезен, Уилл, — тихо говорит он. — Не выебывайся тут передо мной. Я не потерплю, чтобы кто-то другой лапал мое имущество. А что касается тебя: тебе пора перестать устраивать драмы и выучить, наконец, свое блядское место. Я был серьезен с предложением, но, если ты не начнешь вести себя подобающе, сделка отменяется. Ты вернешься ко мне, Уилл, давай-ка внесем полную ясность. Ты можешь вернуться по-хорошему или по-плохому, но это не изменит факта: ты отдашь мне то, за что я заплатил, когда выложил за тебя все то бабло.
— Попробуй, — огрызается Уилл. — Я подам встречный иск за жестокое обращение.
— Ой, как мило, Уилл, — с явным сарказмом отвечает Эндрю. — Очень мило. Только кто, по-твоему, воспримет это всерьез — полоумного маленького омегу вроде тебя? Тебе очевидно нужен кто-то, кто о тебе позаботится; если что, они еще и спасибо мне скажут за готовность взять на себя ответственность. Ну серьезно, кто еще будет тебя терпеть? У тебя может и симпатичное личико, Уилл, но давай будем честны: очередь из альф, готовых связать с тобой жизнь, вряд ли выстроится. Им может нравиться, как ты выглядишь, но как только кто-то узнает тебя поближе… что ж, скажем так, обертка куда привлекательнее начинки.
Уилл несколько раз моргает, уязвленный тем, что в глубине души признает правдивость этих слов, но не выдает ни капли этого в своем холодном, ровном ответе:
— Гипотетическая очередь альф вряд ли имеет к этому какое-то отношение, а?
— Не имеет? Да, конечно, продолжай себе говорить это, Уилл, — с видимым усилием Эндрю делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, — очевидно, вспомнив, что его план игры предполагает выглядеть разумным и заботливым, а пока что это не особо удается. — Послушай, сладкий, ты же знаешь, что тебе нужно вернуться. Я не хочу привлекать закон, но, если ты не оставишь мне выбора, мне придется. Зачем доводить до крайности? Я же уже сказал тебе, что готов идти на компромисс. У тебя будет точно такая же жизнь, как сейчас. Только лучше, потому что рядом буду я, чтобы о тебе заботиться.
— Нет. Сколько раз мне еще это повторять? И мне не нужен никто, чтобы обо мне заботились.
Под правым глазом Эндрю начинает дергаться мышца — верный признак того, что он изо всех сил сдерживает ярость.
— Ладно, — он снова глубоко вдыхает. — Слушай, я понимаю, ты в шоке от того, что я просто появился здесь. Мне жаль, окей? Наверное, стоило звякнуть заранее, но я хотел увидеть тебя. Тебе просто нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Я зайду завтра, и мы поговорим еще. Что думаешь? Я свожу тебя на ужин.
На этот раз Уилл даже не утруждает себя ответом, лишь очень медленно и твердо качает головой; Эндрю в ответ слабо улыбается, затем на несколько секунд замирает в пугающей неподвижности, прежде чем резко двинуться вперед, схватить Уилла за плечи, развернуть и прижать лицом к стене.
— Упрямство — это очень мило, — тихо говорит он прямо в ухо Уиллу. — Но еще и бесполезно. Чем больше ты сопротивляешься, тем хуже будет для тебя самого.
Он отпускает плечи Уилла, но тут же хватает его за талию, впиваясь пальцами в бедренные кости так сильно, что Уиллу приходится прикусывать губу, чтобы не вскрикнуть от боли.
— Какую бы херню ты ни глотал раньше, теперь она явно не работает, — продолжает Эндрю тем же мягким, но угрожающим тоном. — Твоя течка начнется в любой момент, и когда это случится, не найдется судьи во всей стране, который не отдаст тебя мне под официальную опеку. И вбей в свою маленькую глупенькую головку: если решишь затаскать меня по судам, ты-об-этом-пожалеешь. Можешь забыть о разрешении работать. Забыть о том, чтобы выходить, блять, из дома. Для начала я нацеплю на тебя ошейник — этого ты хочешь? На это ты меня вынуждаешь? Потому что я так и сделаю. А после этого запру тебя на замок, на двадцать четыре часа в сутки, на семь дней в неделю, есть у тебя течка или нет.
