Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

В машине скорой помощи на другом конце места происшествия Ганнибал принимает выражение скрупулезно вежливой заинтересованности и делает вид, что внимает сумасбродному блеянию Стюарта Андерсона — бывшего школьного учителя, энтузиаста-собачника и на данный момент слегка более интересного (хотя лишь самую малость) персонажа, чем мог он бы быть, по той простой причине, что именно он, бедолага несчастный, обнаружил тело. Тот факт, что мистер Андерсон мог заметить Скульптора, покидающего место преступления, означает, что с точки зрения Джека приведение его в состояние достаточного душевного равновесия для дачи показаний является вопросом первостепенной важности. Однако необходимость выполнять подобные просьбы в ходе расследований не отменяет того обстоятельства, что критерии срочности у самого Ганнибала существенно отличаются от критериев Джека, и именно поэтому он уделяет шумным переживаниям мистера Андерсона минимально возможное внимание, предпочитая наблюдать за Уиллом. С этой целью Ганнибал устроился в углу сидений так, чтобы видеть происходящее снаружи, оставаясь незамеченным для окружающих, и теперь едва уловимо переводит взгляд, любуясь тем, как ослепительно выглядит его мальчик сегодня вечером, несмотря на явное изнеможение и раздраженность. По крайней мере, дождь пошел ему на пользу, придав немного румянца бледным щекам и заставив зачесать мокрые волосы назад, чтобы не лезли в глаза, что выгодно подчеркивает его безупречные черты лица. Сейчас они с Джеком, кажется, собираются пройти за оцепление, и Ганнибал вздыхает от досады при мысли об упущенной возможности понаблюдать, как Уилл разрывает в клочья свой прекрасный темный разум, пытаясь осмыслить то, что ждет его по ту сторону. В этом плане крайне досадно видеть Уилла запертым в столь пошлой обстановке среди этих серых и лишенных вдохновения личностей — словно экзотическую хищную птицу, запертую в клетке со стаей голубей, — хотя, надо признать, сегодня это раздражает Ганнибала меньше обычного, поскольку его куда больше занимает факт, что физические признаки указывают на почти неизбежное наступление у Уилла течки в ближайшие пару дней. Возможно, даже менее чем через двадцать четыре часа, и одна лишь мысль об этом пробуждает в Ганнибале столь сильное желание оберегать, что оставлять Уилла без присмотра даже на мгновение дольше необходимого становится невыносимо. Бросив взгляд на часы, он решает, что может уделить Джеку еще десять минут этого утомительного занятия, после чего мистер Стюарт Андерсон будет предоставлен самому себе (или он его просто придушит, чтоб помолчал наконец, — оба варианта равноценны), и Ганнибал сможет пересечь оцепление, чтобы лично присмотреть за Уиллом. — Наверное, вы считаете меня ужасным идиотом, доктор, — произносит мистер Андерсон. — Нет, разумеется, — отвечает Ганнибал, прямо-таки излучая искренность. Стюарт — подходящее скучное и неинтересное имя, без сомнения сокращаемое до еще более невыносимых «Стьюи» или «Стю». Стю… сту… студень. Даже bouillabaisse, пожалуй, хотя что-то менее изысканное подошло бы куда лучше. Сразу на ум приходит, Garbure, к примеру, — та самая похлебка, которой раньше питались крестьяне и которую подавали спустя несколько дней после приготовления с капустой и черствым хлебом. — Должно быть, это было для вас крайне непросто, — добавляет Ганнибал с такой искусной симуляцией сочувствия, что это уже граничит с роскошью. У мистера Андерсона (Студня) приплюснутый курносый нос со вздернутым кончиком и ноздрями, раздувающимися чуть шире, чем следовало бы. Честно, прямо как пятачок, что позволяет ему претендовать на большее родство со свиньей, чем с овцой, несмотря на неоспоримый талант к блеянию. — Это было просто ужасающе, — говорит мистер Андерсон, умоляюще моргая на Ганнибала большими слезящимися глазами, пока нервно складывает термоодеяло в форме маленького концертино. — Вы даже представить не сможете — никогда подобного не видели. Ганнибал, который определенно видел нечто подобное, внутренне зевает, затем одаривает мистера Андерсона одной из своих самых загадочных улыбок в стиле «Моны Лизы», дополняя ее сочувственным кивком и щедрой порцией солидарности для пущего эффекта. Мистер Андерсон, удовлетворенный такой демонстрацией участия, благодарно улыбается и в пятый раз принимается пересказывать свою путаную историю о находке (выгуливал собаку; собака взбесилась; обычно собака послушная; Шок! Ужас!; немедленно вызвал полицию), которая, если это вообще возможно, оказывается еще более утомительной и бессвязной, чем в предыдущие четыре раза, когда Ганнибалу приходилось ее выслушивать. При звуке голоса хозяина собака мистера Андерсона начинает высовывать лохматую морду из-за двери скорой, словно выражая соболезнования, и Ганнибал, который пытался преодолеть свое инстинктивное отвращение ко всему собачьему ради Уилла, автоматически смотрит на нее с раздражением, а затем пытается проявить великодушие и вместо этого размышляет, насколько пес будет благодарен, если ему преподнесут миску «Студня из Андерсона». — Не знаю, как я вообще смогу оправиться, — скорбно заключает мистер Андерсон, доставая из кармана большой носовой платок, чтобы подтереть этот свой подтекающий поросячий нос. — Такое не забывается. Возможно, я уже никогда не буду прежним. Внутренний зевок Ганнибала тут же становится настолько сильным, что он едва не вывихивает челюсть. — Это вполне возможно, — невозмутимо говорит он. Мистер Андерсон тут же выглядит ошарашенным, и Ганнибал, уже отметивший его очевидную склонность к мелодраматизму и сенсационализму, добавляет: — Вам следует воспользоваться этим как возможностью. Ваше открытие будет крайне интересно прессе; я советую вам продать свою историю. — О, ну, это хорошая идея, — говорит мистер Андерсон, и его поросячий нос начинает подергиваться от волнения при этой мысли. — Может, я окажусь в «Ньюс-уик»! — Несомненно. — Как вы думаете, они сфотографируют мою жену? Она всегда мечтала попасть в газеты. — Уверен, они будут в восторге. — Нос мистера Андерсона снова дергается, и Ганнибал добавляет с самым впечатляюще невозмутимым выражением лица: — И, без сомнения, собаку тоже сфотографируют. — Ну разве это не здорово! — восклицает мистер Андерсон, и в его глазах загораются звездочки. — «Здорово» — не то слово. — Да, какое же тогда слово? — Даже представить не могу, — отвечает Ганнибал тем же бесстрастным тоном. — Было бы классно, — восторгается мистер Андерсон. — Очень классно. Может, журналисты захотят взять у меня интервью вместе с тем начальником из ФБР? И тем другим — молодым парнишкой. — Мистером Грэмом, — произносит Ганнибал ультра-непринужденно. — Они сейчас пошли осматривать тело, да? — добавляет мистер Андерсон. — Думаю, они сами захотят меня опросить. Сначала они зачитают мне мои