Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Обратный путь к дому проходит без дальнейших разговоров, и эта абсолютная тишина поражает Уилла — не только потому, что они сами не издают ни звука, но и потому, что окружающий пейзаж окутан неземным, таинственным молчанием, будто задержал дыхание. На самом деле, после хаотичной суеты на месте преступления эта тишина ощущается особенно явно. Даже резко — словно весь мир погрузился в беспробудный сон, и теперь лишь они с Ганнибалом остались единственными его живыми обитателями, шагающими сквозь безмолвные поля в ледяном лунном свете и застывшем тумане, пока все остальные, бесчувственные и онемевшие, лежат за закрытыми дверями. Будь он один или даже с другим спутником, все это могло бы казаться пугающим или угнетающим, но что еще более поразительно — насколько спокойной и комфортной ощущается эта тишина. Ганнибал идет — или, точнее, шагает — быстро и решительно, в той же манере, в какой он делает и многое другое (с поднятой головой и расправленными плечами); и Уилл неосознанно начинает копировать эту осанку, заменяя ей свою привычную тревожную сутулость, и быстро решает, что новый вариант ему определенно нравится куда больше. Он крепко держит Ганнибала за руку всю дорогу, отпуская ее, только когда они наконец возвращаются в дом, и Ганнибал усаживает его на диван, накидывая плед на плечи. Уилл понимает — прекрасно понимает — что желание натянуть плед на голову — это всего-навсего результат остаточного действия гормонов течки, создающих потребность в укрытии; осознание этого смущает, но все же не настолько, чтобы помешать ему укутаться, несмотря на неприятное подозрение, что теперь он выглядит как инопланетянин в корзине. Возможно, Ганнибал думает ровно о том же, потому что, обернувшись, он начинает улыбаться, увидев Уилла, выглядывающего из-под складок пледа. Уилл смущенно откашливается и указывает на аккуратно сложенные в камине поленья, которыми Ганнибал только что занимался. — Я не знал, что ты умеешь. — Что, разводить огонь? Конечно умею. Научился, когда был еще совсем ребенком. — Понятно, — говорит Уилл. Он хочет добавить что-то о том, что Ганнибал кажется слишком привилегированным и разнеженным, чтобы когда-либо нуждаться в изучении такого плебейского навыка, как разведение костра, но не может придумать формулировку, которая не прозвучала бы грубо. Хотя, если серьезно… где он этому научился? Не так уж сложно представить, что у него были настоящие слуги, занимавшиеся подобными вещами. Ганнибал встречает его взгляд и снова улыбается, словно читая его мысли. — Мне довелось приобрести множество неожиданных навыков, — говорит он. — Некоторые со временем утратили свою полезность; другие — не совсем. Разведение огня оказалось одним из наиболее практичных, — он делает паузу, задумываясь; его резкие черты лица в отблесках багрового пламени выглядят малость зловеще. — В детстве моя жизнь была совсем иной. — Расскажешь мне? — спрашивает Уилл, заинтригованный этой идеей. — Как-нибудь в другой раз, — отвечает Ганнибал. Он садится на диван, аккуратно стирая предплечьем несколько случайных пятен сажи с лица, словно кот, умывающий уши. — Сегодня я хочу поговорить о тебе. — Да, я так и думал. — Ты ведь пообещал, — добавляет Ганнибал с еще одной легкой улыбкой. На этот раз она кажется более многозначительной, чем предыдущие; легкое дрожание в уголках губ, словно языки пламени, лижущие край бумаги. — Ты все еще готов? — Наверное, — осторожно отвечает Уилл. — Что ты хочешь узнать? — Все. Уилл закатывает глаза, но не отвечает, вместо этого вытягивая ногу и подталкивая Ганнибала в голень в безмолвном намеке на то, что эта тема для разговора слишком обширна. Ганнибал снова улыбается, затем ловит его ступню и начинает гладить по своду, наслаждаясь тем, как пальцы Уилла рефлекторно сжимаются в ответ на давление. — Хорошо, — говорит он. — Я готов побыть более скромным в своих ожиданиях. В таком случае расскажи мне о нынешней проблеме. — О какой именно? — мрачно спрашивает Уилл, мысленно прокручивая внутренний список своих трудностей (идиотство чистой воды). — Как остановить течку? Как скрыть от всего мира, что я омега? Визитка Скульптора?.. — Ситуация с Эндрю. — О боже, я не знаю, — с явным раздражением отвечает Уилл. — Это долгая история. Я даже не знаю, с чего начать. — Начни с начала. Это подходящее место, — протянув руку, Ганнибал мягко оттягивает плед, чтобы видеть лицо Уилла, который тут же хмурится и снова натягивает его на себя. — В самом деле, начни с самого начала. Расскажи, что сказали твои родители, когда проявилась твоя природа омеги? Уилл вздыхает, затем вытягивает ноги и пристально смотрит в камин, наблюдая, как языки пламени извиваются и танцуют, и пытается собраться с мыслями, чтобы начать описывать эту болезненную и запутанную тему. — Родитель — в единственном числе, — наконец отвечает он. — К тому моменту рядом был только отец. И он ничего особенного не сказал. Полагаю, он, наверное, предпочел бы, чтобы его сын был альфой, но это не значит, что он злился и все такое. Скорее… тихо разочаровался. Ганнибал хмурится, не одобряя глупость тех, кто не способен по достоинству оценить такое уникальное и потрясающе драгоценное существо, и Уилл снова вздыхает, а затем довольно бесцельно добавляет: — Хотя он пиздецки быстро воспрянул духом, когда осознал, сколько денег может за меня получить. — Я понимаю, — подталкивает Ганнибал, видя, что Уилл вот-вот замолчит. — Так значит, Эндрю обратился к твоему отцу раньше, чем к тебе? — Конечно, — удивленно отвечает Уилл. — Так почти всегда и делается. Он заключил сделку с моим отцом еще до того, как я его вообще увидел. Ганнибал снова хмурится, крайне недовольный этой идеей, и Уилл потягивается, вздыхая еще громче, чем прежде. — Это было, когда я еще жил на юге, — невесело добавляет он. — Я уже тогда работал в полиции, но иногда летом помогал отцу чинить лодки, а Эндрю приехал в Новый Орлеан на какую-то деловую конференцию. Наверное, он заметил меня у причала, потому что стал приходить каждый вечер и наблюдать за мной. Некоторые так делали — альфы, я имею в виду. Их была целая толпа, — он прищуривается с вызовом, вспоминая об этом. — Просто сидели и пялились. А потом однажды вечером я пришел домой, а он уже был там — сидел на кухне с моим отцом и договором об опеке. Он на мгновение проводит рукой по волосам, с горечью вспоминая ту сцену: как они оба замолчали, когда он вошел, самодовольное торжество отца, выражение собственничества на лице Эндрю, и как чувство превосходства и обладания висело в воздухе, словно затхлая вонь табачного дыма. — Все было решено еще до того, как я его вообще разглядел, — наконец добавляет он. — Почему ты не отказался? — мягко спрашивает Ганнибал. На этот раз хмурится Уилл, хотя и понимает, что вопрос продиктован любопытством, а не осуждением. — Наверное, потому что тогда я был моложе. И куда наивнее; я не знал ничего лучше. Плюс мой отец этого хотел, — он замолкает и снова хмурится. — Тебе нужно понять, что если ты омега, то всю жизнь тебе промывают мозги, внушая, что твое единственное предназначение — быть связанным узами с каким-нибудь богатеньким альфой, радоваться и быть благодарным за то, как сильно тебе повезло. Ну, я знал, что это бред; даже тогда понимал. Но главное — ты чувствуешь, что у тебя просто нет выбора. Ганнибал, не в силах больше сопротивляться искушению, протягивает руку и берет его ладонь, проводя большим пальцем по костяшкам и переплетая их пальцы. — Я понимаю, — говорит он. — И конечно, во многих смыслах у тебя действительно не было выбора. — Верно, — отвечает Уилл, неосознанно сжимая руку Ганнибала в ответ. — На самом деле именно узы формально не обязательны — но по факту тебя могут вынудить, потому что вся система устроена так, чтобы омегам было максимально сложно жить самостоятельно. Ты знаешь, что нас забирают из обычной школы, как только проявляется природа, и отправляют в специальные училища? — Я знал, да. — Ну вот, официальная версия гласит, что это для нашей защиты, но это хрень; это нужно, чтобы ограничить наш доступ к образованию. А значит, с самого начала нам становится сложнее устроиться на работу — даже если бы работодатели вообще были готовы нанимать омег, а они не готовы. Так что если хочешь жить самостоятельно, тебе придется очень тяжело, чтобы себя обеспечивать, не говоря уже о том, что без альфы не пережить течку, потому что подавители почти невозможно достать. Но, конечно, все это преподносится так, будто это для твоего же блага — потому что ты невероятно особенный и удачливый, раз родился омегой — а на самом деле все наоборот. Это чудовищная несправедливость. Все это придумали ради альф — никак не ради благополучия омег, а ради того, какие чувства мы у них вызываем. И вместо того чтобы научиться контролировать себя, они решили контролировать омег. Ганнибал начинает гладить Уилла по волосам, и он осознает, что в какой-то момент вместе со своим инопланетяшным пледом переместился по дивану и умудрился устроиться у Ганнибала на колене. Он даже не совсем понимает, как так вышло; знает только, что теперь, оказавшись здесь, не хочет двигаться, поэтому переворачивается на бок лицом к камину, пока Ганнибал другой рукой начинает разминать ему плечи. — Они управляют нашими жизнями, будто мы просто собственность, — добавляет Уилл, слегка наклоняясь вперед, чтобы Ганнибал мог погладить и его шею. — По сути, мы и есть собственность. Но когда они заполучают тебя, становится еще хуже, потому что обратно они тебя уже не отпустят. Знаешь, технически, каждая вещь в этом доме принадлежит Эндрю. Ганнибал тут же издает презрительный звук, и Уилл раздраженно вздыхает. — Да, кроме тебя, — говорит он. — Очевидно. — Очевидно, — отвечает Ганнибал. — Хотя я имел в виду не себя, а тебя. — Боже, ну как ты не поймешь? — срывается Уилл в отчаянии. — С точки зрения закона я полностью ему принадлежу — вопрос закрыт, все решено. Я его собственность. Мои собаки — его собственность. Если бы у нас были дети — не дай бог — то автоматическое право опеки было бы у него, а не у меня. Несколько лет назад закон наконец изменили, но раньше я оставался бы его собственностью даже после его смерти. Он мог бы передать права на меня кому-то по завещанию; его ближайший родственник унаследовал бы меня. Это абсолютно чудовищно; и тут в дело вступает промывание мозгов, потому что с детства тебе внушают, что это твоя судьба и у тебя нет выбора. Обычно этим занимается мать, но моей к тому моменту уже не было, так что этим занялась учительница. Ты перенимаешь знания и от других омег: контрацепция, как пережить течку… как отбиваться от альф. Все то, о чем тебе никогда не расскажут официально, потому что альфы этого не допустят. — Ты, должно быть, чувствовал себя совершенно беспомощным, — тихо говорит Ганнибал. — Мне жаль. — Да уж, — бесцветно отвечает Уилл. — Что есть, то есть. Но я старался — пытался его отшить, в смысле. Я четко дал понять, что не хочу семью, но он просто твердил, что это не проблема и он не против. Потом я сказал, что хочу сохранить работу и свой дом, и он сделал вид, что и это его устраивает. Подобные требования были совершенно неприемлемы для омеги; я надеялся, что он счел бы меня слишком упрямым и своенравным омегой и передумал бы. Но нет; ему, похоже, это нравилось. Нравилось, что я непокорный. — Могу себе представить, — с нежностью говорит Ганнибал, на мгновение отрываясь от волос Уилла, чтобы провести пальцами по его щеке. — В общем, он подписал контракт, заплатил моему отцу, и все: контроль надо мной буквально перешел от одного к другому. Пока он говорит, Ганнибал возобновляет ритмичные поглаживания его головы, и это ощущение заставляет Уилла замолчать на несколько секунд: он вдруг осознает, как странно вот так откровенно критиковать альф в присутствии самого альфы, не встречая ни малейшего намека на обиду или недовольство. Хотя эта мысль даже утешает — напоминание о том, что во многих аспектах их связь выходит за рамки чего-то столь категоричного, как гендер. В наступившей тишине Ганнибал снова кладет руку Уиллу на плечо и начинает массировать его, без слов подбадривая продолжать, и Уилл откашливается, пытаясь вспомнить, на чем остановился. — Первое, что он сделал, — повез меня к себе, чтобы похвастаться домом, — наконец добавляет Уилл. — Он ожидал, что я, увидев всю эту роскошь, передумаю, но я, конечно, не передумал. Жить вместе я не собирался от слова совсем. — И, полагаю, его это не устроило? — говорит Ганнибал низким, леденящим тоном. Даже не задумываясь, он собственнически сжимает пальцы на плече Уилла, осознавая это лишь когда Уилл вздрагивает от боли. — Прости меня, — говорит Ганнибал более ласковым голосом, поглаживая плечо в знак извинения. — Просто я нахожу эту концепцию… досадной. — Ну-ну, расскажи мне, — горько отвечает