Он ослабляет хватку, будто собирается отпустить Уилла, но вместо этого с еще большей силой прижимает его к стене. И Уилл, в свою очередь, на секунду забывает о борьбе, замирая на секунду, когда все его внимание сужается до странного пульсирующего шума, который он лишь через несколько секунд осознает как стук собственного сердца в ушах. Его отголоски бьются эхом, как птица в клетке, и, если глубоко сосредоточиться, возникает непреодолимое ощущение, что каждый удар пульсирует, застывает и превращается в слова, нашептываемые темным отражением: «ты-можешь-убить-его-ты-можешь-убить-его».
Желание напасть теперь просто непреодолимо — сильнее желания сбежать — оно охватывает все его существо, все физическое самоощущение, словно кокон или вторая кожа. Нападение омеги на альфу воспринимается крайне серьезно — часто как признак нестабильности, караемый принудительной изоляцией, — но даже понимая возможные последствия, потребность настолько сильна, что Уилл отказывается от последних остатков самообладания и все равно делает это. Глубоко вдохнув, он резко бьет ногой назад, пока не слышит, как Эндрю кряхтит и ослабляет хватку, затем вгоняет локоть ему в ребра, чтобы грубо вывернуться. Последующий прилив силы опьяняет, и, хотя он понимает, что мог бы — и должен бы — остановиться на этом, теперь уже не может: с почти первобытной яростью и энергией он выбрасывает правую руку, обрушивая жестокий удар в нижнюю часть лица Эндрю. Кулак встречается с плотью с глухим, приятным хрустом, и сила удара такая, что Эндрю, пошатнувшись, безвольной кучей падает спиной на стол.
Уилл равнодушно поправляет пиджак, прислоняется спиной к стене и смотрит на Эндрю с таким отвращением, что, кажется, вот-вот испепелит.
— Давай сразу договоримся, — говорит он тихим, напряженным голосом. — Попробуешь прикоснуться ко мне снова, и… — я-убью-тебя-я-убью-тебя… — я сломаю тебе челюсть.
Эндрю издает еще один кряхтящий звук — странную, звериную смесь боли и шока — и смотрит на него глазами, буквально блестящими от ярости.
— Это было очень глупо, — тихо говорит он. Поднимает руку, касается лица, а затем разглядывает кровь на пальцах. — Омега, нападающий на альфу? Нет, сладкий, совсем не разумно. Осмелься повторить — и я упеку тебя в психушку так быстро, что ты рыпнуться не успеешь.
— Вали отсюда, — шипит Уилл.
Эндрю замолкает на несколько секунд, явно обдумывая следующий шаг, и, когда он наконец говорит, Уилл без труда распознает резкую смену тактики: от ярости к снисхождению, будто Уилл настолько глуп и ничтожен, что даже не стоит злости.
— Ты всегда был неблагодарным, — вздыхает Эндрю, и снова это тон, каким говорят с ребенком. — Как ты думаешь, сколько альф проявили бы с тобой хоть каплю того терпения, что было у меня? Тебе всегда мало, да, Уилл? Что бы для тебя ни сделали, тебе вечно нужно больше. И для того, кто вечно ноет, что он достаточно умен, чтобы работать, ты ведешь себя невероятно тупо. Можешь закатывать сколько угодно истерик, но ты лишь оттягиваешь неизбежное, — он снова улыбается, выпрямляется во весь рост и смотрит на Уилла с чем-то вроде развлечения. — Странная штука: я бы солгал, если бы сказал, что мне не нравится, как ты постоянно пытаешься со мной бороться. Хочешь знать почему, детка? Потому что так ломать тебя куда приятнее. Прямо как с мелкой дикой зверушкой, Уилл. В детстве у моего отца было ранчо. Я рассказывал тебе? Я помогал объезжать лошадей. У меня отлично получалось. Не встречал ни одной лошадки, которой не смог бы подчинить.
Уилл резко делает шаг вперед, и Эндрю, явно опасаясь нового удара, тут же отступает в сторону.