права, верно? Они всегда так делают. Я видел в телешоу… Ганнибал вежливо улыбается, а затем тут же снова перестает слушать мистера Андерсона, поскольку тот ненамеренно и так кстати напомнил ему, что прошло уже целых пять минут с тех пор, как он в последний раз уделял Уиллу все свое внимание. К сожалению, к этому времени Уилла уже нигде не видно, хотя Джек снова появился и, кажется, пытается втиснуться в один из новостных фургонов под назойливым вниманием молодой женщины в алом костюме и с невероятно пышным начесом. Дает интервью для СМИ, без сомнения (нудно). Через несколько минут появляется Зеллер и начинает бежать через пустырь, периодически останавливаясь, чтобы расспросить встречных полицейских и агентов, затем направляется к тому же фургону, предположительно в поисках Джека. Ганнибал наблюдает за всем этим с интересом и снова смотрит на часы: еще одна минута — и он отправится искать Уилла. С легким вздохом удовлетворения при этой мысли он аккуратненько возвращает внимание к разговору. — «Шоу Эллен», — продолжает мистер Андерсон, не замечая отсутствия интереса со стороны Ганнибала и увлеченно перечисляя возможные площадки для своей истории на розоватых пухлых пальцах, удивительно напоминающих свиные копытца и идеально гармонирующих с поросячьей мордашкой. Ганнибал неприязненно прищуривается при виде них, а потом развлекается, мысленно подсчитывая, сколько предметов в машине скорой помощи можно использовать для помощи мистеру Андерсону в покидании этого бренного мира (семь — только в поле его зрения). — Может, мне удастся заключить контракт на книгу? — радостно заключает мистер Андерсон. — А потом они снова захотят поговорить со мной, когда дело дойдет до суда. — Конечно, но хорошего понемножку, — отвечает Ганнибал (одиннадцать: ремни на носилках идеально подошли бы для удавки). — Я бы посоветовал вам проявлять некоторую осторожность, выставляя себя напоказ так активно. В конце концов, Скульптор может не одобрить столь… выдающегося свидетеля, как вы. Мистер Андерсон издает перепуганное «хрюньк», и Ганнибал размышляет, можно ли считать ремни дважды — один раз как удавку, другой раз как петлю — прежде чем решает, что можно (двенадцать). — Вы хотите сказать, он может прийти за мной? — Это маловероятно, — говорит Ганнибал, притворяясь, что успокаивает, и мысленно добавляя себя в список под номером «тринадцать» на том основании, что он знает множество увлекательных способов избавиться от мистера Андерсона, используя лишь уровень усилия и голые руки. — Хотя кто знает, на что способны такие люди? В любом случае, осторожность не повредит. — Меня могут включить в программу защиты свидетелей, — говорит мистер Андерсон с новым приливом возбуждения, и Ганнибал как раз собирается расширить свой подсчет, включив в него все возможные предметы, которыми можно забить его до смерти, когда снаружи раздается громкий топот и один из криминалистов появляется в дверях, отчаянно жестикулируя в их сторону. Ганнибал приподнимает брови, невольно заинтригованный, и даже мистер Андерсон ненадолго прекращает свой бесконечной треп, почуяв новую драму. — Сэр! — выкрикивает криминалист. — Сэр! — Да? — холодно отвечает Ганнибал. — В чем дело? — Агент Кроуфорд послал меня за вами, сэр, — задыхается криминалист, чье грузное телосложение явно не предназначено для бега, и теперь он изо всех сил пытается отдышаться. — Он хочет, чтобы вы немедленно подошли. С мистером Грэ… Ганнибал резко вскакивает на ноги — да так быстро, что опрокидывает стул, оставляет позади мистера Андерсона с раскрытым от удивления ртом и исчезает из машины в вихре длинного темного пальто. — Говорите, где? — произносит он с такой зловещей интонацией, что криминалист слегка отшатывается. — Вон там. — Где именно? — За оцеплением. — Что с ним? — Не знаю, — хрипит криминалист, изо всех сил пытаясь поспевать за Ганнибалом, потому что ноги у него куда короче. — Мистер Кроуфорд просто сказал, что вы нужны. Ганнибал коротко кивает в знак понимания, а затем отказывается тратить время на бессмысленные вопросы и вместо этого быстрым шагом направляется к оцеплению, игнорируя окрики полицейского, пытающегося преградить ему путь, и наконец останавливается — даже тогда неохотно — только когда Джек появляется из темноты и машет ему. Ганнибал, способный ругаться страстно, бегло и виртуозно на нескольких языках, теперь мысленно делает это в адрес Джека за отсутствие дальновидности, уговорившего его возиться с нелепым мистером Андерсоном вместо того, чтобы быть рядом с Уиллом, где он должен был находиться с самого начала. — Вот вы где, — говорит Джек. — Мы вас везде искали. — Я был именно там, где вы просили меня быть, — парирует Ганнибал таким зловещим тоном, что Джек на мгновение теряется и замолкает. — Собственно, то же самое могу сказать и о вас — разве общение с прессой не требует более подходящего времени и места? — Ладно, слушайте, — говорит Джек, пытаясь звучать спокойно, но не слишком преуспевая. — Не знаю, как сказать помягче: у нас небольшая проблема с Уиллом. — Где он? — рявкает Ганнибал. Он даже не пытается скрыть агрессивные нотки в голосе, и Джек снова машет руками в успокаивающем жесте и говорит: — С ним все в порядке. Глаза Ганнибала сужаются явно угрожающе. — Абсолютно, — поспешно добавляет Джек. — Даю слово. Он в безопасности. Мы закрыли его в патрульной машине. Сейчас покажу — он просил вас привести. — Тогда показывайте сейчас, — говорит Ганнибал, едва сдерживаясь, чтобы не зашипеть. — Конечно. Но сначала хочу объяснить ситуацию, прежде чем вы его увидите. Ганнибал издает такой низкий и протяжный вздох, что кажется, будто воздух вот-вот воспламенится. — Думаю, я и так могу догадаться, — сухо говорит он. — У него начинается течка? — Джек открывает рот от удивления, и Ганнибал делает угрожающий шаг вперед. — Я не собираюсь просить снова, Джек. — Я отведу вас к нему. Прямо сейчас. Просто… я не знал, что вы в курсе, что он омега. — Разумеется, я знаю, — резко отвечает Ганнибал. — Я его врач. Джек понимающе кивает, и Ганнибал невольно испытывает крайне редкий укол самоосуждения за то, что не настоял на своем раннем подозрении: стресс заставил Уилла пропустить несколько доз препаратов. Хотя скорость, с которой развились события, почти невероятна — очевидно, длительное подавление течки привело к ряду медицинских осложнений, требующих дальнейшего изучения. Обычно бесстрастные черты Ганнибала на мгновение искажаются беспокойством при мысли, что Уилл оказался в такой рискованной ситуации, и он слегка отстраняется от Джека, пряча лицо в тени — это редкий случай, когда тревога подлинная, а не искусно разыгранная для манипуляции, а свое единственное условие для подобных чувств он соблюдает неукоснительно: никто не должен видеть его слабости. Затем он лихорадочно озирается по сторонам, охваченный жгучей потребностью определить, где