Уилл. — Я не такой наивный, конечно — я знал, что мне придется с ним спать. Он присылал за мной своего водителя, прямо к моему дому, когда хотел меня видеть, и в итоге каждый вечер меня возили на другой конец города. Ганнибал снова на мгновение сжимает плечо Уилла, затем с усилием заставляет себя отпустить. — Ты не чувствовал, что можешь отказаться? — Я не мог отказаться — ну как бы я отказался? Он бы упек меня в лечебницу. Они выставляют это как форму психического расстройства — альфы постоянно подкупают врачей, чтобы те подписывали направление на госпитализацию. Хотя странно, что меня это не особо расстраивало. Вот она, промывка мозгов: я жил той жизнью, о которой мне говорили, что она неизбежна, так что я просто смирился. И у меня оставалась работа, что было огромным плюсом; во многом я даже был относительно доволен. К тому же Эндрю все еще очень старался быть обаятельным, так что находиться рядом с ним было не так уж плохо. — Позолоченная клетка все равно остается клеткой, — говорит Ганнибал. Он собственнически кладет руку на затылок Уилла, попеременно поглаживая его большим пальцем и мягко массируя верхнюю шейную косточку. — Так когда все пошло не так? — Не то чтобы все когда-то было «так», — отвечает Уилл. — Но да, все дошло до предела. В общем, моя принципиальность перестала быть забавной новизной и превратилась в огромный раздражающий фактор. Ему надоело, что я ему отказываю; хотя настоящий кризис наступил, когда он заговорил о желании меня укусить. Мы, конечно, не были связаны узами, потому что я все еще принимал подавители, а метить омегу, пока он в течке — не очень надежно. Я этого ожидал, честно говоря, и меня удивило лишь то, что он так долго ждал, прежде чем начать давить. — И что ты сделал? — Я сказал, что подумаю, — устало произносит Уилл. — Опять же, промывка мозгов: я не чувствовал, что у меня есть выбор, и во многих смыслах это было проще, чем сказать прямо «нет». Он уже владел мной — я в любом случае был к нему привязан, и пытаться избегать уз всю жизнь казалось нереалистичным. Но я не сдавался в вопросе детей, и вот тогда он реально взбесился. Он орал про продолжение рода и обо всей такой херне. Потом начал выделываться, что я обманул его ради денег, хотя я с самого начала предельно ясно дал понять, чего хочу. Он замолкает, а потом издает горький, безрадостный смешок. — Я вообще даже не видел этих денег — все досталось отцу. Но я стоял на своем и искренне думал, что он сдастся; раньше он всегда отступал в других вопросах, так что я предположил, что и сейчас будет так же. Но он не сдался. На несколько секунд Уилл снова замолкает, и, когда говорит, его голос звучит странно, механически, будто он пытается дистанцироваться от своих слов. — Это случилось через несколько недель. Одним вечером его водитель забрал меня как обычно, а когда я выходил из машины, этот уебок меня вырубил; у него была тряпка с каким-то химикатом, и он прижал ее мне к лицу. Я пытался сопротивляться, но он был больше меня — здоровенный альфа. Да и я в тот день был так измотан… у меня не было сил… — Ты ни в чем не виноват, — мягко говорит Ганнибал. — Ни в чем из случившегося. — Ну-ну, в общем, он справился со мной за пару минут. Когда я очнулся, то оказался в кладовке в подвале дома Эндрю. Там не было ничего, кроме матраца, ведра и ящика с бутылками воды… И тогда я понял. Он замолкает, а Ганнибал терпеливо ждет, нежно проводя ладонью вверх-вниз по его спине, не пытаясь заставить продолжать. — Он хотел заставить меня пережить течку в одиночку, чтобы наказать, — наконец говорит Уилл. — Подавители тогда еще были не такими качественными, как сейчас, и в то время, если пропустить больше одной дозы, этого хватало, чтобы спровоцировать течку. И конечно, так и случилось — прошло меньше суток. — О, Уилл, — мягко произносит Ганнибал. — У меня так давно не было течек, что я был совершенно не готов, — тем же ровным, бесцветным голосом отвечает Уилл. — Течки сами по себе тяжелые, но если рядом нет альфы, это как… боже. Это как будто твое тело пытается сожрать само себя. Он снова замолкает, не в силах описать, как среди этого всеобъемлющего ужаса именно мелкие унижения и оскорбления врезались в память: как он истекал смазкой, пачкая все подряд, без возможности вытереться, как мучительно было ходить в ведро вместо унитаза, как на второй день он полностью сломался и кричал в матрац от невыносимой боли и отчаяния. — Это было одно из худших событий в моей жизни, — наконец говорит он. — Это была пытка, — отвечает Ганнибал, и его голос теперь звучит так же монотонно и механически. На самом деле, его внутренняя ярость сейчас настолько сильна, что ее трудно сдерживать, но он не хочет сделать ничего агрессивного, — ничего, что может встревожить Уилла, поэтому он заставляет себя подавить худшие порывы и снова начинает спокойно гладить Уилла по спине. — Любовь моя. Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. — Но я так и не позвал его, — с гордостью добавляет Уилл. — В этом и был весь смысл — заставить меня умолять его. Но я не умолял. — Конечно, нет. — Он хотел запугать меня, чтобы я подчинился, — с явным презрением говорит Уилл. — Он не хотел делать мне больно так, чтобы остались следы, поэтому устроил эту херню в подвале. Он использовал бы это как угрозу, чтобы заставить меня создать с ним узы, и бог знает что еще. Но все пошло не так. То есть прям совсем не так, потому что он не рассчитал, что будет, если подвергнуть мое тело такому сильному стрессу. Короче говоря, в крови скопилось огромное количество токсинов, и у меня отказала печень. — Острая печеночная недостаточность, — с ужасом повторяет Ганнибал. — Ты мог умереть. — Я знаю — я почти умер. Потом отказали и почки. Я лежал в больнице месяцами. Боже, тебе стоило видеть его — он обезумел. Очевидно, он хотел заставить меня страдать, но не собирался буквально убивать. Он сказал врачам, что был в командировке, а его глупенький маленький омега забыл принять подавители. Конечно, все врачи были альфами, поэтому сразу ему поверили; или сделали вид, что поверили. А вот медсестры — нет. Одна из них ночью пробралась в мою палату и подсунула под подушку визитку приюта для омег в кризисной ситуации. Я слышал о таких местах — на самом деле толку от них мало, потому что альфа обычно приходит, устраивает скандал, и в большинстве случаев омег снова отдают. Но сам факт, что кто-то разглядел ложь Эндрю, было огромным утешением. — И что было дальше? — спрашивает Ганнибал. Он бережно берет голову Уилла в обе ладони, ловко исследуя ее пальцами, потом надавливает сильнее, словно пытаясь прочувствовать форму черепа: затылочная кость, теменная, вдоль челюсти, затем прямо по лбу. — Что ты сделал? — Я сбежал, — с простой гордостью говорит Уилл. — Я сказал Эндрю, что сожалею о своем упрямстве и наконец понял, что лучше для меня — и как я жду не дождусь вернуться домой и связаться с ним узами. Этот тупой уебок был настолько самоуверен, что сразу же купился. Но это означало, что он тут же ослабил бдительность, поэтому, когда он вечером ушел из больницы, я просто собрал вещи и вышел. У меня еще была машина и немного денег, а друг из полиции согласился продать мой дом и переслать мне деньги. Затем я поехал на север. У меня уже была кое-какая репутация благодаря делу Ричарда Блэка, потом я встретил Джека и оказался здесь. И, честно говоря, я начал думать, что, может быть, мне все сошло с рук. Когда он не объявился, я надеялся, что он просто потерял интерес и купил другую омегу вместо меня. Но нет — вот он, снова заявился. — Действительно, вот он. — И я не знаю, как от него избавиться, — с отчаянием добавляет Уилл. Ганнибал, точно знающий как — но также понимающий, что Уилл еще не готов это признать, — притягивает Уилла крепче к себе и целует его в висок. — Спасибо, что был со мной так откровенен, — говорит он. — Я понимаю, как тяжело тебе об этом говорить. — Только толку от этого мало, — несчастно отвечает Уилл. — Я же говорил: ты ничем не можешь помочь. — Напротив, — с впечатляющим самообладанием говорит Ганнибал. — Есть кое-какие варианты. — Например? — Скажи мне, — ловко уходит от ответа Ганнибал, — как ты думаешь, почему дело Скульптора получило такую огласку? — Ты сам знаешь почему, — едва сдерживая нетерпение, отвечает Уилл. — Потому что он убивает омег. — Именно так: выбор жертв. Причинение вреда омегам крайне негативно воспринимается другими альфами. — Но это же не останавливает их самих, а? — Не останавливает; но останавливает желание, чтобы об этом узнавали люди. Поверь мне, Уилл, последнее, чего хочет твой альфа, — это публичности судебного разбирательства. Сколько бы он ни отрицал, одно лишь предположение, что он причинил тебе вред, будет катастрофой для его репутации — и он это знает. Именно поэтому он пытается запугать тебя, чтобы ты отказался от иска. — Ты правда так думаешь? — со слабым проблеском надежды спрашивает Уилл. — Я в этом уверен, — твердо отвечает Ганнибал. — Если бы он был уверен в успехе суда, то уже подал бы иск. Это как игра в покер, и мы должны разоблачить его блеф. А пока тебе нужно письмо от хорошего адвоката, в котором в недвусмысленных выражениях будет написано о намерении… — Ганнибал делает едва заметную паузу, — …разорвать его на части, если дело дойдет до суда. Элизабет Льюис — одна из лучших в таких вопросах, и я предлагаю связаться с ней как можно скорее. — Из вашингтонской фирмы? Я не могу себе этого позволить. — Именно поэтому я предлагаю оплатить услугу за тебя. Это всего лишь заем, — добавляет Ганнибал, когда Уилл открывает рот, чтобы возразить. — Если ты настаиваешь на возврате, хотя не ожидаю никаких возвратов, то можешь уладить этот вопрос позже, когда тебе будет удобно. Главное — отправить его обратно как можно быстрее. А потом, когда-нибудь, мы навестим его вместе, — Ганнибал счастливо улыбается самому себе при мысли о том, что будет включать в себя этот визит, и снова целует Уилла в лоб, — чтобы гарантировать, что он не попытается повторить такое снова. — Не знаю, — с сомнением говорит Уилл. — Не думаю, что он так легко сдастся. — Это не имеет значения, — ледяным тоном отвечает Ганнибал, — потому что меня абсолютно не интересует, чего он хочет. Он будет делать то, что ему скажут. — Ну… — Уилл все еще звучит неуверенно. — Полагаю, хотя бы попробовать стоит. — Жаль, что мы не знаем точно, где он сейчас, — вздыхает Ганнибал. — Придется ждать, пока он явится к тебе. Когда, говоришь, ты его ждешь? — В пятницу. Он сказал, что приедет в офис. — Тогда я тоже с ним поговорю. — Да, было бы хорошо. Он явно тебя боялся. — Да, но мне показалось, он опасался и тебя тоже. Неудивительно, учитывая эту рану на лице. Омега, атакующий альфу… — улыбка Ганнибала становится чуть шире. — Какой же ты воин. Уилл неопределенно хмыкает в ответ и чуть глубже зарывается в объятия Ганнибала, и его начинает неудержимо клонить в сон. — Ты устал, да? — нежно говорит Ганнибал. — Отдохни. С тобой ничего не случится, пока я рядом. Уилл издает еще один тихий звук, а Ганнибал проводит пальцами по мягкой шерсти свитера, пытаясь прочувствовать очертания ребер и ключиц Уилла сквозь ткань. Уилл реагирует на прикосновение почти сладострастно, потягиваясь и выгибаясь, как кошка, и Ганнибал слегка усиливает давление, пока Уилл не издает тихий стон и не запрокидывает голову. — Любовь моя, — шепчет Ганнибал очень тихо и ласково, а затем берет руку Уилла в свою и наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. На самом деле, сейчас Ганнибала от полного удовлетворения отделяет лишь тонкий слой серой ткани, но он все еще предпочитает ждать. Он почти наверняка мог бы взять Уилла сейчас, если бы захотел, — мог бы иметь его прямо перед камином, даже не утруждаясь переходом в спальню, — но баланс слишком хрупок, и он осознает риски поспешных действий, которые в конечном итоге могут надолго отпугнуть Уилла. А долгосрочная перспектива, без сомнения, именно то, чего Ганнибалу хочется. Да и малейшего желания принуждать Уилла у него нет, потому что принуждение уродливо и вульгарно, и в нем нет ни капли очарования соблазнения Уилла до состояния, когда он сам захочет этого… и захочет многого другого. Уилл, уже наполовину спящий, жалобно постанывает, когда Ганнибал осторожно поднимает его и укладывает обратно на диван. — Что ты делаешь? — спрашивает он мягким и хриплым от усталости голосом. — Не уходи. — Я никуда не уйду, — отвечает Ганнибал, накрывая его пледом. — Я просто хочу, чтобы тебе было удобно. Я буду здесь, когда ты проснешься. Я подожду тебя. Уилл удовлетворенно вздыхает, и Ганнибал некоторое время наблюдает за ним, прежде чем протянуть руку и заправить выбившуюся прядку волос ему за ухо, пока в голове звучат его собственные слова с парковки: «не то чтобы ожидание было достоинством само по себе — все зависит от того, насколько ценно то, чего ждешь».