— Я даю тебе неделю, — говорит он, едва скрывая яд в голосе. — Сочти это жестом доброй воли. Этого достаточно, чтобы уладить свои дела, а потом я ожидаю увидеть тебя с собранными вещами, готовым переехать ко мне. Если нет — договоренность аннулируется, и я забираю тебя на юг силой. Я знаю, как ты ненавидишь сцены, Уилл; я пытаюсь сделать тебе одолжение. Но если мне придется вернуться и унести тебя через плечо на глазах у половины ФБР — я так и сделаю. И ты прекрасно знаешь, что по закону они никак не смогут мне помешать.
— Нет, — твердо повторяет Уилл, потому что, если говорить это достаточно часто, может, это обретет смысл? — Нет. Забудь. Этого не случится.
На этот раз Эндрю даже не утруждает себя ответом — просто улыбается, затем нагло наклоняется и проводит пальцем по скуле Уилла. Таким же жестом дилер осматривает антиквариат или заводчик оценивает породистую лошадь: жест того, кто проверяет свою собственность.
— Сколько усилий я потратил, чтобы привлечь твое внимание, — мягко говорит он. — Ты даже не представляешь, что я сделал.
— Мне все равно.
— Я вижу. Ты и правда неблагодарный, да? Такой маленький негодник, Уилл. Тебе придется очень постараться, чтобы загладить передо мной вину.
— Иди нахуй.
Эндрю громко смеется и похлопывает Уилла по щеке.
— Вообще-то, малыш, думаю, ты скоро сам на него сходишь. Как ты думаешь, зачем я выложил за тебя столько денег? Уж явно не за твой острый ум и обаяние, — Эндрю разворачивается и небрежно, как бы невзначай проверяет свое отражение в оконном стекле, поправляя галстук и приглаживая волосы, прежде чем взять портфель и перекинуть пальто через руку. — Я получу удовольствие, когда ты вернешься, Уилл, — задумчиво добавляет он. — А потом получу удовольствие, когда повернешься, если простишь каламбур. Дело в том, что, если бы ты не был таким тупым и упрямым, ты бы тоже получал удовольствие. Ты был бы куда счастливее, если бы просто принял то, кто ты есть, и перестал сопротивляться. Тебе не положено быть здесь, чтобы мотать себе нервы в ФБР. Ты всегда считал себя сильнее, чем есть на самом деле. В своей голове ты весь такой крутой следователь, прямо важная шишка, хотя на деле ты просто хрупкий маленький омега, в шаге от нервного срыва, который не может признать, что зашел слишком далеко.
Уилл медленно выдыхает сквозь зубы, затем снова прислоняется к стене, скрестив руки.
— Ты закончил?
— Закончил.
— Отлично. Тогда слушай и мотай на ус: нанимай адвоката. Потому что добровольно я не вернусь никогда.
— Ты и правда думаешь, что у тебя есть выбор и право голоса? — Эндрю вздыхает и качает головой с жестом наполовину притворной жалости, наполовину презрения. — Ты заносчивый мелкий гаденыш, а? Тогда свижусь с тобой в суде.
— А я с тобой — в аду, — рычит Уилл.
— Ты не знаешь, что такое ад, — отвечает Эндрю голосом, пропитанным таким ядом, что Уиллу требуется вся его выдержка, чтобы не дрогнуть от этих слов. — Но, похоже, хочешь узнать. Продолжай подталкивать меня — и я сделаю так, что ты очень, очень пожалеешь.
— Ты повторяешься, — презрительно говорит Уилл. — Думаешь, можешь прийти сюда и угрожать мне? Я сталкивался с куда худшим, чем ты; просто возьми ебучий талончик и встань в конец очереди.
— Ах да, Скульптор же пытается привлечь твое внимание, да? — говорит Эндрю со странной мелкой лыбой. — Я читал об этом. Ты и впрямь их цепляешь, а, милый. Мне, наверное, стоит быть осторожным: люди начнут думать, что я такой же сумасшедший, как ты. Только вот проблема, Уилл: ты принадлежишь мне. И пока я не скажу иначе, это значит, что ты не можешь сделать нихера без моего разрешения, — он останавливается у двери, поворачивается и тычет пальцем в сторону Уилла. — Неделя. И даже не думай сбежать, потому что нет такого места, где я тебя не достану. А когда я схвачу тебя за эту тоненькую шейку, я получу судебный приказ и чипирую тебя.