может быть Уилл, одновременно испытывая облегчение от мысли, что он в безопасности в машине, и проклиная невозможность уловить его запах. — Ладно, — говорит Джек. — Что ж, если вы уже в курсе, это немного упрощает ситуацию. Вместо ответа Ганнибал щурит глаза до темных щелочек и делает угрожающий шаг вперед: — Я хочу видеть его, Джек. Немедленно. — Тогда пойдемте, — говорит Джек, жестом приглашая Ганнибала следовать за ним и направляясь к ограждению. — Он прямо там, я просто хотел убедиться, что вы понимаете, с чем имеете дело. Ну, то есть, я не хотел ставить вас перед фактом, — он замолкает, а когда говорит снова, в его голосе появляется явная неловкость: — В отличие от меня. Признаюсь, я вел себя как дурак с ним. — Каким образом? — голос Ганнибала звучит предупреждением. — Ну знаете… опекал его, вел себя так, словно он беспомощный. Вся эта шовинистская чушь — она всплывает иногда. Ужасно себя чувствую, честно. Я просто… не подумал. — Тогда попробуйте, — язвительно отвечает Ганнибал. — Все, что требуется, — немного самоконтроля. — Знаю, вы правы. Я извинюсь перед ним попозже. Но, честно, от него так и веяло, прямо волнами, — Джек печально качает головой. — Одна мертвая омега, другая в течке — удивлен, что не начался погром. — Это несущественно, — нетерпеливо говорит Ганнибал. — Поскольку бунта не было. — Но он мог бы быть, — настаивает Джек. — Вы же знаете, как бывает. Просто не понимаю, почему он ничего не сказал? — Вероятно, чтобы избежать подобной глупой чрезмерной реакции, — огрызается Ганнибал. — То, что с ним происходит, — совершенно естественный процесс; такая истерия совершенно излишняя. — Может и так, — раздраженно отвечает Джек. — Но дело не только в нем. Послушайте, Ганнибал, я доверяю своим людям — так же, как знаю, что мы с вами умеем держать себя в руках. Но эта толпа, — он делает паузу и указывает большим пальцем за оцепление, — совсем другое дело. Я не могу допустить, чтобы место преступления заполонили альфы. Ему нужно уехать. Немедленно. — Разумеется, ему следует уехать, — соглашается Ганнибал с не меньшим раздражением. — И как можно скорее. — Должно быть, ему невыносимо, — сочувственно говорит Джек. — Застрять в этом богом забытом месте. — Несомненно. — Им ведь нравится быть где-то в укрытии, да? — добавляет Джек, неосознанно переходя на ласковый, покровительственный тон, который альфы неизбежно используют для омег. — Где-то в безопасном и теплом. Где можно начать гнездиться. — Понятия не имею, что предпочитают «они» в целом, — резко отвечает Ганнибал. — Меня волнует, что нужно Уиллу, а это может кардинально отличаться. Джеку, к его чести, хватает такта выглядеть смущенным. — Вы правы, — говорит он. — Извините, я не к этому, честно… Просто омеги настолько редки. Неосторожно начинаешь воспринимать их скорее как концепцию, чем реальных людей, — Ганнибал издает еще один нетерпеливый звук, и Джек добавляет: — Я, по крайней мере, — но да, согласен, не стоит так обобщать. Он снова колеблется, потом наконец останавливается и кладет руку Ганнибалу на плечо, как бы прося оставаться на месте. — Слушайте, — говорит Джек, игнорируя ледяной пронизывающий взгляд, направленный на него. — Скажу вам откровенно. Уилл сказал Прайсу, что у него дома есть какие-то лекарства, которые могут все замедлить, но я не могу посадить его в такси без сопровождения. Он просит вас — я знаю, он будет рад, если поедете именно вы. Но… — …Но вы хотите удостовериться, что он в надежных руках, и не собираюсь ли я воспользоваться им в сложившейся ситуации? — Да, — твердо говорит Джек. — Именно так. — Тогда заверяю вас, я совершенно не намерен им пользоваться, — отвечает Ганнибал, убирая руку Джека со своего плеча. — И хотя я ценю вашу заботу о его благополучии, не забывайте: Уилл взрослый человек, следовательно, способный дать осознанное согласие. Вам не нужно защищать его от собственных решений, Джек. Даже если вам так кажется — это не дает вам права. — Вы же понимаете, почему я спросил? — Понимаю, — спокойно отвечает Ганнибал. — И ничуть не обижен — разве что слегка возмущен за Уилла. — Джек фыркает, и Ганнибал ловит его взгляд, наконец улыбаясь: — Несокрушимый дядя Джек, — он говорит. — Такой опекающий, почти по-родительски — и я не могу сердиться на вас за это. Знаю, вы действуете из лучших побуждений. — Именно так. — Разумеется. И Уиллу время от времени не помешают союзники. — Я забочусь об Уилле, — хрипло отвечает Джек. — Ему нужна помощь. Под всей этой умной бравадой и поведением он такой… уязвимый. — Несомненно, — задумчиво соглашается Ганнибал. — И тем не менее, как он процветает. Они сворачивают за угол, и он внезапно замолкает — его острый взгляд улавливает мелькание где-то издали, в темноте, заставляя слегка напрячься, и он резко замирает, а затем без предупреждения бросает Джека и бесшумно исчезает в тени с пугающей скоростью. — Эй, эй! Куда вы?! — кричит Джек ему вслед. На этот раз Ганнибал даже не утруждает себя ответом: он только что заметил машину, в которой безошибочно и без слов чувствует присутствие Уилла, и вокруг которой уже начинают кружить несколько альф из той самой стаи, что первоначально последовала за Прайсом и Уиллом, несмотря на то, что Джек уже прогонял их. Заметив Ганнибала — точнее, его необузданную пылающую ярость — трое сразу замедляют шаг и, поколебавшись немного, отступают; исключение составляет лишь один, чуть смелее остальных, явно не желающий сдаваться без боя. Ганнибал, даже не запыхавшийся после стремительного броска, теперь неподвижно останавливается перед ним и окидывает его с ног до головы взглядом, наполненным таким презрением, что оно буквально жжется, прежде чем сделать угрожающий шаг вперед. Молодой альфа, теперь, когда конкурент достаточно близко, чтобы рассмотреть его как следует, тут же теряет уверенность, поднимает обе руки в умиротворяющем жесте, делает несколько шагов назад и затем сам обращается в бегство, растворяясь в темноте. — Подонки! — пыхтит Джек, наконец поспевший за Ганнибалом, встав позади него, и выглядящий слегка потрепанным после пробежки. Ганнибал прищуривается, провожая взглядом убегающего молодого альфу, — на мгновение его охватывает искушение броситься в погоню просто для того, чтобы выпустить пар, убив кого-нибудь, но в итоге он отказывается от этой идеи в пользу куда более насущной заботы. Развернувшись, он резко стучит по стеклу машины, сознавая необходимость избегать всего, что может показаться слишком агрессивным или пугающим и рискует встревожить Уилла, но в то же время не в силах подавить острую потребность лично убедиться, что его мальчик в безопасности и невредим. Окно тут же опускается на дюйм, и сверху выглядывает пара глаз. — Пароль? — требует Прайс. — Желаете войти — ответь на три загадки. О, Ганнибал, я думал, это Джек. Где ж вы были-то? Ну ладно, лучше поздно, чем никогда; кое-кто