* * *

              Уилл погружается в глубокий, безмятежный сон без сновидений, который, по ощущениям, длится едва ли не пару дней, но, проснувшись, он с удивлением осознает: прошло чуть меньше часа. Заснув практически в объятиях Ганнибала, Уилл остро чувствует его внезапное отсутствие, и его охватывает волна уныния при мысли о том, что Ганнибал уехал домой, пока он переворачивается на бок и замечает, что Ганнибал сидит в кресле напротив: собранный, бдительный, неотрывно наблюдающий за ним взглядом, слабо мерцающим багровыми отблесками огня. — Уф, ты меня напугал, — говорит Уилл. Он проводит рукой по лицу, а затем замолкает и смотрит на Ганнибала поверх пальцев. — Серьезно, не делай так: это жутко. — Приношу свои извинения, — отвечает Ганнибал, не звуча ни капли сожалеющим. — Я не хотел тебя тревожить. Уилл хмыкает в ответ и снова переворачивается на спину, зевает, потягивается и неуверенно поднимается на ноги, чтобы пошатываясь отправиться на кухню в поисках кофе. К его удивлению, Ганнибал тут же встает и следует за ним, а потом не только настаивает на том, чтобы приготовить все сам (включая самые изысканные сэндвичи, которые только можно соорудить из скудных запасов Уилла), но и приносит все обратно в гостиную на подносе (от чего Уиллу хочется хихикнуть, потому что так Ганнибал похож на дворецкого), усаживается рядом с ним на диван и нежно гладит по спине и плечам, а иногда даже пытается взъерошить его волосы. А когда этого не делает, то смотрит на него с выражением глубокой нежности — такой, что, кажется, вот-вот начнет томно хлопать ресницами. На самом деле его поведение, и до сна бывшее довольно ласковым, теперь стало откровенно обожающим. — С чего ты вдруг такой любвеобильный? — ворчит Уилл, хотя втайне ему это нравится. — Ты вина выпил? — Вовсе нет, — отвечает Ганнибал с легкой усмешкой. — Кое-чего куда лучше. — Гормоны шалят? — Нет. Я просто размышляю о будущем — и о том, насколько приятнее все станет, когда этот твой альфа уберется с дороги. — Ладно, — говорит Уилл, неспособный разделить тот же уровень оптимизма. — Как скажешь. Затем он рассеянно жует сэндвич и улыбается, глядя на собак, дремлющих у камина уютной пушистой кучкой, прежде чем его взгляд бесцельно скользит по комнате — и резко останавливается, когда достигает стола. — Ой, — произносит Уилл, прежде чем успевает сдержаться. — Я не думал, что оставил его на виду. — Что? — Это мой дневник. — Глаза Ганнибала учтиво поворачиваются в его сторону, и Уилл сглатывает. — Ты… ты ведь не… правда? Ганнибал снова переводит взгляд на Уилла. — Ты спрашиваешь, читал ли я его? — произносит он, и Уилл чувствует, как начинает краснеть от прямолинейности обвинения, хотя именно на это он и пытался намекнуть. — Конечно нет, — спокойно добавляет Ганнибал, а его черты принимают самое безмятежно-невинное выражение. «Взгляни мне в ЛИЦО», — явно говорит это выражение; «разве это лицо станет тебе ЛГАТЬ?» Ганнибал ловит взгляд Уилла и снова улыбается, прежде чем устроиться на диване, раскинув длинные конечности, как крупная дикая кошка, нежащаяся на ветке дерева. — Чтение твоего личного дневника было бы крайне неуместным. — Да. Конечно, — Уилл неловко ерзает и снова бросает взгляд на Ганнибала, который тут же повторяет вариацию выражения «разве это лицо станет тебе лгать?». — Ты точно не?.. — Уилл, — произносит Ганнибал с предельной искренностью. — Ты правда думаешь, что я способен на такое вторжение в личное пространство? — Не-ет, — осторожно отвечает Уилл. — Просто… — Что? — Ну… у тебя слишком хорошее настроение. — Какое отношение мое настроение имеет к содержанию твоего дневника? Шах и мат, — мрачно думает Уилл. — Никакого. — Ты написал там что-то лестное обо мне? — спрашивает Ганнибал, излучая невинность. — Нет. Конечно нет. — Тогда почему… — Ой, забудь, — огрызается Уилл. — Неважно. Он поднимается, подходит к столу, запихивает дневник в нижний ящик и решительно запирает его, а следом направляется к окну и бесцельно уставляется в темноту. — Что случилось, Уилл? — тем же спокойным тоном спрашивает Ганнибал. — Ничего. — Что-то явно не так: несколько вещей, если быть точным. Хотя ты бы не стал убеждать меня, что все в порядке, так что на этот раз я готов проявить снисходительность. Уилл едва заметно улыбается и переминается с ноги на ногу, не отворачиваясь от окна. — Нет, — наконец отвечает он. — Я не в порядке, но мне уже гораздо лучше, так что… да. Меня все устраивает. — Твои амбиции относительно собственного благополучия несколько скромны, — невозмутимо замечает Ганнибал. — Нам придется это исправить. — М-м-м. — Как ты себя чувствуешь физически? Все еще… некомфортно? — Да, немного. Таблетки помогли. — Я могу что-то для тебя сделать? — Уилл пожимает плечами и снова переминается. — Хочешь ласку снова? — Нет, — настороженно отвечает Уилл. — Не думаю. — Почему? Ты опасаешься прикосновений? — Да ради всего святого, — с явным раздражением бросает Уилл. — Почему ты всегда говоришь такие вещи? Почему ты не можешь просто принять «нет» как ответ? — Потому что я знаю, как тебе сложно просить о том, что тебе нужно, — невозмутимо отвечает Ганнибал. Уилл хмурится и снова начинает беспокойно переминаться, прежде чем прислонить лоб к оконному стеклу. — Уилл, — мягко говорит Ганнибал. — Иди сюда. — Нет. Я не хочу. — Хотя бы попробуй. Признаю, не слишком приятно сводить себя к набору феромонов, но я думаю, присутствие альфы поможет тебе расслабиться. И если я не смогу конкурировать с окном, ничто не мешает тебе вернуться к нему. Уилл в четвертый раз переминается с ноги на ногу — к этому моменту это уже почти напоминает чечетку — затем колеблется еще несколько секунд, пока Ганнибал не мурлычет: — Иди ко мне, Уилл, — таким невероятно любящим и соблазнительным тоном, что к нему стоило бы прикрепить предупреждение о возрастных ограничениях. Этот звук почти невыносимо притягательный, и Уилл бросает Ганнибалу беспомощный взгляд, призванный выразить его возмущение («ты, коварный ублюдок — это нечестный ход»), на что Ганнибал отвечает медленным морганием («безусловно — что ж, засуди меня»), прежде чем Уилл наконец сдается и переходит к дивану, осторожно усаживаясь на край. — Очень хорошо, — одобрительно говорит Ганнибал, — хотя я все же считаю, что положение можно улучшить, — он смещается, ложась и вытягивая ноги, и притягивает Уилла так, чтобы он лег на него спиной, лицом вверх. — Вот, — говорит Ганнибал. — Так гораздо лучше. — Может быть, для тебя. Твои бедренные кости впиваются в меня. И ребра. Я как будто на вешалке лежу. — Но, полагаю, ты не хочешь, чтобы я лег на тебя вместо этого? — Нет, — говорит Уилл, устраиваясь так, чтобы его голова оказалась под подбородком Ганнибала. — Уверен, ты весишь тонну. — Безусловно, — отвечает Ганнибал. — Мне повезло, что ты физически… эфемерный. — Я не эфемерный. — Хрупкий? — Ой, помолчи ты, — говорит Уилл. Он снова устраивается поудобнее, затем позволяет Ганнибалу взять его руки, чтобы их пальцы переплелись. — Даже по меркам омег я не маленький. — Нет, драгоценный; ты просто не совсем крупный. — Какой ты смешной, а? — говорит Уилл, и его голос звучит приглушенно, поскольку он уткнулся лицом в шею Ганнибала. — Полагаю, это значит, ты считаешь себя смешным? Тебе необязательно звучать так самодовольно, кстати: технически это означает, что я — мозг, а ты просто мускулы. — Что ж, смирюсь, — говорит Ганнибал, снова меняя положение, чтобы Уиллу было просторнее. — Ну как, удобно? — Нормально, — отвечает Уилл. — Вроде. — Жаль, что твой диван не шире. Он почти подходит для двоих, но не совсем. Уилл открывает рот, чтобы сказать: «можем тогда пойти в постель», но сразу же закрывает его, потому что даже платонически делить постель кажется ему слишком большим шагом, и эта мысль одновременно волнует и пугает его. Вместо этого он закрывает глаза, пока Ганнибал приподнимает руки, чтобы размять ему плечи. Наверное, Ганнибалу неудобно в такой позе, но массаж настолько успокаивает, что Уилл позволяет эгоизму взять верх и игнорирует желание сказать Ганнибалу остановиться, если ему некомфортно. — Тебе нравится, да, — ласково говорит Ганнибал. — Ты стал таким мягким и податливым. Совсем не сопротивляешься. — М-м-м. Приятно. — А ты так противился; выбрал бы окно в компаньоны, если бы я позволил. — Уилл вздыхает, не утруждая себя ответом, а Ганнибал продолжает ритмично поглаживать его, иногда позволяя пальцам скользнуть под воротник свитера. — Так что, скажешь мне, почему? — Почему что? — Почему ты сопротивлялся? Я был прав, когда сказал, что ты опасаешься прикосновений? — Полагаю. — Полагаешь, да? Подозреваю, ты знаешь — хотя я не стану заставлять тебя говорить, если не хочешь. — Ты и не смог бы заставить, гений, если бы я не хотел. В любом случае, ты отчасти угадал раньше. — Твое неприятие близости? — Да… ну, частично. — Из-за твоей эмпатии, — задумчиво говорит Ганнибал. — Хотя я подозреваю, дело не только в ней: ты боишься потерять контроль. Я прав? — Да, — несчастно отвечает Уилл. — Я понимаю, — отвечает Ганнибал тем же мягким голосом. — Так же, как и я сам хочу узнать тебя ближе, несмотря на то, что это причиняет боль нам обоим. И это ранит. Правда, Уилл? Близость с другим человеком может ранить; она требует определенного уровня дискомфорта, даже боли. Все эти высоты и глубины близости — интеллектуальной, эмоциональной, физической. Нежелательные прозрения, которые она приносит, то, как Другой отражает тебя самого. И каким неподвластным и всепоглощающим может быть это ощущение — отказ от контроля и страдание потери самообмана. Говоря это, Ганнибал снова наклоняется вперед — медленно, размеренно и слегка угрожающе — и начинает водить губами по лицу Уилла, перемежая легкие, едва ощутимые поцелуи с продолжением убаюкивающих слов. — Однажды мы сможем, Уилл, — тихо добавляет он. — Отказаться от контроля вместе — прыжок веры в одну пропасть. Одно и то же падение в одну и ту же бездну в один и тот же момент. Тебе бы этого хотелось? — Я… не уверен, — говорит Уилл, невольно осознавая, что в этих словах скрыт темный двойной смысл. — Я не знаю. — Да, пока рано об этом говорить, верно? Ты так оберегаешь себя, хотя даже не представляешь своей истинной ценности. Но это неважно, разве я не говорил, что готов ждать тебя? Так же, как ты ждешь самого себя. — Уилл снова вздыхает, а Ганнибал поднимает руку, чтобы