— Ты не посмеешь, — в ужасе говорит Уилл.
— Ага, конечно, не посмею, — усмехается Эндрю. — Прям вообще ни разу. Почему бы тебе не попробовать сбежать и проверить? Кто-то настолько нестабильный, как ты — суд не только согласится, но и спросит, почему я не чипировал тебя раньше. И ты знаешь, что не сможешь сорвать этот датчик: тебе пришлось бы вырезать его скальпелем.
— Ты тратишь свое время и деньги, — резко говорит Уилл, изо всех сил стараясь, чтобы отчаяние не просочилось в голос. — Нет такого суда в мире, который заставит меня вернуться к тебе. Не после того, что ты сделал.
— Думаю, мы это выясним, да? Только — спойлер, Уилл — ты уже знаешь, что ошибаешься. Случившееся было несчастным случаем. И каждый врач, который тебя осматривал, подтвердит это. Это была целиком твоя вина за то, что ты травил себя таблетками; и ты правда думаешь, что судья-альфа встанет на твою сторону против меня и целой медицинской команды? — Уилл замолкает, не находя слов в ответ, и Эндрю снова смеется. — Хороший мальчик, — говорит он. — Вот так лучше. Ты очаровашка, когда брыкаешься, но подавленный вид тебе тоже идет. И я серьезно: вернись без борьбы — и ты сможешь остаться здесь, я позволю тебе сохранить работу… по крайней мере, на время. Заставь меня таскаться по судам — и я все равно тебя верну. Только я обещаю тебе, Уилл: ты пожалеешь об этом сильнее, чем о чем-либо в жизни.
* * *
Джек разговаривает по телефону, когда Уилл вваливается в его кабинет несколько мгновений спустя — с дикими, затравленными глазами и заметно побледневшим лицом, но каким-то сверхъестественным усилием все еще удерживающим худшие проявления паники под контролем. Джек кивает в знак того, что заметил его, когда дверь распахивается, и безмолвным жестом предлагает сесть. — В пятницу, — раздраженно говорит он в трубку. — Я уже говорил. Да. Нет. Нет, в пятницу. Сколько раз можно повторять? Уилл нервно грызет ноготь на большом пальце, стараясь не выдавать своего нетерпения, дергаясь слишком явно. — В пятницу! — рявкает Джек. — И я не хочу больше об этом слышать до тех пор, — он швыряет трубку и поворачивается к Уиллу с гримасой. — Сраные адвокаты. Честно, ты не поверишь, чего они теперь требуют… — затем он, кажется, впервые по-настоящему замечает Уилла, и фраза обрывается, когда он хмурится и подается вперед в кресле. — Эй, ты в порядке? — спрашивает он мягче. Уилл оцепенело кивает, и Джек, обычно не склонный к избитым фразочками и метафорам, хмурится еще сильнее. — Ты выглядишь, будто привидение увидел. — Ты не знаешь, где Ганнибал? — выпаливает Уилл. — У него телефон выключен. — Вы разминулись, только что буквально, он был здесь десять минут назад, — Джек снова морщится. — Говорил о тебе, кстати; твердил, что я слишком на тебя давлю. Судя по твоему состоянию, я склонен с ним согласиться. — Ну и куда он пошел? Он еще здесь? — Сказал, что хочет поговорить с Аланой о чем-то. Она сегодня читала гостевую лекцию, они, наверное, еще в аудитории. Или у парковки… Эй, эй! Присядь-ка. Что с тобой, Уилл? — Ничего. — Бред. Что-то явно случилось: выглядишь просто адово. Как вообще выглядит ад? — лихорадочно думает Уилл. Ад, в конце концов, должен быть огненным и яростным, а не бледным, напряженным и потерпевшим поражение, с ободранными костяшками пальцев и синяками на бедрах, правда? В его голове вспыхивает угроза Эндрю сделать его жизнь сущим адом — хотя и это не совсем подходит, ведь ад из Библии и произведений эпохи Ренессанса наполнен хихикающими беснующимися демонами и пылающими серными ямами, а для Потерянного Рая достаточно роскошного дома, который тебе не разрешают покидать, и жизни, которую ты не можешь назвать своей? — Уилл, — повторяет Джек громче, явно встревоженный его окаменевшим выражением лица. — Присядь, пожалуйста. Ты не уйдешь отсюда, пока не объяснишь, что стряслось. — Хватит указывать мне, что делать! — взрывается Уилл, но, увидев обиженное