будет очень рад увидеть именно вас. Раздается щелчок открывающегося замка, и Ганнибал отбрасывает всякие попытки сохранять самообладание, практически срывая дверь с петель в стремлении распахнуть ее и прижать уже Уилла к себе. Он выглядит ужасно изможденным и хрупким, словно уменьшившимся за последние часы, но его вид и запах воспламеняют, и Ганнибал вдыхает его аромат, а затем восторженно запускает пальцы в его волосы, целует лоб и веки, не обращая внимания на то, как Джек и Прайс начинают пялиться на них. — Где же ты был? — шепчет Уилл, цепляясь за край его пальто. — Ты был мне нужен. — Знаю, драгоценный, — тихо отвечает Ганнибал, так, чтобы другие не услышали. — Прости. Теперь я рядом. Джек переглядывается с Прайсом и покашливает, явно не зная, как продолжить. — Ну как ты тут? — наконец спрашивает он. Уилл слегка отстраняется от груди Ганнибала, в которую уткнулся, и несчастно смотрит на Джека, который ободряюще улыбается и подсказывает: — В норме? — В норме, — говорит Уилл, хотя выглядит пугающе бледным, с остекленевшими от шока и унижения глазами. — Я в порядке. — Ну и хорошо! — сердечно говорит Джек. — Это же хорошо, правда? — Послушай, мне правда жаль, — начинает Уилл, нервно переплетая пальцы. — Я честно не… то есть не понимаю, как… — Не начинай снова, Уилл, — говорит Джек, скорее доброжелательно, чем раздраженно. — Ты ни в чем не виноват. Я как раз объяснял Ганнибалу, что было бы лучше, если бы мы отвезли тебя в какое-нибудь тихое местечко. Уилл кивает, переводит взгляд с Джека на Ганнибала и обратно, а потом словно поникает, бубня что-то под нос об украденном рецепте, повторяя детали с лихорадочной настойчивостью, словно это символ веры. — Что ты говоришь? — мягко спрашивает Ганнибал, беря Уилла за руки. — Я могу ее остановить, — четче отвечает Уилл. — Дома есть лекарства… Я могу остановить, пока не началось. Джек сочувственно цокает и поворачивается к Ганнибалу: — Как мы и договаривались — вы все еще можете его отвезти? Вместо ответа Джеку Ганнибал кладет руку на плечо Уилла и разворачивает его лицом к себе. — Уилл, — говорит он, — ты не против? — Уилл бессмысленно кивает, и Ганнибал кладет вторую руку ему на плечо. — Ты согласен, чтобы я отвез тебя домой? Уилл снова кивает, вцепляется в руку Ганнибала, как раз когда Прайс снова появляется из передней части машины. — Хвала полицейским рациям, — говорит он, заметив, как все на него смотрят. — Здесь вообще нет связи. Я вызвал вам такси; оно прибудет с минуты на минуту. — А, спасибо, Джим, — говорит Джек. — Вообще, отличная работа — очень находчиво. — О, я не так уж много сделал, — скромно отмахивается Прайс с театральным жестом. — Просто треснул мистеру Скиннеру уткой и упаковал Уилла в мешок для трупов. — Ганнибал приподнимает брови. — Это вы двое проделали всю тяжелую работу, отгоняя альф, — весело продолжает Прайс. — Какие же вы ужасные мачо. Пожалуй, мне следовало протянуть руку помощи, но будьте уверены: мы с Уиллом все это время следили из окна и болели за вас. Кто это были вообще? — Не наши, — твердо говорит Джек. — В основном местные полицейские. Плюс несколько зевак, пробравшихся за оцепление. — Неужели? — удивляется Прайс. — Должно быть, они были очень заинтересованы. Своеобразный комплимент для тебя, Уилл — как будто устроили мальчишник в твою честь. Ганнибал бросает на Прайса резкий убийственный взгляд, но тот, не замечая, зевает и вытягивает руки над головой. — Ну ладно, Джек, — говорит он. — Нас еще ждет куча работы. Оставим их. Джек кивает, соглашаясь, но совершенно не предпринимает никаких попыток уйти, вместо этого обращаясь к Уиллу тем же участливым тоном: — Ты уверен, что тебе больше ничего не нужно? — Не давите на него, Джек, — говорит Ганнибал, начиная гладить Уилла по волосам. Его голос, хоть и сдержанный, звучит достаточно сурово, чтобы Джек тут же остановился и не стал подходить ближе. — Ну, если тебе что-то все-таки понадобится… — начинает он, но, заметив хмурый взгляд Ганнибала в свою сторону, замолкает. — Просто… ну, знаешь. Наберешь мне. И не переживай из-за сегодняшнего. Честно — это ерунда, вообще не проблема. — Спасибо, — тихо говорит Уилл, чье выражение лица ясно дает понять, что для него это далеко не ерунда и еще какая проблема. — И не торопись возвращаться на работу. Бери сколько нужно времени, — Джек снова колеблется, затем неуверенно смотрит на Ганнибала. — Вы оба. Если вы… эм… будете вместе следующие несколько дней. — Вам следует вернуться на место преступления, Джек, — твердо говорит Ганнибал, уже достигший предела своего терпения и больше не намеренный терпеть присутствие другого альфы рядом с Уиллом, какими бы благими ни были его умыслы. — Да, давай уже, Джек, — зовет Прайс, уже пробирающийся обратно через поле, грациозно переступая через самые громоздкие обломки щебня, словно пони. — Бедняге Уиллу сейчас меньше всего нужно, чтобы вокруг него суетились альфы. Дай ему пространства. Джек тут же снова выглядит смущенным, любезно кивает Уиллу и поспешно ретируется. Ганнибал провожает его взглядом, затем обхватывает ладонью затылок Уилла. — Иди сюда, — мягко говорит он. Уилл, у которого на любые приказы обычно чуть ли не аллергия, медленно поворачивается и на мгновение замирает: потребность быть ближе к Ганнибалу явно борется с врожденным и укоренившимся упрямством подчинению приказам. Ганнибал едва улыбается, когда первое в конце концов берет верх; и когда Уилл приближается, он расстегивает пальто и раскрывает его, придерживая так, чтобы Уилл мог прижаться к его груди и укутаться в ткань. — Боже, это ужасно, — уныло говорит Уилл; голос звучит приглушенно из-за того, что он прижимается лицом к рубашке Ганнибала. Он звучит невероятно напряженно и несчастно, хотя нельзя отрицать, что сейчас ситуация куда лучше, чем несколько минут назад. Присутствие Ганнибала оказывает неожиданно положительный эффект: проясняет мысли Уилла, возвращает какую-никакую собранность, одновременно пробуждая томное, чувственное желание выгибаться ему навстречу — с обожанием, как кошка. В каком-то роде странно, как это одновременно и заземляет, и сводит с ума. Уилл предполагает, что дело, скорее всего, в альфа-феромонах… что, если задуматься, довольно унизительно. — Ты теперь выглядишь куда спокойнее, — самодовольно говорит Ганнибал, словно подтверждая его догадку. Уилл неопределенно мычит и закрывает глаза, борясь с мощным приливом смущения от того, что все глубже зарывается в пальто. На самом деле, если не врать самому себе, он уже почти льнет. Господи. Ганнибал одной рукой нежно гладит его шею, другой — спину, и Уилл еще сильнее прижимается, бубня: — Почему ты так долго? — он чувствует, как краснеет, опускает голову еще ниже, чтобы Ганнибал не смог этого увидеть. — Я думал, именно ты должен был почувствовать мой запах. — Сейчас я его чувствую, — тихо отвечает Ганнибал, проводя ладонью