погладить его по щеке, прежде чем возобновить массаж плеч. — Забудь о будущем, — добавляет он. — Настоящего более чем достаточно. — М-м-м. — Так как ты себя чувствуешь сейчас? Уилл задумывается на несколько секунд, вновь перебирая в памяти события вечера и то, насколько уязвимым он себя ощущает. — Униженным, — наконец говорит он. — До сих пор? И все же ты знаешь, что не сделал ничего плохого. Думаешь, те альфы испытывают стыд за свой поступок? — Нет, — признает Уилл, который в самом деле и не задумывался об этом. — Нет, конечно же нет. — Уилл пожимает плечами, не отвечая, а Ганнибал начинает постепенно усиливать давление на его плечи. — Так много самобичевания, — тихо добавляет он. — Знаешь, как я иногда работаю с пациентами, испытывающими сильный стыд? Я предлагаю им попробовать гордиться тем, чего они стыдятся. Ты стыдишься того, что ты омега, поэтому я хочу, чтобы ты попытался почувствовать гордость за свое тело. Свой разум. Свои… порывы. — Позже, — раздраженно говорит Уилл. — Выключи это хоть раз, ладно? Хватит пытаться меня анализировать. — Почему? Ты все еще уставший? — Да, выжатый, — отвечает Уилл, внезапно ощущая жалость к себе. — Я разбит. И у меня все болит: голова, живот, плечи, — он замолкает, пытаясь решить, что еще заслуживает включения в этот список несчастий. — Кожа горит; даже от одежды больно. — Правда? — спокойно спрашивает Ганнибал. Он снова проводит пальцами под воротником Уилла, а потом наклоняется, чтобы коснуться губами его виска. — Тогда почему бы не снять ее? Уилл замирает на несколько секунд, его дыхание прерывается на резком «ох». — Я не могу, — наконец говорит он сдавленным, ровным голосом. — Ты же знаешь, что не могу. — Почему, возлюбленный?.. Ты разучился пользоваться руками? — Не глупи, — говорит Уилл, и его голос слегка дрожит от волнения. — Я не могу раздеваться при тебе. Это было бы странно. — Да, — мурлычет Ганнибал, опуская руки, чтобы взять ладони Уилла и направить их к краю свитера. — Это было бы очень странно. Уилл нервно ерзает, а Ганнибал, прекрасно осознающий, какое потрясающее впечатление может производить его голос на носителей английского (и всегда использующий это в полной мере), намеренно растягивает гласные и добавляет к тембру дымчатые нотки, которых обычно нет. Уилл в ответ красиво краснеет, но все же не пытается отстраниться, вместо этого закрывая глаза и позволяя Ганнибалу управлять своими руками, чтобы потянуть свитер вверх, а затем стянуть через голову — движение, несмотря на его взвинченное состояние, удивительно грациозное. Ганнибал восхищенно вздыхает и с благоговением проводит ладонями по плечам Уилла и вдоль ребер. — Останься так на несколько мгновений, — добавляет он. — Я хочу на тебя смотреть. Уилл издает задушенный вздох, а Ганнибал опускает руки ниже и поглаживает его живот, наслаждаясь тем, как это касание заставляет его трепетать. — Идеально, — тихо говорит он, чуть сильнее прижимаясь губами ко лбу Уилла. — Разве не так лучше? — Уилл кивает, выгибаясь навстречу прикосновениям, и Ганнибал наклоняется еще ближе, шепча: — А теперь… сними все остальное. Уилл выпускает воздух, который задерживал в легких, криво улыбается и приподнимается. — «Сними все остальное», — повторяет он, довольно точно копируя акцент Ганнибала. — Ты сам себя слышишь? Какой авторитетный, куда деться. — Да, — с медленной улыбкой отвечает Ганнибал. — Осмелюсь предположить. — Все-таки я был прав, — добавляет Уилл. — Это странно. — Безусловно, просто чуднó. — Неуместно. — Возмутительно, в самом деле, — соглашается Ганнибал, целуя Уилла в шею, прежде чем снова взять его руки и направить к ремню. — Позор и скандал. Уилл снова вздрагивает и тихонько вздыхает, все еще достаточно упрямый и непокорный, чтобы отстранить руки Ганнибала и закончить раздеваться без помощи, а затем плюхается на спину, позволяя Ганнибалу нависнуть над ним. Разница в обнаженности явно заставляет его ощущать себя неуютно, и, хотя, кажется, он не готов идти так далеко и требовать, чтобы Ганнибал тоже разделся, он все же ерзает и пытается прикрыться руками. — Не надо, — твердо говорит Ганнибал. Он поднимает руки Уилла, заводит их за голову и сжимает запястья, удерживая их там. — Такой красивый, Уилл… позволь мне смотреть на тебя. Уилл на мгновение ловит взгляд Ганнибала, прежде чем покраснеть и резко отвернуться — сейчас он слишком оцепеневший и завороженный, чтобы реагировать, и не может осознать, как способен чувствовать себя одновременно таким уязвимым и отчаянным, ослепленным и пораженным, пылающим, но дрожащим, напряженным до дрожи, но истомившимся от желания… и все же так страстно не желающим остановиться, даже понимая, что, возможно, должен. Все происходящее кажется почти нереальным, и перед глазами у него мелькает образ его самого всего несколько часов назад: разговаривающего с Джеком, бредущего по пустырю в свете мигалок скорой помощи… или даже сидящего дома, изливающего сокровенные мысли в дневнике, посвящая их «Дорогому». Теперь это будто из другой жизни, и он гадает, что сказал бы тот Уилл, увидев его таким: восхитился бы его смелостью или ужаснулся безрассудству… и существует ли вообще та его версия теперь, ведь тот он вряд ли пережил бы подобную ситуацию. Разве это не еще одна невозможность — остаться прежним после того, что вот-вот случится? И захотел бы он этого? Все изменилось — все. Уилл заметно нервничает, явно начиная паниковать от неожиданности и уязвимости своего положения; и хотя его попытка быстро собраться и выглядеть непринужденно могла бы обмануть кого-то — даже многих — на Ганнибала подобное не действует даже близко, и он сразу понимает, что Уилл напряжен и скован (и отчаянно пытается это скрыть), так что снова наклоняется к нему и ласково гладит по лицу в попытке успокоить. Стратегия действует мгновенно — Уилл счастливо вздыхает, совершенно не привыкший к такому нежному и пристальному вниманию; Ганнибал прижимается лбом к его лбу, а затем притягивает к себе поближе, чтобы с любовью разглядеть свое сокровище во всех деталях, пока баюкает его. Даже в самых детальных фантазиях реальность превосходит ожидания во много раз, оказываясь гораздо совершеннее: хрупкие кости и гибкие конечности Уилла напоминают средневековые фрески — мрачно-очаровательные, исполненные изысканной муки и неземных страданий, — а кудри и большие ясные глаза словно сошли с полотен Прерафаэлитов, принадлежащих к более чувственным, притягательным сферам блаженства и декаданса. Искусство во имя искусства, — благоговейно думает Ганнибал, проводя пальцем по горлу Уилла, чувствуя, как бьется его пульс. Будь боги реальны — не суровые и нравственные Авраамические, а Эллинские божества Древней Греции и Рима с их божественной страстью и ослепительной жестокостью — то Уилл, несомненно, стал бы их твореньем. Уилл теперь совершенно неподвижен — глаза закрыты, длинные ресницы лежат на щеках — то ли от спокойствия, то ли от переполненности чувствами. Но он настолько бледный и безмолвный, что кажется просто спящим. Сном, от которого не просыпаются… словно он мертв. Безмятежно-безжизненный объект поклонения — изваяние, высеченное рукой мастера с бесконечной любовью и терпением, выставленное во дворе, где мрамор, поцелованный солнцем, кажется живым под кончиками пальцев. Ганнибал хмурится от этой мысли, а затем наклоняется и нежно целует Уилла, будто пытаясь вдохнуть в него жизнь, — и Уилл сладко вздрагивает, протягивая ладонь, которую Ганнибал тут же переплетает со своей, рассыпая легкие поцелуи по лбу и векам, называя его: «драгоценный» и «мой дорогой», говоря ему, какой он красивый, какой желанный и как ему будет приятно. Это похоже на попытку завоевать доверие чего-то дикого и настороженного — и в этот момент Уилл понимает, что его сейчас опекают, что вызывает у него раздражение и обиду, поэтому Ганнибал просто улыбается и снова целует его, еще нежнее, чем прежде, мысленно оценивая всевозможные варианты, как лучше действовать дальше. Секс в такой момент кажется неразумным — отчасти потому, что Уилл физически не готов к нему после всех лекарств, но, что почти важнее, эмоционально не готов справиться с последствиями. Учитывая, что его течка все равно начнется совсем скоро, ждать — самый очевидный выбор… и все же не прикасаться к нему совсем невозможно. Ганнибал вздыхает про себя и проводит пальцем по впадине у основания горла Уилла, охваченный непривычным чувством собственничества, но и ответственности: Уилл его собственность, которую можно направлять, контролировать и манипулировать ей, но также он — его ответственность, которую необходимо взращивать, защищать, заботиться. Он просто… его. Затем Ганнибал притягивает Уилла ближе, прижимаясь губами к его лбу с мощным приливом нежности и желания защищать, и Уилл снова удовлетворенно вздыхает, с благодарностью отзываясь на прикосновение. Есть еще одна неизбежная проблема: диван слишком мал для того, что Ганнибал задумал, поэтому, поддавшись внезапному порыву, он подхватывает Уилла на руки, расталкивает собак и укладывает его перед камином, где ему будет тепло и удобно. Уилл удивленно ахает от внезапности, но не пытается вырваться, и эта покорность заставляет Ганнибала осознать несомненное удовольствие от возможности демонстрировать доминирование и физическую силу, — от возможности поднять Уилла и расположить его, как ему хочется. Даже понимая, что такая податливость — лишь от усталости и перегруженности, она все равно вызывает привыкание — Ганнибал находит ее поистине захватывающей и собственнически кладет Уиллу руку на затылок, представляя, каким он будет в экстазе разгара течки: на коленях, с раздвинутыми ногами, худыми бедрами, блестящими от смазки, отчаянно жаждущий всего, что даст ему его альфа. И при этом он будет таким яростным и проворным… свирепо, неистово агрессивным, нападая на Ганнибала просто потому, что может, и поначалу почти неконтролируемым. Этот образ поистине настолько опьяняет, что Ганнибал замолкает на несколько секунд, полностью погружаясь в эти мысли, и возвращается к реальности, только когда Уилл с явным нетерпением требует: — Почему ты не целуешь меня по-настоящему? Ганнибал улыбается и прикрывает ладонью его лицо. — Потому что хочу смотреть на тебя, — честно отвечает он. — И видеть твое выражение, когда к тебе прикасаются. Ты такой отзывчивый… это прекрасно. Я даже не могу