выражение на лице Джека, делает глубокий вдох и видимое усилие, чтобы успокоиться. — Прости, — добавляет он тише. — Я объясню позже. Обещаю; более того, мне придется объяснить позже. Но прямо сейчас мне очень нужно поговорить с Ганнибалом. Джек вздыхает, затем протягивает руку и неловко, но доброжелательно хлопает Уилла по руке. — Ладно, иди, — говорит он. — Я просто беспокоюсь о тебе, вот и все. — Я в порядке, — механически отвечает Уилл. Джек поднимает брови. — Да, ладно, я не в порядке. Но с этим ты мне помочь не сможешь. — Это медицинский вопрос? — тактично спрашивает Джек. — Не совсем. — Но ты думаешь, Ганнибал сможет это решить? — Возможно, и нет, — отвечает Уилл, ненадолго теряя контроль над выражением отчаянной безысходности на лице. — Скорее всего, нет. Но… но мне просто нужно ему рассказать.* * *
На улице уже темнеет, когда Ганнибал останавливается перед машиной Аланы; они оба освещены мерцанием фонарей, словно стройные полосы алого и черного в своих пальто. — Жаль, что я не смогла быть полезнее, — говорит Алана, затягивая шарф на шее. — Но ты же знаешь, какой он. — Ганнибал склоняет голову в знак согласия, и Алана в ответ пожимает плечами. — Кто вообще может понять, что происходит с Уиллом? Он просто закрывается и настаивает, что у него все… — …в порядке. Да, знаю: этот сценарий мне очень знаком. Однако он явно не в порядке. — Я пыталась до него достучаться, — говорит Алана. — Уверена, ты тоже. — Пытался, и с таким же отсутствием результата. Хотя, полагаю, мы едва ли можем его винить. Вынужденная откровенность, в конце концов, довольно фальшивый способ исповедоваться, — Ганнибал делает легкое движение плечами, более выразительное, чем у Аланы, но столь же изящное в том, как он сводит лопатки. — Во всяком случае, благодарю за терпение; эти регулярные расспросы, должно быть, становятся утомительными. — Вовсе нет. Я всегда рада присмотреть за Уиллом. Ты же знаешь. — Знаю, да. Ему очень повезло с выбором друзей в твоем лице. — Взаимно. — Благодарю за одобрение, — говорит Ганнибал с улыбкой. — Хотя сомневаюсь, что он воспринял бы это так. Могу представить его раздражение, узнай он, что я расспрашиваю о нем за его спиной. — Знаю. Он такой скрытный. — Да, — задумчиво соглашается Ганнибал. — Заставляет задуматься, от чего он так яростно защищается. — Я буду начеку, — добавляет Алана. — Если ему что-то понадобится, — затем она улыбается и мягко кладет руку на предплечье Ганнибала. — И ты тоже не стесняйся. Ты же знаешь, что можешь заглянуть ко мне и без повода, связанного с Уиллом. Она говорит это совершенно непринужденно, и Ганнибал в ответ без колебаний наклоняется, чтобы поцеловать ее гладкую, надушенную щеку. — Ты такой европеец, — с теплотой говорит Алана. — У нас здесь обычно просто сталкиваются челюстями. — Да, боюсь, мне не удается полностью избавиться от континентальных манер. Уилл часто говорит то же самое. — Знаю. Он никогда не говорит о себе, но всегда охотно говорит о тебе. — Ганнибал отвечает ей одной из своих самых загадочных улыбок, а Алана улыбается в ответ, оценивая сдержанность, которая не позволяет ему выведывать подробности, как сделало бы большинство. — Он говорит о тебе, ты говоришь о нем — может, вам стоит исключить посредника и поговорить друг с другом. — Полагаю, стоит. Если смотреть под таким углом, мы оба выглядим довольно глупо. Алана громко смеется и снова кладет руку Ганнибалу на плечо. — Знаешь, не берусь говорить за тебя, но думаю, Уилл был бы куда счастливее, будь он действительно настолько глуп. — Именно так — блаженство неведения. — Точно. Его интеллект всегда кажется еще одним крестом, который ему приходится нести. Хотелось бы верить, что ты поможешь ему научиться носить его так же легко, как ты. — Да, — говорит Ганнибал с самым впечатляюще бесстрастным выражением лица. — Мне тоже хотелось бы так думать. — Ну а если тебе понадобится посредник, — добавляет Алана. — Ты