по его шее чуть сильнее, чем раньше. — Да, но почему не раньше? — обиженно спрашивает Уилл. — Когда это могло бы помочь? — Потому что я был на другом конце поля, драгоценный, сидел в машине скорой помощи, тогда как ты, кажется, провел большую часть времени в этой машине. Мы словно корабли, разминувшиеся в ночи. — И говнабли, разминувшиеся в ночи, — буркает Уилл, вспоминая Скиннера. — Прошу прощения? — Ничего, — отмахивается Уилл, которому лень объяснять. — Кстати, ты был прав. То, что говорил раньше, — я все-таки пропустил несколько доз лекарств. Затем он громко вздыхает от досады при мысли, что эта катастрофа — его же рук дело, хотя так и не решается добавить, что именно шок от вида Ганнибала вместе с Аланой изначально спровоцировал эту роковую ошибку. — Я знал, что ты пропустил, — говорит Ганнибал. — Хотя до сих пор не понимаю, как все могло произойти так быстро. — Да уж, расскажи мне. — Столько лет на подавителях должны были повлиять на твой метаболизм. — Наверное. — Я виню себя, — добавляет Ганнибал, крепче обнимая Уилла за плечи. — Мне следовало не дать тебе приехать сегодня и сразу отправить домой. — Все нормально. Если бы ты попытался, я бы тебя не послушал. — И осмелюсь ли я спросить про утку или почему ты оказался в мешке для трупов? — Нет, — отвечает Уилл, которому не хочется об этом думать, даже если бы у него были силы объяснять (а их определенно нет). — Просто так получилось. Прайс помог. — Расскажешь в другой раз, — говорит Ганнибал, решая простить Прайсу комментарий про мальчишник, прежде чем прижаться лицом к волосам Уилла. — Достаточно сказать, что ты в очередной раз превзошел себя. Я чувствовал, что ты близок к течке, но не ожидал, что она случится так скоро — рассчитывал минимум на несколько дней. — Ну да, а я вообще не ожидал. — Тебя стоит поздравить: даже создавая себе неудобства, ты все равно умудряешься быть умопомрачительным, — Ганнибал делает паузу, затем слегка улыбается. — Каков перфекционист. — О боже, помолчи, — говорит Уилл. — И выпусти меня. Я выгляжу по-дурацки. — Боюсь, да. Словно ты в слинге. — Нет, я похож на тех обезьянок, которых родители носят на груди. Что технически делает тебя большой обезьяной. Ты выглядишь почти так же по-дурацки, как я. — Какое невезение для меня, — говорит Ганнибал. — Но я все равно не выпущу тебя, пока не приедет такси. И если кто-то приблизится к тебе до приезда машины… — он делает паузу, снова улыбается, а следом добавляет с явным удовольствием: — …я убью его. — Как ты собираешься это сделать, пока я прилипаю к твоему торсу? — Признаю, это было бы довольно неудобно. Хотя говорят, где хотение, там и уменье. — Бе, — морщится Уилл. — Ты такой раздражающий. Я с тобой больше не разговариваю. — Отлично, — говорит Ганнибал, касаясь губами его лба. — Значит, мне не придется тебя слушать. Уилл фыркает, затем окончательно оставляет попытки сдерживаться и прижимается к Ганнибалу еще ближе, пока из-под пальто не начинает торчать только его макушка. — Вот тебе и крутые следователи, — язвительно замечает он. — Только посмотри на нас. Мы выглядим абсурдно. Уверен, со Старски и Хатчем такого не приключалось. — С кем? — Забей, — Уилл закрывает глаза, а затем издает тихий урчащий звук, похожий на мурлыканье, когда Ганнибал начинает поглаживать его затылок. Ганнибал, невыносимо тронутый и очарованный, усиливает давление, чтобы заставить его повторить такой звук. — Я рад, что ты здесь, — сонно говорит Уилл. — Не так рад, как я, драгоценный. Когда думаю, что могло случиться… — Все хорошо. Не случилось же ведь. — Да, но могло, — строго говорит Ганнибал. — Боюсь, я серьезно недооценил ситуацию. Уилл легонько подпинывает его ногой. — Прошу прощения? Ты только что признал, что был в чем-то неправ? — Признал. Мне не следовало позволять Джеку уговорить меня пообщаться с тем свидетелем. Мне не следовало оставлять тебя одного. — Ой, ну хватит строить из себя великомученика, — говорит Уилл. — А хотя нет, продолжай. По-моему, я никогда раньше не слышал, чтобы ты признавал свои ошибки. — Ганнибал целует его в лоб, и Уилл добавляет, внезапно снова становясь серьезным: — Но боже, все произошло прямо на людях. Унизительно. Чтобы все случилось так… теперь все знают. — Боюсь, да. Хотя, по крайней мере, это дает тебе определенную свободу — в конце концов, подумай: теперь тебе не нужно скрываться. — Да, но это течка. Ты понимаешь, что она значит, что Эндрю узнает? — Забудь о нем, — отвечает Ганнибал. — Сосредоточься на себе. У нас еще много времени, чтобы разобраться с ситуацией, и он уж точно не сможет никуда тебя забрать, пока я здесь. К слову — вот и наше такси. Уилл облегченно вздыхает, а Ганнибал освобождает его из своего пальто и ведет к машине за руку. — Вечерок, ребята, — кричит водитель, высунувшись из окна. — Так значит, это правда? — Что правда? — сварливо спрашивает Ганнибал. — Что здесь нашли новую жертву Скульптора? Об этом все новости трубят. — Тогда у вас уже есть ответ, разве нет? — отрезает Ганнибал. Водитель кряхтит в ответ, Ганнибал сухо называет ему адрес, а затем полностью игнорирует его, ласково помогая Уиллу устроиться на заднем сиденье. Потом он садится рядом, снова берет его за руку, отмечая, насколько сухая и горячая у него кожа и как трепещет пульс на запястье. Уилл явно все еще в продромальной фазе, но осталось не больше часа-двух до полноценной течки… По крайней мере, осталось бы, позволь он пойти природе своим чередом. — Эти таблетки, что ты упомянул, — непринужденно добавляет Ганнибал. — Те, украденные? Ты же понимаешь, они дадут лишь временную отсрочку? — Понимаю, конечно. — Несколько дней, не больше. — Я знаю, — горько говорит Уилл. — И что потом? — Потом я придумаю что-нибудь еще. Ганнибал, уже ожидавший подобного ответа и ничуть не обескураженный им, спокойно кивает, затем импульсивно, повинуясь внезапному порыву, обхватывает Уилла за талию и аккуратно тянет его вниз, укладывая так, чтобы он мог лечь и положить голову ему на колени. Уилл стонет и выгибает спину. — Прости, — говорит Ганнибал, нежно перебирая пальцами его волосы. — Тебе уже очень некомфортно, да? Уилл снова стонет, резко опускает бедра, а затем начинает кусать нижнюю губу. Движение выглядит мучительным и отчаянным, и Ганнибал наблюдает за ним с почти восхищенным интересом — губы Уилла неожиданно соблазнительные, когда он их покусывает, и трудно не представлять, как они будут выглядеть, распухшие и покрасневшие, если уделить им слишком много внимания зубами. Неохотно Ганнибал прижимает палец к его губам, заставляя остановиться, мягко поглаживает линию челюсти, чтобы расслабить мышцы, пока Уилл не издает тихий стон и не начинает дрожать от удовольствия при прикосновении. Ганнибал снова улыбается и слегка отодвигается от окна, чтобы лунный свет падал на лицо Уилла, не заслоненное его тенью, и он мог любоваться, наслаждаясь, как