представить, каким ты становишься в течке. Уилл закрывает глаза, явно чувствуя себя некомфортно от намека, и обвивает руками шею Ганнибала, вплетая пальцы в его волосы и слегка дергая раз через раз, вместо того чтобы отвечать. — Все хорошо, — тихо говорит Ганнибал. — Я знаю, тебе не нравится мысль потерять контроль. С тобой мне нужно двигаться медленно, правда? — А ты? — спрашивает Уилл, еще сильнее сжимая его волосы. — Ты тоже сдерживаешься, я чувствую. — Возможно, — Ганнибал наклоняется ближе, снова обхватывая шею Уилла ладонью, чтобы удержать его голову неподвижно. — Хочешь увидеть, как я теряю контроль, Уилл? Чтобы потом я оставил тебя дрожащим, пустым и изнывающим, потому что я взял тебя так жестко? Дыхание Уилла срывается, а Ганнибал наклоняется еще ближе, откровенно обнюхивая его кожу от челюсти до ключицы — несомненный жест обладания. — На тебе могут остаться синяки, — тихо говорит он. — Маленькие напоминания на шее и бедрах как свидетельство моего отсутствия контроля; у тебя настолько бледная кожа, что они будут выделяться, как аметисты на снегу. На следующий день я заставлю тебя надавливать на них пальцами, ровно настолько, чтобы было больно — чтобы вспомнить все удовольствие и страсть, которые оставили их там. — Не опекай меня, — бурчит Уилл. Он приподнимает бедра, чуть слышно хныкая от того, как член дергается у него на животе, от того, какой он горячий и потяжелевший. Ганнибал, замечая это, затаивает дыхание. — Вы думаете, что снисходите, отказываясь от контроля, а, доктор Лектер? Но нет, ты ничего не отдаешь — это я забираю. — Я знаю, возлюбленный, — говорит Ганнибал, пораженный и очевидной правдой этих слов, и проницательностью Уилла, способного это заметить и четко выразить. — Ты полностью подавляешь меня, когда ты в таком состоянии. Весь мой разум и рассудок покидают меня, а инстинкты берут верх. Все, о чем я могу думать: «посмотрите на этого прекрасного маленького омегу. Он так взбудоражен. Ему нужно, чтобы я о нем позаботился». — Нет, не нужно, — огрызается Уилл, сохраняя эту свою дерзость даже в полубреду. — Нужно, — спокойно отвечает Ганнибал, запуская пальцы в его волосы и потягивая нежно-нежно, в ту же секунду другой рукой скользя по его торсу. Прикосновения изучающие, но благоговейные, тщательно исследующие каждый изгиб кости, каждую линию мышц, и чем ниже продвигается ладонь, тем сильнее Уилл дрожит и выгибает спину, непроизвольно раздвигая ноги шире. — Ты хочешь, чтобы я прикасался к тебе, изучал твое тело, — ласково продолжает Ганнибал. — Вот здесь, например, — он проводит пальцем по внешней стороне бедра Уилла. — Взгляни, какие сильные у тебя ноги: созданы, чтобы убегать от хищников, хотя в твоем случае ты скорее несешься к ним навстречу. Или вот здесь — рельеф мышц. Дыхание Уилла сбивается, когда Ганнибал продолжает движение ладоней, скользя ими вдоль ребер, затем по груди и наконец ниже, чтобы погрузить большие пальцы в ложбинки тазовых костей. — Как же ты идеально сложен, Уилл, — почти задумчиво добавляет Ганнибал. — Твоя анатомия безупречна. Длина костей и стройность конечностей, упругость мышц в гармонии с плавными линиями. Мягкость кожи… чистая эстетика. У тебя хрупкое façade, но посмотри, какой ты сильный и выносливый. Ты — воплощение художественных канонов пропорций. Le proporzioni del corpo umano secondo Vitruvio: Витрувианский человек Леонардо. Представь мой восторг, если бы изначально ты пришел ко мне не как пациент, а лично. Как бы я смог сдержаться? Уилл громко ахает, беспомощно осознавая, как всем телом тянется, выгибается навстречу Ганнибалу, судорожно цепляясь за него, чтобы извиваться в его объятиях; и когда Ганнибал наконец наклоняется для поцелуя, Уилл слышит, как задыхается: — Да… да… — отчаянным, требовательным голосом, не успевая даже осознать, прежде чем их губы соприкасаются, и он ощущает легкий медный привкус там, где Ганнибал прикусил его губу. Теперь его голову откидывают назад, грубо потянув за волосы, обнажая горло, и он хочет возмутиться, но не может — потому что, о боже, он умирает от желания — отчаянно, безумно, пугаясь этой интенсивности. Слишком первобытно, слишком примитивно: слепая жажда, которую он ассоциирует с течкой, когда разум и логика отступают, превращаясь в ненасытную потребность быть присвоенным, поглощенным, принадлежащим. Рабство телесных инстинктов… Осознание этого настолько тревожит, что Уилл начинает сопротивляться, снова впадая в панику и отстраняясь. — Все в порядке, маленькое дикое создание, — мурлычет Ганнибал томным, чувственным тоном, от которого у Уилла сразу сводит пах. — Не бойся, — он обнимает Уилла одной рукой за спину, чуть ниже плеч, другой продолжая гладить его волосы. — Я не причиню тебе боли. — Я знаю; я тебе не позволю. Ганнибал слабо улыбается в ответ на эти слова, а затем наклоняется еще ближе — так, что его лицо оказывается прямо над лицом Уилла. — Мы никуда не спешим, — тихо говорит он. — У нас есть столько времени, сколько потребуется. Легко, неторопливо. — Да, — выдыхает Уилл все еще с закрытыми глазами. — Конечно да. Ты же не пустишь меня в постель просто так? Ты ждешь, что сначала я докажу свое право, сделаю что-то, чем заслужу твое доверие. И почему бы нет? Вы правы, заставляя нас бороться за вас — демонстрировать, что мы вас достойны. Уилл резко открывает глаза, но все еще не отвечает, и на несколько секунд в комнате слышно только его легкое прерывистое дыхание и треск огня в камине. — Твое сердце бьется так часто, — шепчет Ганнибал. Протянув руку, он мягко прижимает пальцы к груди Уилла, следом касаясь того же места губами. — Ты отважный мальчик, правда? — продолжает он. — Посмотри, какой ты настороженный и неуверенный — и все же остаешься здесь. Это впечатляет, Уилл. Бесстрашие может быть даром природы, но истинная отвага — не отсутствие страха, а способность действовать, даже боясь, — он обнимает Уилла и притягивает к себе, добавляя еще тише: — Страх — не повод отступать, это вдохновение для движения вперед. А под давлением ты обретаешь самую изысканную грацию. Уилл снова закрывает глаза. — Разве? — саркастично бросает он. — Конечно. Природную, естественную грацию. И красоту. И тьму. Ты так искусно ее скрываешь, Уилл Грэм… но ты ведь знаешь, я все равно тебя вижу. Уилл издает тихий-тихий хныкающий звук, снова ощущая неодолимую двойственность этих слов, а Ганнибал целует его шею, затем поднимает их обоих, пока не оказывается сидящим, прислонившись к креслу, и не усаживает Уилла к себе на колени. — Я не притронусь к тебе… пока, — тихо говорит Ганнибал. — Но ты ведь можешь прикоснуться к себе сам, правда? Проведи руками по телу — покажи мне, что тебе нравится. Ты так возбужден, я знаю, ты хочешь себя коснуться — а я хочу посмотреть. Я хочу понаблюдать за тобой. Сделаешь это для меня? У Уилла снова перехватывает дыхание, но он не двигается, совсем, лишь замирает и снова отводит руки назад, запуская пальцы в волосы Ганнибала, чтобы тянуть за них. — Ты не хочешь, да? — нежно спрашивает Ганнибал после нескольких секунд молчания. — Ты слишком скован. Или, может, дело вовсе не в этом — может, ты просто хочешь лишить меня удовольствия? Так ли это, Уилл? Ждешь, что я приложу больше усилий, чтобы убедить тебя? — Да, — говорит Уилл. Его голос звучит непокорно — даже дерзко, — несмотря на то, что дыхание участилось, а все тело дрожит от головокружительной смеси желания и переполняющих эмоций. — Именно этого я и жду. — Какое восхитительное испытание, — вздыхает Ганнибал прямо ему на ухо. — Так вот в чем моя задача? Довести тебя до состояния, когда желание станет невыносимым, и ты не сможешь отказать моей просьбе. Отлично. С чего, как ты думаешь, мне начать? Говоря это, он ведет ладонью по груди Уилла, вдоль горла и челюсти, затем начинает поглаживать его нижнюю губу, пока Уилл не издает тихий стон и не приоткрывает губы, чтобы взять пальцы Ганнибала в рот. — Этого бы ты хотел, любовь моя? — ласково спрашивает Ганнибал. — Хочешь почувствовать мои пальцы внутри себя? — другой рукой он скользит по ребрам Уилла, по талии, останавливаясь, наконец, на бедренной косточке. — Скажи мне, сколько ты предпочитаешь — сколько доставят наибольшее удовольствие? Уилл зажмуривается и запрокидывает голову на плечо Ганнибала. — Не знаю, — прерывисто дыша, отвечает он. — Два, наверное… я не знаю. — Ты думаешь два, но не уверен? Тогда, полагаю, нам стоит попробовать и выяснить. Ганнибал касается губами его челюсти — легкое давление, едва ощутимый намек на зубы — затем снова проводит ладонями вверх по его груди, медленными кругами поглаживая соски, пока Уилл не начинает задыхаться и выгибать спину. — Тебе нравится эта мысль, Уилл? — тихо спрашивает он. — Она возбуждает тебя? Скользнув руками вниз, он вдавливает большие пальцы в ложбинки тазовых косточек и снова возвращается к соскам, наслаждаясь тем, как они твердеют под кончиками его пальцев. Уилл издает долгий низкий стон, и Ганнибал одобрительно мурлычет в ответ, а потом проводит языком по его нижней губе. — Как думаешь, что случится, если я сделаю это, — продолжает он тем же мягким голосом. — Если прямо сейчас проведу рукой между твоих ног? Ты станешь влажным для меня? Будет проще, если ты намокнешь — так я смогу легко исследовать тебя, мои пальцы просто скользнут в тебя, без сопротивления. Но даже если нет, любовь моя, это неважно — это лишь значит, что мне не нужно спешить. Что нужно убедить твое тело расслабиться и впустить меня. Он наклоняется вперед, потираясь лицом о лицо Уилла, нежно обнюхивая его, иногда слегка касаясь и царапая зубами. — Как думаешь, тебе бы понравилось, Уилл? Хочешь, я попробую? — О боже, — задыхается Уилл. — Да… да. Хочу. Я хочу, чтобы ты попробовал. Хотя Ганнибал полностью одет, Уилл все равно чувствует, как его горячий толстый член прижимается к его спине, и это ощущение возбуждает его до такой степени, что он почти готов закричать — опьяняющее чувство напряженного, дрожащего предвкушения, даже несмотря на то, что так скоро после приема подавителей он обычно не хочет самого секса. И все же, о боже, сама мысль… — Тогда подвинься немного, — тихо говорит Ганнибал. — Вот сюда, снова положи голову мне на плечо. Хороший мальчик. А теперь раздвинь ноги. Уилл снова издает тихий-тихий, скулящий звук, а Ганнибал возвращает руки к его бедрам, с удовольствием отмечая, как сладко и плотно изгибы костей