знаешь, где меня найти. Теперь позволь и мне проявить европейские манеры, — она нежно целует Ганнибала в щеку, затем отстраняется и снова улыбается, проводя большим пальцем по его скуле. — Ой, прости, я оставила след от помады. Наверное, европейские дамы делают это изящнее. — Вовсе нет. И уж точно не с таким обаянием. — Ой, перестань, — весело говорит Алана. — Ты неисправимый. — Я думал, я европеец? — И то, и другое. А теперь хватит меня очаровывать: я опоздаю на свидание. — Это было бы непростительно грубо с моей стороны, — говорит Ганнибал с улыбкой. Он отходит, чтобы помахать ей, а Алана улыбается и машет в ответ — и окружающие их густо-чернильные сумерки настолько непроницаемы, что никто не замечает Уилла в нескольких метрах от них, стоявшего там все это время, почти полностью скрытого тенью. С точки зрения удобства наблюдения, позиция Уилла обеспечивает значительные преимущества в плане скрытности, но в этот момент он осознает, что оказался в худшем из возможных положений — слишком далеко, чтобы слышать их разговор, но достаточно близко, чтобы видеть и мучительно додумывать его содержание. Хотя намеки столь красноречивы, что фактически устраняют необходимость в словах — ведь, в самом деле, что еще они могли бы говорить друг другу? Достаточно видеть, как Алана протягивает руку — сначала один раз, а следом и второй — и непринужденно касается плеча Ганнибала с привычностью человека, повторявшего этот жест сотни раз. Достаточно видеть, как он целует ее в щеку, а она прикасается к его лицу, как продолжает говорить что-то, заставляющее его улыбаться и выглядеть неожиданно ожившим, словно его обычная мраморная невозмутимость обрела дыхание жизни. Если все это было растопкой, то катализатором, воспламенившим ее, стало осознание, что Алана, даже если Уилл не уверен в ее статусе омеги, выглядит именно как омега и вполне может ею быть. И, что важнее, она представляет собой тип омеги, разительно, на миллионы миль отличающийся от его типа: утонченной, красивой, сдержанной, сочетающей уверенность без агрессии и скромность без робости. Возле своей сверкающей машины они с Ганнибалом выглядят как парочка с почтовой открытки или даже какой-нибудь дорогой рекламы лакшери-жизни — тех, на которых обычные люди вроде Уилла смотрят с тоской, думая: «если бы только я мог позволить себе столько же денег и времени, я тоже был бы счастлив, красив, успешен и влюблен, как они». Стоя в тени, Уилл понимает, что не чувствует злости — по какому праву? — и даже обиды, ведь Ганнибал, конечно, всегда был обречен тяготеть к таким, как Алана, а не к нему. Сильнее всего он ощущает лишь волну горя от потери еще одной возможности. Еще одной версии Потерянного Рая… еще одного варианта ада. А под печалью кроется нечто менее глубокое, но едва ли не столь же болезненное: осознание собственной глупости и самонадеянной наивности за то, что вообще позволил даже самому слабому намеку на такое страстное желание и тоску прокрасться наружу. Уилл знает, что должен уйти прямо сейчас, чтобы не рисковать — чтобы его не заметили, но не может отказать себе в последнем тоскующем взгляде в сторону Ганнибала как прощальном жесте — однако и это оборачивается разочарованием, потому что Ганнибал, не подозревающий о его тайном наблюдении из тени, внезапно разворачивается и исчезает в направлении своей машины. Уилл глядит ему вслед, затем так же тихо, как и пришел, возвращается в здание, не пытаясь привлечь его внимание. Теперь в этом нет смысла — больше нет — потому что он знает, что не расскажет ему об Эндрю. Конечно, в том, чтобы рассказать ему, и прежде был лишь призрачный шанс на душевное утешение, но теперь, даже зная, что ему предложили бы это утешение, его гордость отвергает даже ее, не нуждается больше в этом утешении, если придется делить внимание и поддержку Ганнибала с тем, кто имеет на них больше прав. Воображение услужливо рисует картины: Ганнибал и Алана дома, изящные и прекрасные за ужином с серебряными подсвечниками или даже в постели; Ганнибал говорит: «в жизни не догадаешься, что приключилось с Уиллом», а Алана с потрясенным сочувствием слушает, склонив голову набок, и прядь темных волос красиво ниспадает ей на лоб, когда она трещит о том, какой это позор, и как это все ужасно, и если бы только они могли что-нибудь сделать, не варварские ли все эти законы? А потом, мало-помалу, они теряют интерес. Ганнибал гладит Алану по лицу и отводит прядку волос, а Алана сворачивается калачиком у него на груди, и постепенно они становятся настолько поглощены друг другом, что рады предлогу — любому предлогу — понежиться в теплом розовом сиянии собственной близости и забыть о грязных реалиях чужой жизни и проблемах, которые существуют в ледяной пустоши за пределами их собственного укромного мирка на двоих. Опустив взгляд, Уилл понимает, что вонзил ногти в ладони едва ли не до крови, и приступ боли заставляет его вернуться в реальность и взять себя в руки. Потому что, конечно, не имеет значения, пара Ганнибал и Алана или нет. Совсем не имеет, правда же? Это даже не имеет отношения к делу. Это не имеет ни малейшего отношения к текущей проблеме. Проблеме, которая быстро превращается в величайшую проблему в его жизни, — даже в его жизни, в которой и так много проблем. Словно в трансе, он медленно, машинально возвращается в свой кабинет — шаг за шагом, левой, правой, левой, правой — затем запирает за собой дверь и роется в столе в поисках бутылки виски, припрятанной в нижнем ящике. Виски был подарком от Джека, чьи идеи рождественских подарков для команды всегда отличались скучной предсказуемостью (алкоголь для мужчин, духи для женщин), и поскольку стакана под рукой не оказывается, Уилл распаковывает одну из чайных чашек и наливает туда. Его рука, учитывая обстоятельства, удивительно устойчива, и он кладет ее на стол, разглядывая с чем-то вроде гордости — ведь сейчас любое утешение на вес золота, и даже такая мелочь, как твердая рука, уже не кажется чем-то само собой разумеющимся. Из коридора доносится стук в дверь, и Уилл замирает в кресле, пока не слышит, как кто-то зовет его по имени, и понимает, что это всего лишь Сименс, так что игнорирует его, наливает еще порцию виски и опрокидывает ее одним глотком. Снаружи уже совсем стемнело, но Уилл не хочет включать свет и привлекать внимание проходящих, поэтому просто сидит в полумраке, где единственным источником света становятся уличные фонари. Думай, — бубнит он себе. — Думай, думай! Должно же быть что-то. Должен быть способ заставить Эндрю исчезнуть. Только, кажется, способа нет — и Уилл наливает себе в третий раз, затем устало проводит рукой по лицу. Ганнибал, наверное, уже у Аланы дома. Или, может, это она поехала к нему? Возможно, он поведет ее на то самое выступление, которое должен был посмотреть, когда Уилл был с ним, но вместо этого провел всю ночь у бара. Хотя какая, в сущности, разница? Никакой. В глобальном смысле. Это вообще не имеет значения. «Материи на самом деле не существует», — как-то сказал Ганнибал. «Это понятие полностью противоречиво — абстрактная универсалия». Как материя и антиматерия… противоположности притягиваются. Как он и Уилл — полярные противоположности: север и юг, лево и право, правильное и неправильное. Неудержимая сила и непоколебимый объект. Как магнитные полюса, притягиваемые природой и инстинктом. И все же «материя» означает, что что-то имеет вес. Что имеет значение; что все это было не просто так. Уилл делает еще один глубокий вдох, а потом тянется той самой твердой рукой, снова берет чашку и одним глотком проглатывает виски, обжигаясь его горьким вкусом. Потом медленно отводит руку и швыряет чашку в стену — потому что есть что-то идеальное в том, как этот хрупкий, безупречный фарфор разбивается на сотни осколков, которые, падая, улавливают остатки угасающего света.