мерцающий серебристый свет подчеркивает его скулы — изящные, словно выточенные из фарфора, с легкой россыпью веснушек, как крапчатая сердцевина тигровой лилии. Уилл — само искусство, — благоговейно думает Ганнибал. Такой утонченный вид красоты, словно у излюбленного натурщика какого-нибудь мастера эпохи Возрождения — его измученная бледность, спутанные кудри-локоны — как у мучеников Эль Греко, возможно, или «Святого Себастьяна» де Риберы — хотя сияющие живые глаза и страстные губы не принадлежат ни одной конкретной картине — они исключительно Уилла и только Уилла. Ганнибал мысленно обещает себе, что когда-нибудь создаст собственный рисунок Уилла — желательно сразу после того, как займется с ним любовью, — и теперь с удовольствием тратит несколько секунд, мысленно выстраивая сцену: как простынь должна струиться по его бедрам, очертания ключиц, изгиб ребер, чувственная поза, как у сильфиды, в которой Уилл изогнется на кровати. «В твоих молитвах, нимфа, все, чем я грешен, помяни», — цитирует Ганнибал про себя с восхищением. Уголь, вероятно, лучше всего передаст мягкие контуры; линии, слегка растушеванные по краям большим пальцем, создадут ощущение скрытого движения; с резким контрастом удачного сочетания черного и белого, смягченным, чтобы передать уязвимость в сочетании с оттенком темной ярости. Уилл на его коленях явно чувствует себя все более неуютно и начинает мотать головой из стороны в сторону. — Я не могу… — он шепчет в отчаянии. — Мне так… о боже. Ганнибал издает успокаивающий звук, отводит мокрые волосы с его лица, втайне восхищаясь тем, как Уилл начинает тереться бедрами о сиденье. Это явно непроизвольно, если уж на то пошло, — скорее источник дискомфорта и смущения, судя по тому, как он краснеет и пытается заставить себя лежать спокойно, — и все же для наблюдателя это почти невыносимо сладострастно и прекрасно. — Посмотри на себя, — очень тихо и нежно говорит Ганнибал, и Уилл снова стонет, зажмуривая глаза, пока Ганнибал размышляет, как просто было бы взять его за талию, перевернуть лицом вниз, перекинуть через собственное колено и провести рукой под джинсами. Даже не пришлось бы расстегивать ремень: Уилл так сильно похудел за последние недели, что одежда висит на нем свободно, и доступ был бы предельно легок — практически открытое приглашение. А еще нет сомнений, что Уилл позволил бы — более того, поощрил бы, приподнимая бедра навстречу прикосновениям и прикусывая губу, чтобы не издавать слишком много звуков. К этому моменту он, наверное, станет настолько чувствительным, что легко примет два, а то и три пальца, и будет невероятно приятно исследовать это восхитительное тело во всей его горячей, влажной тесноте, заставляя Уилла посасывать пальцы другой его руки. Ощущение чего-то внутри возбудило бы его настолько, что он кончил бы почти мгновенно, а затем был бы так сладко и потрясающе унижен, что утешать и успокаивать его стало бы новым источником удовольствия. Эта картина, откровенно, настолько опьяняющая, что Ганнибала до ужаса сильно тянет воплотить ее в жизнь; в конечном итоге он сопротивляется — и то неохотно — лишь из-за еще более сильного чувства, что его прекрасный мальчик заслуживает, чтобы его взяли по-настоящему — хорошенько, должным образом — а не фингерили на заднем сиденье простого грязного такси. Кроме того, это так же принесло бы Уиллу необходимое облегчение, а в том, чтобы видеть его столь божественно отчаявшимся и растерянным, несомненно, есть свое особое удовлетворение. Вместо всего этого он снова гладит Уилла по лбу, потом опускает другую руку и мягко, но решительно раздвигает его ноги, поощряя возобновить покачивающие движения. — Не стесняйся, — тихо говорит Ганнибал, понижая голос, чтобы водитель не услышал. — Прислушайся к своему телу. Делай то, что тебе нужно. Уилл качает головой, явно смущенный, и Ганнибал улыбается про себя, а затем медленно ведет ладонью по его груди, пока не прижимает к животу; в этот момент Уилл издает тихий хныкающий звук и снова начинает двигаться. — Сильнее, — шепчет Ганнибал, и Уилл, помедлив несколько секунд, подчиняется. — Еще сильнее, — вкрадчиво продолжает Ганнибал. — Теперь раздвинь ноги. Вот так, хороший мальчик. Разве так не лучше? Уилл издает еще один скулящий звук, хотя еще не настолько погрузился в состояние течки, чтобы полностью потерять чувство стыда, и через несколько секунд кусает губу и снова замирает. — Все хорошо, Уилл, — мурлычет Ганнибал. — Просто дыши. Совсем скоро мы будем дома. — Он уже совсем близко, а? — неожиданно вставляет водитель, который с интересом наблюдает за всем происходящим в зеркало заднего вида. — Какой симпатичный малыш. Ему не стоило выходить на улицу в таком состоянии. — Отъебись, — сквозь зубы шипит Уилл. — Вам бы присматривать за ним получше, — продолжает водитель, обращаясь к Ганнибалу. — Им не положено выходить из дома в таком виде. Разве вы не знаете, что их нужно запирать? Он доставит вам кучу проблем, если вы не позаботитесь о нем как следует. — Да господи, — говорит Уилл, пытаясь сесть, пока Ганнибал мягко, но твердо не прижимает его обратно. — Просто заткнись и веди сраную тачку. — Сестра моей жены — омега, — доверительно сообщает водитель, по-прежнему адресуя все реплики Ганнибалу и только. — Ее продали застройщику из Нью-Йорка и выручили кругленькую сумму. А вы сколько заплатили за своего? — он неуверенно смотрит на Уилла, который снова изо всех сил пытается сесть и, кажется, вот-вот перепрыгнет через пластиковую перегородку, отделяющую заднее сиденье от кабины водителя. — Прямо маленькое наказание, а? — Как думаешь, Уилл? — говорит Ганнибал, начиная поглаживать его по плечам. — Ты наказание? Уилл издает что-то вроде рычания, которое Ганнибалу кажется в общем и целом прелестным из-за того, как усталость и дезориентация делают эту попытку совершенно бесполезной — и как эта бесполезность не мешает Уиллу все равно рыкнуть в ответ. Улыбаясь про себя, он снова укладывает Уилла, а затем ленно просовывает кончики двух пальцев под воротник его рубашки; Уилл повторяет это свое рычание и пытается отстраниться. — Ты горишь, — спокойно говорит Ганнибал. — Я в курсе, — рявкает Уилл. Ганнибал снова улыбается и кладет руку ему на лоб, чтобы удержать его голову неподвижной, и наконец поворачивается к водителю: — Не могли бы вы дать визитку? — говорит он с преувеличенной вежливостью. — Мне понадобится такси для обратной дороги. — Ой, да хватит выпрашивать у людей визитки, — раздраженно говорит Уилл. — Вечно ты их просишь. У тебя что, фетиш какой-то? Звучишь прямо как Скульптор. — Кто, я? — спрашивает Ганнибал с еще одной легкой улыбкой. — Да, ты. Ты же взял визитку у того детектива… — улыбка Ганнибала становится чуть шире; Уилл хмурится и вдруг замирает, обрывая себя на полуслове. — О, да, — отвечает Ганнибал. Он медленно проводит пальцем по скуле Уилла. — Я