ложатся в его ладонь, когда он обхватывает их пальцами. Снова склонив голову, он целует Уилла — на этот раз медленнее и нежнее, а Уилл отвечает низким, прерывистым вздохом и прижимается к нему. — Ты только посмотри на себя, — ласково говорит Ганнибал. — Такой нуждающийся и прекрасный. Как долго, по-твоему, ты сможешь продержаться в таком состоянии? — Я не… господи, — в отчаянии говорит Уилл. Руки Ганнибала сейчас играют на нем, как на музыкальном инструменте — лишь легчайшими, филигранными прикосновениями к ребрам и груди. — Нет, не закрывай глаза, — добавляет Ганнибал, мягко, но уверенно. — Держи их открытыми. Я хочу наблюдать за тобой в это время. Одной рукой он придерживает голову Уилла, сосредоточенно глядя ему в лицо, в то время как другой рукой наконец-то, наконец-то скользит вниз; хотя все еще намеренно игнорирует его член, уже почти болезненно твердый от недостатка внимания и лежащий влажным и напряженным на животе, потому что Уилл уже начал истекать предэякулятом. Осознание этого заставляет Уилла чувствовать себя неловко, почти как при публичном мочеиспускании, потому что члены омег выделяют предэякулят крайне редко — только когда они возбуждены до предела, а альфы обычно высмеивают это, снисходительно заявляя, что омеги не предназначены для проникновения, так что предэякулят для них бесполезен. Так мило, когда их члены текут, — он слышал, как говорили альфы, будто это что-то прелестное, но вместе с тем смехотворное. Ганнибал, однако, не проявляет и намека на насмешку; вместо этого он издает тихий вздох удовлетворения, затем проводит по блестящей влажной дорожке на животе Уилла и мягко прижимает палец к его губам, приглашая открыть рот. На самом деле, он почти ожидает, что Уилл откажется, поэтому удивленно восхищается, когда Уилл в исступлении берет его пальцы в рот, обвивая их языком, словно они нечто восхитительное, и чуть слышно стонет, осознавая, что чувствует собственный вкус. — Вот так, — шепчет Ганнибал. — Хороший мальчик. Ты выглядишь прекрасно с моими пальцами во рту — жаль, ты не можешь увидеть себя. Уилл в ответ стонет громче, а Ганнибал поглаживает его челюсть большим пальцем, размышляя о том, какая потрясающе чувственная натура в нем сокрыта. И как невероятно приятно, что именно он будет ее раскрывать; не в последнюю очередь потому, что мысль о его Уилле в руках менее знающих или обожающих, чем его собственные (и вообще в чужих руках), совершенно невыносима. Уилл сейчас выгибает спину почти до боли, двигает бедрами и легко дрожит от предвкушения, и Ганнибал целует его в лоб, а затем снова скользит руками вниз по груди. — Прости, любовь моя, — говорит он. — Я пренебрег тобой, да? И все же ты так прекрасно упрямишься — все еще отказываешься сделать то, о чем я просил, — он кладет ладони на бедра Уилла и начинает выводить маленькие круги по коже. — Ты ждешь, что я приложу больше усилий, чтобы убедить тебя, но в то же время хочешь, чтобы я сам прикоснулся к тебе. Ты будешь умолять меня, Уилл? Мне хотелось бы увидеть, как ты просишь. Ты бы умолял так прекрасно, что было бы невозможно устоять. Уилл снова стонет и бессознательно раздвигает ноги, отчаянно пытаясь дать Ганнибалу доступ к тому месту, где внимание нужно больше всего. Ганнибал одобрительно хмыкает при виде этого, а потом раздвигает его ноги еще шире — немного грубее, чем планировал, и без иной цели, кроме как увидеть Уилла максимально беззащитным и распутным, насколько только возможно. — Дай мне послушать тебя, Уилл, — тихонько говорит он. — Покажи, что ты этого хочешь. — Боже, да, да… я хочу. — Хорошо, возлюбленный. А теперь скажи, насколько сильно. — Очень. О господи, просто… просто давай уже. — Сначала открой себя для меня — используй обе руки. — Уилл стонет, но подчиняется, раздвигая ладонями слегка подрагивающие ягодицы. Он уже настолько мокрый от смазки, что его бедра выглядят так, будто их натерли маслом, и у Ганнибала снова перехватывает дыхание от этого вида. — Вот так, — мягко говорит он. — Идеально. Ты только посмотри на себя. Как давно ты этого хотел? — Никогда, — выдыхает Уилл, наконец отпуская контроль и отказываясь от всяких попыток сдерживаться. — Никогда… только с тобой. Ганнибал издает такой тихий вздох, что он почти похож на шипение, а затем снова грубо прижимается к губам Уилла, опуская руку ниже, ненадолго задерживаясь, чтобы погладить его бедра и напряженный плоский живот, прежде чем наконец переместить ладонь между его ног и начать массировать его дырочку подушечкой пальца. Эффект мгновенный: Уилл вскрикивает Ганнибалу в губы снова и снова и замирает, когда яркая волна удовольствия пробегает по всему его телу. Ганнибал успокаивающе мурлычет, пытаясь его утихомирить, хотя задача становится все сложнее: его собственный контроль тоже начинает стремительно ускользать. Его мальчик сейчас такой аппетитный, такой готовый: сладкий и влажный, невероятно отзывчивый, настолько раскрасневшийся и пылкий, что, поднеси к его телу зеркало, оно бы наверняка запотело, как от теплого дыхания. Ганнибал не может как следует разглядеть Уилла с этого угла, но легко представляет, как выглядит его прелестная, жаждущая дырочка, принимающая его. Такая маленькая и прекрасная: тугая, мокрая, идеального бледно-розового оттенка, свойственного не связанным узами омегам, и — самое главное — совсем скоро предназначенная для его узла. Ганнибал низко рычит при этой мысли и вонзает зубы в шею Уилла. Достаточно сильно, чтобы царапнуть нежную кожу в этом месте; Уилл хнычет, когда Ганнибал ласково зализывает отметины, прежде чем снова приняться безжалостно его покусывать. — О боже, так хорошо, — говорит Уилл. Он звучит слегка шокированным, почти испуганным. — О, мне нравится, нравится вот так. — Я знаю, — урчит Ганнибал. — Мой прекрасный мальчик. Осыпая восторженными поцелуями любую часть лица Уилла, до которой может дотянуться, он ждет, пока его дыхание не участится еще сильнее, а затем добавляет второй палец к первому и усиливает давление. — Нет, не сдерживайся, — добавляет он, видя, как Уилл кусает губу, пытаясь заглушить звуки. — Мне нравится видеть, как ты теряешь контроль. Обожаю. Ты даже не представляешь. — О боже. Ганнибал… — Этого ты хотел все это время, возлюбленный: моих пальцев, исследующих тебя в таком интимном месте? Тебе стоило только попросить. Ты знаешь, я дал бы тебе все, что ты захочешь. — Я хочу большего, — задыхается Уилл, уже не вполне осознавая, что говорит. — Я хочу их внутри… пожалуйста. — Знаю, — отвечает Ганнибал, начиная притираться щекой к его щеке. — Терпение. Ты так прекрасно их примешь, да? Я уже вижу. Уилл издает беспомощный стон, выгибая спину, и его голос становится высоким и юным, когда осознание, как сильно ему нужны пальцы внутри, ударяет его словно пощечина. То, как великолепно Ганнибал его ласкает, практически невозможно описать словами — теплые кончики его пальцев двигаются взад-вперед нежными движениями — и Уилл чувствует, как изначально напряженные мышцы с готовностью поддаются этому мягкому, но настойчивому давлению, когда пальцы вот-вот должны скользнуть внутрь. Его волосы уже влажные от пота, а все внимание сужается до интенсивности этого ощущения, и, когда Ганнибал медленно вводит кончик пальца внутрь, Уилл полностью теряет контроль: вскрикивает, а потом дрожит так сильно, что Ганнибалу приходится обхватить его свободной рукой поперек груди, чтобы удержать. — Ты готов, возлюбленный, — шепчет Ганнибал, почти задыхаясь от восхищения. Он полностью вынимает палец, затем снова начинает водить вокруг кольца, дразня Уилла так, что тот рассыпается на острые осколки желания. — Такой готовый. Думаю, в таком состоянии ты смог бы принять полный узел. Тебе даже не понадобилась бы подготовка. Уилл жалобно скулит в ответ, а Ганнибал снова наклоняется, глубоко толкаясь языком меж его губ в тот самый момент, когда полностью погружает палец в его скользкую от текущей смазки дырочку. Уилл тут же запрокидывает голову, выгибая спину и покачивая бедрами, пока Ганнибал целует его шею и начинает вводить второй палец. — Вот так, — мягко говорит он, свободной рукой отводя влажные волосы Уилла с лица. — Принимай, Уилл. Ты же хочешь, да? Давай, глубже. — О боже, блять, — задыхается Уилл, звуча почти паникующе. — Я… о господи. Боже, я сейчас кончу. Я кончаю, я… боже, Ганнибал… — Прекрасно, — говорит Ганнибал, отодвигаясь назад так, чтобы дать Уиллу больше места выгнуться у него на груди. — Тебе это нравится, а, душа моя? Тебе так сильно нравится. Покажи мне, тебе хорошо? С благоговейным вздохом, восхищаясь тем, какой его мальчик отзывчивый и совершенный, он надавливает большим пальцем чуть выше того места, где его пальцы погружаются в тело Уилла — и, затаив дыхание, восторженно наблюдает, как он издает долгий низкий стон, когда член дергается у него на животе, и он кончает, влажно и горячо изливаясь на себя. — Возлюбленный, — шепчет Ганнибал, в исступлении осыпая его лицо поцелуями. — Ты только посмотри на себя… если бы ты только знал. Уилл выдыхает что-то невнятное, а Ганнибал грубо откидывает его голову назад, вцепившись в волосы, чтобы прижаться зубами к его горлу. — Ты идеален, — добавляет он тихим и напряженным голосом. — Ты даже не догадывался, да? Не знал, что твое тело способно на такое. Я же говорил — ты должен им гордиться, — легким движением сжав шею Уилла, он снова начинает медленно опускать другую руку. — Тебе никогда не было так хорошо, правда? Ни с кем другим — только со мной. Уилл издает еще один беспомощный судорожный вздох, когда Ганнибал сильнее сжимает его шею сзади: в мерцающем свете огня его лицо, прижатое к щеке Уилла, кажется почти дьявольским. — Ни с кем, кроме меня, — повторяет он, и на этот раз его голос звучит так же темно и жарко, как тлеющее пламя в камине. — Скажи это. — Ни с кем, кроме тебя. О боже. Господи… мне так… — …Так хорошо, — говорит Ганнибал, снова водя большим пальцем вокруг сосков Уилла. — Я хочу, чтобы ты сделал это для меня снова, возлюбленный. Мой прекрасный мальчик, как думаешь, сможешь? Попробуешь? Уилл хрипло стонет, кажется, уже неспособный к связной речи, а Ганнибал опускает руку еще ниже. — Очень хорошо, Уилл, — тихо говорит он. — Я не хочу, чтобы ты больше думал; хочу, чтобы весь шум в твоей голове стих, и ты позволил инстинктам взять верх. А теперь снова раздвинь ноги. Нет, шире. Вот так, идеально. Уилл зажмуривается и повинуется; громко простонав, он чувствует, как большой палец скользит глубоко внутрь него, затем сменяется одним, а потом и двумя, которые движутся в нем восхитительно точными круговыми движениями. Он чувствует, будто ускользает от самого себя, и единственное, что остается в его сознании, — это белизна: фантомный белый шум в голове, раскаленное добела пламя в теле, белые искры, рассыпающиеся перед глазами. Как будто он окутан облаком — таким, что тяжелеет от жары и электричества, прежде чем вспыхивает молниями по краям и поджигает небо. Снова задыхаясь, Уилл тянется рукой вверх, обвивая шею Ганнибала, остро ощущая чувство безопасности, которое означает, что сколько бы он ни отталкивал, ему не дадут упасть. — Да? — шепчет Ганнибал, целуя его в висок. — Да. Да. — Ты только посмотри, — добавляет Ганнибал, начиная двигать рукой чуть быстрее. — Ты весь мокрый. Тебе нравится, да? Показываешь мне себя — выставляешь свою красоту напоказ. Демонстрируешь, насколько ты желанен и уникален. — Нет, — говорит Уилл, и его дыхание теперь — это серия отчаянных всхлипов. Давление зубов Ганнибала теперь словно ощущается по всей его коже, хотя на самом деле его не кусают. — Это не… я… о боже. — Я не виню тебя, — ласково отвечает Ганнибал. Он начинает двигать пальцами еще сильнее, вздыхая от удовольствия, когда чувствует, как легко они скользят, а Уилл восхитительно сжимается вокруг них, как раз когда он шепчет «хороший мальчик», глядя, как Уилл скулит и толкается бедрами, отчаянно пытаясь принять пальцы как можно глубже. — Нет, я совсем не виню тебя, — добавляет он. — Почему бы тебе не наслаждаться этим? Ты ведь знаешь, какую власть надо мной дает тебе то, как сильно я тебя желаю, — он почти полностью убирает руку, выдерживает паузу, а затем снова входит — глубоко — и Уилл стонет еще громче, толкаясь навстречу его пальцам. — Ты силен во многих отношениях, конечно, но все они требуют усилий, правда, Уилл? А здесь тебе нужно лишь откинуться назад, быть красивым и наблюдать, как я падаю к твоим ногам. Уилл издает еще один долгий низкий стон, а затем резко убирает правую руку из волос Ганнибала и опускает ее вниз, скользя по собственной груди. Он пылает, и его ладонь легко движется по влажной от пота коже, прежде чем замереть на несколько секунд, пока Ганнибал откидывает его голову назад, чтобы лизнуть в губы. Уилл громко стонет от этого грубого, первобытного ощущения — сплошная потребность, голод и горячее дыхание — следом, не прерывая поцелуя, он обхватывает пальцами свой изнывающий твердый член, проводит большим пальцем по головке несколько раз, прежде чем начать быстро двигать ладонью вверх-вниз в каком-то едва ли не неистовстве. Его так долго держали на грани оргазма, что он покрылся испариной от напряжения и теперь отчаянно вскрикивает, когда начинают накатывать первые острые волны удовольствия. Ганнибал одновременно опускает руку ниже, крепко впиваясь пальцами в его бедро, чтобы посильнее натянуть на свои пальцы, пока трахает его, и почти рычит, прижимаясь губами к каждому доступному участку его кожи, кусая и облизывая его челюсть, горло и плечи, прежде чем снова скользнуть языком в его рот в жгучем поцелуе. Уилл прерывисто вздыхает и вскидывает бедра — теперь он в исступлении, отчаянно пытаясь заставить себя кончить снова, одной рукой беспомощно сжимая свой член, а другой продолжая судорожно впиваться пальцами в волосы Ганнибала. — Вот так, — говорит Ганнибал, прерывая поцелуй и отпуская бедро Уилла, чтобы накрыть его руку своей. — Наконец-то, именно то, о чем я просил. Спасибо, душа моя; я уже начал думать, что ты никогда не согласишься. А теперь покажи мне, как тебе нравится, когда к тебе прикасаются. Покажи мне свое прекрасное тело. Он поглаживает влажную головку члена Уилла большим пальцем — Уилл в ответ отчаянно скулит — затем добавляет третий палец, несколько мгновений двигая рукой между его ног, прежде чем постепенно замедлить движения и остановиться совсем, позволяя Уиллу самому задавать ритм и двигаться так, как ему хочется. Он выглядит до боли живописно в этот момент: возвышенный в своей страсти, с запрокинутой головой и обнаженным горлом, словно юный мученик, все его мышцы напрягаются и расслабляются в такт движениям, а блестящая от испарины кожа мерцает в свете огня. В самом деле, Ганнибал бесконечно очарован кожей Уилла — бледной, но не болезненной, обладающей кремовым, сияющим оттенком — словно айвори или даже кость — теплой и гладкой на ощупь. Немного наклонив голову, горячим мокрым движением он ведет языком по горлу Уилла, наслаждаясь стойким солоноватым вкусом пота. У него настолько тонкая шея; раньше у альф было в обычае надевать на своих омег ошейники, и теперь мысль о том, чтобы иногда украшать Уилла ошейником по особым случаям, кажется ему почти невыносимо соблазнительной. Черная кожа подошла бы лучше всего — нечто богохульное и прекрасное, чтобы контрастировать с этой бледной кожей. — Безупречно, — произносит Ганнибал с чем-то похожим на благоговение. — Ты выглядишь таким хрупким и в то же время таким страстным. Таким распутным. Практически… съедобным. Уилл выстанывает что-то бессмысленное, а затем выдыхает: — Блять… боже, о господи… — и, начав, уже не может остановиться, повторяя это снова и снова, все более беспомощно. Он уже на грани — Ганнибал чувствует это по тому, как его тело дрожит и напрягается, готовясь к оргазму, — и с пальцами, находящимися в нем так глубоко, он ощущает каждое содрогание и сжатие. Как будто Уилл пытается ухватиться за него; и в свою очередь это приводит к неизбежному осознанию, как бы эти мышцы сжимались вокруг его узла, будь он погружен глубоко в трепещущее тело Уилла, когда он будет кончать вокруг его узла. Эта мысль настолько опьяняет, что Ганнибалу требуется вся его железная выдержка, чтобы просто не схватить это прекрасное, нервное создание за бедра и не начать втрахивать его в пол прямо здесь и сейчас. На самом деле, несмотря на то, что Уилл под воздействием всей этой бесчисленной химии подавителей, то, как он все еще отзывается на прикосновения с таким восторгом, — не что иное, как чудо: безупречное сочетание naiveté чистоты и полной раскрепощенности, и все тем более совершенное, что явно происходит бессознательно. Это не результат омежьих тренировок, а чистый, неразбавленный инстинкт — и показывает, что, хотя переменчивое настроение и едкий нрав Уилла делают его, несомненно, трудным человеком в качестве друга или коллеги, в роли любовника он обещает быть совершенно идеальным. — В следующий раз я буду ласкать тебя ртом, — говорит Ганнибал, снова ускоряя движения руки, в то время как другой гладит ногу Уилла. — По всему телу. А затем использую язык, чтобы растянуть тебя и подготовить для себя. Тебе бы понравилось? — Да, о боже. Да. Я хочу этого. — В таком виде ты само совершенство, — с восхищением шепчет Ганнибал. — Такой уязвимый и отчаянный. Все эти звуки, что ты издаешь, — они могут быть как стонами страдания, так и желания. То, как ты извиваешься и дрожишь, прижимаясь ко мне, словно в попытке вырваться — хрупкое создание, борющееся за жизнь. Мне пришлось бы держать тебя в объятиях до самого конца, в предсмертной агонии, правда; до тех пор, пока ты не затихнешь и не успокоишься? И сколько же все-таки в тебе жизни. Уилл снова стонет, болезненно выгибая шею, чтобы дотянуться до губ Ганнибала, набрасываясь так жадно, будто от этого зависит его жизнь. Одной рукой он впивается пальцами в шею и плечи Ганнибала, а другой почти грубо сжимает свой член. Ногами он упирается в ковер, чтобы было удобнее прижиматься к Ганнибалу всем телом, и теперь Ганнибал ловко зажимает его лодыжки между своими, раздвигая ноги шире, чтобы Уиллу тоже пришлось шире раздвинуть бедра. — Не останавливайся, — беспомощно задыхается Уилл. — Просто… о, пожалуйста, пожалуйста. Так хорошо. Ганнибал гладит его бедренную косточку свободной рукой, потираясь щекой о его щеку. — Так близок к краю, — тихо говорит он. — Осталось лишь слегка подтолкнуть — и ты сорвешься вниз. Всего… один… маленький… толчок. — Да… о боже. — Это парадокс, правда ведь, возлюбленный? — шепчет Ганнибал, прокладывая дорожку из поцелуев вниз по шее Уилла. — Я научу тебя всему, что знаю о телесном наслаждении, помогу открыть, на что способно твое тело. Обещаю, я сделаю все так, чтобы тебе было очень хорошо; мы сделаем хорошо друг другу. — О да, да. Я этого хочу. — Но ты ведь хочешь большего. Правда, Уилл? Ты жаждешь удовольствий, подвластных разуму и душе, ты хочешь не только видеть страсть, но и ощущать ее в себе. Ты всегда этого хотел. Обхватив Уилла рукой за грудь, он начинает покачивать его в такт движениям своей руки, легко принимая его вес и опуская вниз в тот самый момент, когда его пальцы скользят вверх, пока Уилл не вскрикивает, а еще одна струйка предэякулята не вытекает на его кулак. — Ты хочешь ступить в темные места и вынести из них что-то, — шепчет Ганнибал ему прямо в ухо. — Ты жаждешь этого, скажи, возлюбленный? Оно пожирает тебя. Ты знаешь это каждый раз, когда сбрасываешь оковы морали и повинуешься инстинктам. Ты знал это, когда напал на своего альфу, и знаешь сейчас. И ты знаешь, что я могу показать тебе это. Уилл снова стонет, отчаянно толкаясь бедрами вниз и подставляя горло, чтобы Ганнибал мог провести по нему зубами. Он уже не может полностью осознавать смысл слов, больше не в силах отделить безумную какофонию в голове от восторженного вихря желания, наполняющего каждую клетку, каждую жилу, каждую каплю разгоряченной крови. Он чувствует, как болезненно тверд его член, скользкий и тяжелый в руке, и, хотя он едва успел прикоснуться к себе, в этом исступленном мгновении, он знает: он все равно кончит. Он даже не хочет этого по-настоящему — не хочет снова оглушительно терять контроль так скоро — но неспособность что-либо изменить рождает в нем странную смесь унижения, приправленного экстатической, жаждущей самоотдачей. Самое пугающее — это даже нечто не совсем физическое, а скорее разбухающее и переливающееся через край в его лихорадочно перегретом сознании… и, боже, этого вообще не должно быть возможно. Затем он чувствует, как Ганнибал впивается зубами в нежную кожу его плеча, и, о, блядство, его по-настоящему кусают; и потом: — О боже, — Уилл задыхается, звуча почти испуганно. — Я не могу… я… я сейчас… О, Ганнибал, блять. О… я