взял, не так ли? Уилл несколько секунд смотрит ему в глаза, затем снова отводит взгляд, опускает подбородок и начинает беспокойно ерзать. Ты подозреваешь, не так ли, возлюбленный? — темно думает Ганнибал. — Ты просто не хочешь в этом признаться. Поскольку напряженные паузы его не смущают, он продолжает спокойно игнорировать молчание и вместо этого пользуется возможностью вдоволь разглядеть, как лунный свет подчеркивает изящные черты Уилла, делая их чуть более рельефными в бледном освещении. Все в нем словно стремится вверх: кончик носа, линия скул, ресницы, пухлая верхняя губа, сам рот, когда он улыбается — что случается нечасто. Сейчас Уилл все еще хмурится, явно пытаясь сквозь физический дискомфорт осмыслить новую опасную догадку о частном детективе, и Ганнибал лениво продолжает водить пальцем по его щеке, поглаживая. — Смотри, вот мы и на месте, — говорит он, когда такси замедляет ход. — Ты все еще хочешь, чтобы я зашел с тобой? Уилл колеблется, снова ловит взгляд Ганнибала, на этот раз задерживая его чуть дольше, прежде чем отвести глаза. — Да, — тихо отвечает он. Ганнибал улыбается про себя и еще нежнее гладит его по лицу в награду за смелость, затем расплачивается с водителем — и берет у него визитку — и помогает Уиллу преодолеть небольшое расстояние до дома. На самом деле Ганнибалу больше хочется поднять его на руки, прижать к себе, как поступил бы возлюбленный, но он знает, что Уилл никогда такого не позволит, поэтому ему приходится довольствоваться ролью своего рода живой опоры. Уилл, в свою очередь, явно возмущен необходимостью помощи и отстраняется, едва переступив порог, хватаясь за перила, и тяжело дышит, побледневший, как лист, если не считать лихорадочного румянца на скулах. — Мне нужно… — начинает он, делает еще один судорожный вдох и замолкает, словно не в силах сформулировать, что именно ему нужно — если он вообще знает или когда-то знал. Ганнибал окидывает его беглым взглядом, поворачивается закрыть дверь, но что-то в прихожей привлекает его внимание и заставляет остановиться. Уилл, все еще привалившийся к перилам, следит за его взглядом и едва заметно вздрагивает — как раз когда Ганнибал делает несколько шагов вперед, осматривая прихожую, а затем и гостиную через дверь. — Не надо, — рявкает Уилл, видя, что Ганнибал собирается заговорить. — Хотя бы раз, ладно? Просто… не надо. Ганнибал бросает на него взгляд, снова осматривает комнату, а потом поворачивается, явно ничем не смущенный. — Уилл, — ласково говорит он. — Почему ты разбил все зеркала? Уилл снова вздрагивает, но в конце концов лишь молча качает головой и отказывается отвечать, в этот момент совершенно неспособный объяснить, как однажды ночью, в стрессе и истощении, он впал в бредовое, безумное состояние, уверенный, что за стеклом буквально живет Темное Отражение. Он смутно вспоминает, как смотрел на осколки, на свое искаженное, словно на картине Пикассо, лицо — измученное почти до неузнаваемости. Как вообще можно начать объяснять нечто подобное? Он не может — у него нет таких слов. Это невозможно рассказать Ганнибалу так же, как невозможно рассказать о бесконечных кошмарах, наполненных кровью и костями, или о навязчивой, неослабевающей идее убить Эндрю. Он не может сказать ему о Темном Отражении; не может сказать вообще ни о чем. Потому что, хотя он давно знает, что Ганнибал опасен — возможно, даже чрезвычайно — одно дело созерцать чужую тьму, и совсем другое — начать признавать свою собственную. Снова покачав головой, он указывает на лестницу и глухо бубнит: — Мне нужно взять таблетки. — Тебе помочь? — Я буду в порядке, — огрызается Уилл. С явным усилием, дающимся ему мучительно трудно, Уилл начинает подниматься по лестнице, цепляясь за перила, словно птица со сломанным крылом; он возвращается минут через десять, выглядя чуть спокойнее — очевидно, приняв экстренные подавители. Он зачесал волосы назад и переоделся в светло-серый свитер и свежие джинсы, которые ему слегка велики и оттого придают такой юный, беззащитный вид. Обычно бесстрастное выражение лица Ганнибала смягчается. — Чувствуешь себя лучше? — ласково спрашивает он. — Не особо, — говорит Уилл, и на секунду Ганнибалу кажется, что на его ресницах блестит влага. — Что бы я ни сделал, я не могу ее остановить. Она все равно начнется. — Я знаю, мне жаль. Тебе страшно, да? Уилл тихонько всхлипывает, и на мгновение кажется, что он в самом деле вот-вот заплачет, но вместо этого лишь проводит рукой по волосам и кивает. — Думаю, это к лучшему, — добавляет Ганнибал тем же нежным голосом. — Эти таблетки наносили тебе колоссальный вред. — Ты это о чем? — резко спрашивает Уилл, и Ганнибал вопросительно приподнимает брови. — Ты сказал «наносили», — настаивает Уилл. — Не «наносят». Прошедшее время. Почему? Сообразительный мальчик, — с одобрением думает Ганнибал. — Как думаешь сам? — тихо отвечает он, глядя Уиллу прямо в глаза. Уилл замирает на несколько секунд, а затем боевой настрой явно покидает его, и внезапно он снова выглядит потерянным — очевидно, понимая, что ему на что-то намекают, но чувствуя себя слишком уставшим и больным, чтобы разобраться должным образом, на что именно. Суть в том, что он все чаще задавался вопросом: могли ли новые таблетки быть теми самыми дорогими экспериментальными, о которых говорила доктор Рейнольдс, предназначенными лишь для кратковременного подавления, без физических побочных эффектов, но с целым набором психологических: таких как агрессия, потеря контроля, эмоциональная нестабильность. Но откуда вообще Ганнибалу было знать об этом, если это не было просто ошибкой со стороны дилера? Он вспоминает слова доктора Рейнольдс о сложностях с новыми таблетками: «вам потребовался бы исключительно опытный врач, чтобы подобрать дозировку. Я сама с трудом смогла бы ее рассчитать, честно говоря: нужно очень точно понимать химию, чтобы сделать все правильно». Как Ганнибал — не специализирующийся на физической медицине, не говоря уже о здоровье омег — мог сам все вычислить? И зачем ему вообще было так заморачиваться — идти на такие риски? Да и к тому же защитные крышки на пузырьках были не тронуты. — Ты не понимаешь, — наконец отвечает Уилл, и в его голосе звучит несвойственная ему юношеская растерянность. — Я не хочу течку, — он снова качает головой, словно несправедливость происходящего сбивает его с толку, будто его же тело сговорилось против него. — Я не хочу. — Я знаю, Уилл, — говорит Ганнибал. — Я вижу. Это лишь одно из многих твоих «не хочу». Он делает многозначительную паузу, позволяя взгляду скользнуть по лицу Уилла, пока тот не начинает ерзать под этим пристальным вниманием. — Ты так стараешься контролировать каждую грань своей натуры, правда? Подавлять все свои… импульсы. Возможно, подошло время перестать бояться им поддаться, — Ганнибал неспешно разглядывает свои руки, а потом резко поднимает голову и смотрит Уиллу прямо в глаза — взглядом, который Уилл не может не счесть зловещим. — Взращивать их как источник вдохновения. Как будто в ответ на эту реплику, в голове Уилла тут же раздается леденящий душу рефрен Темного Отражения: «ты-мог-бы-убить-его-ты-мог-бы-убить-его», и внезапно весь ужас — ужас от всего происходящего — кажется ему невыносимым. — Отойди от меня, — слышит он собственный шипящий шепот, хотя уже не уверен, обращается ли он к Ганнибалу или к той темной части себя самого… Не уверен, где кончается одно и начинается другое — настолько они слились воедино в этот момент. Входная дверь по-прежнему слегка приоткрыта, и Уилл, не раздумывая ни секунды, выскальзывает наружу и бросается бежать — не зная зачем, не зная куда, не зная даже от чего — лишь с острой потребностью сбежать от самого себя. На улице пронизывающий холод, зловещая тишина, все вокруг выбелено в призрачную бесцветность, а над головой в рваном кружеве черных облаков мерцает мутный серп луны — как кусок светящейся кости в небе, сырой, заиндевелой, слегка размытой дымкой тумана; луна словно наблюдает, как он бежит, бежит и бежит, охваченный странным чувством свободы, на мгновение затмевающим страх, когда мимо мелькают очертания ветвей, похожие на скелеты, а где-то за полями то же ночное существо, что и раньше, возобновляет свой ужасающий крик. Сердце Уилла стучит, как поршень, отдаваясь пульсом в ушах, и ему кажется почти невероятным, что он все еще может так уверенно дышать посреди этого кризиса, что его сердце по-прежнему бьется — что все эти сосуды, клетки и тонкие голубые вены продолжают работать, как всегда, будто считают, что все это можно пережить, и что жизнь просто продолжится в том же механическом ритме, что и прежде. На самом деле сейчас у него по-настоящему болит грудь: сердце бешено колотится, легкие готовы разорваться. Разрыв легких, — дико думает Уилл. — Возможно ли это? Как это выглядело бы? Они бы медленно сдулись, как уставшие воздушные шарики, или разлетелись эффектно и звонко, как алое стекло? Он уже совсем близко к тому дереву, где впервые увидел убийство ворон, и когда пронзительный крик снова раздается за спиной, Уиллу даже не нужно оглядываться, чтобы понять: Ганнибал бежит за ним. Но, боже, он уже совсем рядом, потому что Уилл слышит его дыхание, и внезапно ему кажется, что за ним охотятся. Будто за ним гонится что-то неизбежное — что-то судьбоносное, неотвратимое, что ждало целую жизнь. Что-то вроде предначертания… да, что-то такое. Острое чувство страха захлестывает Уилла, заставляя его напрячь разрывающиеся легкие и крикнуть: — Оставь меня в покое, — хотя он и сам не знает, что сделал бы, если бы его и впрямь оставили; и когда рука с убийственной точностью вырывается из темноты и обвивается вокруг его талии, он не сопротивляется — не делает ничего, лишь издает беспомощный испуганный вой, понимая, что чем бы оно ни было — от него не сбежать, его не обогнать. Затем несколько секунд он борется с каким-то роковым неистовством, прежде чем окончательно обмякнуть в объятиях Ганнибала с глухим рыданием. Ганнибал не говорит ничего, лишь проводит рукой вверх-вниз по его спине, придерживая его голову другой ладонью, и впервые за долгое время Уилл наконец ощущает чувство безопасности. — Ты не можешь убежать от себя, Уилл, — ласково говорит Ганнибал. — Ты пытался всю свою жизнь. — Я знаю, — шепчет Уилл, хотя совсем не знает. — Я знаю, знаю. Ганнибал сжимает его в объятиях, и Уилл в ответ цепляется за него, пока в голове мелькают слова из одной из его дневниковых записей: «тебе не кажется, что в этом есть какая-то ирония — как буквы в слове «знает» складываются в слово «нет»? Будто знание строится на полном незнании, если заглянуть в самую его сердцевину.… И вот мы снова здесь. Я сделал полный круг: от того, что, как мне кажется, я знаю, обратно к тому, в чем точно не уверен. Замкнутый круг с тобой в центре — как «нет» внутри «знает». — Не оставляй меня, — слышит он собственный задыхающийся голос, звучащий словно совсем-совсем издали. — Пожалуйста. Не отпускай меня. Ганнибал прижимается губами к его лбу. — Никогда, — говорит он. Уилл молча кивает, хотя последствия уже накатывают на него, пугающие и всепоглощающие, потому что с ними слишком сложно столкнуться. Чувство желания и зависимости, чувство нужды в ком-то; та часть его личности, что отвергает близость и боится того, что на самом деле воплощает собой Ганнибал — и в то же время та часть, что тянется к нему с горящими глазами и слегка приоткрытыми губами, отдавая себя другой половине уравнения. Этой другой половине, которая сейчас стоит в лунном свете с резкими чертами лица, дымным голосом и тщательно скрытой, но все же ощутимой угрозой, все еще не до конца понятной, но несомненно присутствующей, как что-то темное и неведомое, мелькающее под гладью воды. И все же этой части Уилла все равно, потому что она хочет лишь найти свою вторую половину, вторую половину себя — и ничего больше. «Я хочу тебя и не боюсь тебя», — говорит она, глядя Ганнибалу прямо в глаза. «Я хочу всю твою красоту, все твое искусство и ужас; лучшее в тебе, худшее в тебе; прекрасное и ужасное — всего тебя, навсегда». Ганнибал снова сжимает объятия, будто чувствует эти слова, и Уилл зажмуривается, вцепляясь в него, как утопающий, пока Ганнибал наконец не отстраняется и не снимает пальто, чтобы накинуть его Уиллу на дрожащие плечи. Уилл позволяет ему, уставившись под ноги, ощущая странное оцепенение и завороженность; но когда Ганнибал снова говорит, он тут же поднимает взгляд — и на этот раз смотрит ему прямо в глаза. Радужки настолько темные, что почти сливаются со зрачками, и Уилл выдерживает его взгляд, понимая, что это те самые глаза, которые по-настоящему видят его, несмотря на все то, что он никогда не сможет показать. Более того, в этот момент он даже готов поверить, что нет большего проявления связи и уважения, чем эти три маленьких слова, превосходящих саму любовь. «Я вижу тебя». Как будто любовь — всего лишь бледная и неубедительная подделка под истинное восприятие: под принятие и осознание того, что тебя действительно видят эти темные, бездонные глаза на резком, прекрасно очерченном и яростном лице. Всевидящее «Я», — смутно думает Уилл. — Нечто чистое и первозданное. — Пойдем со мной, Уилл, — говорит Ганнибал тем же тихим голосом. — Вернемся в дом. Мы можем поговорить еще. Я хочу, чтобы ты рассказал мне все; и тогда мы решим, что будем делать. Его глаза слабо мерцают в лунном свете, и Уиллу кажется, что он различает в них намек на тьму — тьму, в которой можно утонуть, — но все равно не может заставить себя отстраниться. Так что Ганнибал продолжает смотреть на него, обмениваясь безмолвными клятвами и беззвучным пониманием; и на этот раз, когда он протягивает руку, Уилл почти без колебаний берет ее, протягивая свою в ответ.