кончаю, о боже, я кончаю, я кончаю… я… — Да, — благоговейно произносит Ганнибал. — Мой прекрасный мальчик. Вот так. Он изгибает пальцы внутри узкого, гладкого жара тела Уилла, умело исследуя и лаская, потом одновременно сильно надавливает большим пальцем на край колечка мышц — и в этот момент Уилл издает долгий низкий стон, напрягается, дрожит, застывает, а затем, выдохнув имя Ганнибала, последний раз отчаянно толкается бедрами и начинает кончать. Ганнибал обнимает его за грудь, удерживая, пока он изливается, целуя шею и шепча слова похвалы и одобрения; а потом, когда Уилл наконец перестает дрожать, аккуратно берет его за плечи и укладывает на пол. Уилл обмякает, утыкаясь лицом в шею Ганнибала, и Ганнибал берет плед с дивана, укутывая его и прижимаясь губами к его лбу. — Дыши, Уилл, — тихо говорит он. — Я не могу, это… просто так… — Просто дыши со мной. — О боже, это слишком… — наконец выдыхает Уилл. Его голос звучит ошеломленно, и Ганнибал прекрасно понимает, что речь не только о физических ощущениях. Вместо ответа он притягивает Уилла еще ближе и зарывается лицом в его волосы. — Ты был идеален, — нежно говорит он. — Ты справился великолепно. За словами следует долгая пауза, а затем: — Ну и с чем я великолепно справился? — ворчит Уилл из-под пледа. — Я кончил на себя — дважды. Вряд ли это тянет на Нобелевскую премию. Ганнибал улыбается про себя и осторожно приподнимает голову Уилла, чтобы взглянуть на него; Уилл тут же хмурится и морщит нос в ответ. — Ах, понимаю, — говорит Ганнибал, наклоняясь, чтобы чмокнуть его в нос. — Ты думаешь, я тебя опекаю? Но ты и правда справился просто превосходно. Посмотри, как мастерски ты преодолеваешь свои запреты, когда стараешься. Какая-то часть тебя считала это «неправильным», и все же ты прекрасно справился. Уилл слегка краснеет, а Ганнибал медленно окидывает его взглядом, представляя, каково было бы увидеть всю эту страсть и агрессию, направленную в более разрушительное русло: Уилла с кровью на лице, залитого чернотой в лунном свете, столь грациозного, светящегося и точного в своей способности возводить насилие в ранг искусства. — Так скажи мне, — тихо добавляет Ганнибал, — тебе по-прежнему стыдно? Уилл не отвечает сразу, явно обдумывая вопрос и уделяя ему должное внимание. — Не знаю, — наконец говорит он. — Может, немного. — Только немного? — говорит Ганнибал. Перемещая руки так, чтобы обхватить лицо Уилла, он начинает водить большими пальцами под его глазами, словно пытаясь стереть тени, и шепчет: — Скажи, чего еще ты стыдишься? Уилл раздраженно хмурится, а Ганнибал снова улыбается ему, прежде чем добавить, словно это лишь запоздалая мысль: — Ты стыдишься того, что хочешь убить своего альфу? На несколько секунд Уилл полностью замирает, а потом смотрит на Ганнибала широко распахнутыми, полными паники глазами и пытается вырваться. — Все хорошо, — говорит Ганнибал, крепче сжимая руки, чтобы удержать его на месте. — Тебе не нужно признаваться, если не хочешь; ты даже можешь не подтверждать этого. Просто знай, что все, что ты сказал и сделал, молча сообщило мне об этом — и я не думаю о тебе хуже. Напротив: я восхищаюсь твоей смелостью. И твоей предприимчивостью. — Я не хочу его убивать, — напряженно говорит Уилл. — Ты ошибаешься. Полностью ошибаешься. — Я знаю, ты хочешь верить, что это правда, — отвечает Ганнибал, пристально глядя ему в глаза. — То, что ты представляешь в своих самых мрачных фантазиях, ужасает тебя — именно поэтому ты разбил зеркала, правда? Но это не отменяет факта, что эта фантазия вырывает уродство из мира и оставляет на его месте нечто прекрасное. Разве я не говорил тебе, что ты алхимик? Более того, я нахожу синхронность всего происходящего невероятно захватывающей. Потому что, независимо от твоих действий в будущем, все, что ты делал до сих пор, превратило недостойное и бесполезное в искусство. — С какой стати, — говорит Уилл напряженным, сдавленным голосом, — ты думаешь так? — Все просто. Потому что твоя связь с этим альфой — этим неуклюжим ничтожеством, столь безыскусным, жалким и бессмысленным — запустила цепь событий, несущих в себе красоту и цель. — Каким образом? — Потому что, — говорит Ганнибал, нежно целуя Уилла в лоб, — это привело тебя ко мне.

* * *

              После разговора Уилл снова становится очень тихим и задумчивым, слегка дрожа от интенсивности только что произошедшего, и в итоге настолько покорным и податливым, что позволяет Ганнибалу перенести его на диван, где он засыпает у него на руках. Он просыпается некоторое время спустя, все еще в объятиях Ганнибала, и обнаруживает, что за это время собаки столпились вокруг дивана, как ряд обвиняющих пушистых стражей, которые рычат на Ганнибала при любой его попытке пошевелиться. — Они думают, что ты причиняешь мне боль, — говорит Уилл, мягко отгоняя их. — Они явно тебя защищают, — отвечает Ганнибал. Он бросает на собак неприязненный взгляд, а затем решительно ложится между ними и Уиллом, будто раздражен их попытками привлечь его внимание. — Хотя, полагаю, я не могу их винить: с их точки зрения, ты их альфа. Я хочу, чтобы ты был моим альфой, — смутно думает Уилл, хотя это слишком огромная и ошеломляющая вещь, чтобы произнести вслух. Вместо этого он приподнимается и устраивается прямо на груди Ганнибала, притеревшись головой ему под подбородок. — Посмотри на себя, — добавляет он, дергая Ганнибала за рубашку. — Ты даже не разделся. Хочешь, чтобы я тебе… ну, ты понял. — Нет, сегодняшний вечер был для тебя. Я хочу, чтобы ты сейчас отдохнул: последние недели ты был в ужасном напряжении. — Да, знаю. — Кроме того, тебе не за что извиняться, — с легкой усмешкой добавляет Ганнибал. — Могу заверить, я получил необъятное удовольствие. Уилл тихо смеется, а потом протягивает руку, чтобы Ганнибал взял ее. — Сколько я спал? — Около часа. Тебе действительно стоит лечь в постель. — Сначала нужно принять душ, — говорит Уилл иронично. — Тебе, кстати, необязательно было оставаться здесь; у тебя, наверное, уже все затекло. — Я не против. Мне нравится видеть тебя таким; ты выглядишь таким безмятежным. И уязвимым — признаю, это мне тоже нравится. — Почему? — Потому что это показывает, что ты мне доверяешь. Уилл одобрительно мычит, затем извивается, чувствуя, как Ганнибал гладит его по шее. — Ну хватит, — буркает он. — Щекотно. — Что, вот так? — невинно спрашивает Ганнибал, повторяя движение. Уилл невольно рыкает в ответ, но рычание на полпути превращается в зевок, и Ганнибалу это кажется настолько милым, что он тут же возвращает пальцы к его шее, пытаясь заставить его повторить. — Прекрати, — говорит Уилл. — Уф, ты такой раздражающий. Я когда-нибудь тебе говорил? — Да, драгоценный, — слегка усиливая давление, отвечает Ганнибал. — Часто. — Если бы я не был так измотан, я бы прикончил тебя. — Тогда логично, что я пользуюсь ситуацией, пока могу. — Не опекай меня, — говорит Уилл, слегка покусывая Ганнибала за челюсть. — Думаешь, я не смог бы тебя прикончить? — Я думаю, очень немногие смогли бы успешно меня прикончить — хотя какое-то время назад я принял, что ты, скорее всего, станешь одним из них. — Ты же не веришь в это, да? — говорит Уилл, притворно кусая Ганнибала за челюсть. — Ты такой самовлюбленный. Ты превращаешься в стереотипного большого альфу, прямо такой мачо с бараньей башкой. — Уж точно нет, — с достоинством отвечает Ганнибал. — Смешной мальчик. — А ты смешной нарцисс. — Маленький негодник. — Старик. — Если я старик, — говорит Ганнибал, — то наша текущая ситуация делает тебя своего рода катамитом; правда, довольно более взрослым. Мне придется начать звать тебя Ганимедом. Или ты предпочитаешь латинский эквивалент? — Фу, мерзко. Даже не смей. Ганнибал улыбается про себя, затем поднимает руки, позволяя Уиллу глубже зарыться под плед, и снова опускает их, начиная гладить его по волосам. Уилл довольно посапывает и поближе прижимается лицом к подбородку Ганнибала, иногда рассеянно постукивая кончиком пальца по его ключице. — Можно попросить тебя кое о чем? — наконец говорит он. — О чем угодно. — Я решил перестать принимать таблетки, — застенчиво говорит Уилл. — Ты прав; они меня разрушали. — Безусловно. Я горжусь тобой, Уилл; знаю, это нелегкое решение. — Да. Так вот. Когда она случится… — Что? Твоя течка? — Да. Ты бы… — следует короткая пауза. — Ты бы остался со мной? — Ты уже знаешь ответ, — мягко отвечает Ганнибал, целуя его в макушку. — Как ты вообще можешь спрашивать? Уилл краснеет, затем еще глубже зарывается ему под руку, молча давая понять, что рад этому, прежде чем поспешно добавить: — Ну, конечно, не для уз. Следует еще одна пауза, и с того места, где Уилл лежит, он не видит, как лицо Ганнибала на мгновение меняется, прежде чем он отвечает: — Конечно нет. — А то Эндрю может тебя арестовать. — Да, — соглашается Ганнибал, возобновляя ритмичные поглаживания его волос. — Хотя это не единственная причина, верно? Вопрос достаточно простой, но на этот раз Уилл замолкает, и обломки последних месяцев врываются в его сознание, теснясь и мешая ответить. Ганнибал терпеливо ждет, не торопя с ответом, и Уилл зажмуривается, а потом резко открывает глаза от силы осознания, потому что… о боже, я влюбился в тебя, — хочет он закричать Ганнибалу; и это должен быть крик — что-то необузданное и неотложное — не шепот, а вырванный, содранный и окровавленный крик из самой глубины его существа. — Я влюблялся все это время, да? — беспомощно думает он. — Все больше и больше. У меня даже не было выбора. Боже, о господи, я люблю тебя… но я не хочу — правда не хочу — потому что то, как ты заставляешь меня чувствовать себя, подавляет. Ты пугаешь меня, и я пугаю себя. Я хочу узнать тебя, но не знаю как. Я хочу быть уверенным. Я хочу слишком многого. Я просто хочу тебя. Что ты со мной сделал? Что ты сделал?.. — Уилл? Уилл понимает, что начал судорожно, с глупой настойчивостью вцепляться в рубашку Ганнибала, и осознание этого заставляет его смущенно покраснеть и отпустить ткань. Но толку нет, потому что невозможно осмыслить всю чудовищную громадность такого откровения. Он не хочет сталкиваться с тем, что оно значит: это слишком; он не может, хотя знает, что придется. Но не сейчас. Не сейчас. — Нет, — наконец говорит он; и в его голосе гнев и мука, но также надежда и тоска — все одновременно. — Нет, — повторяет Ганнибал. — Я понимаю. Я видел это по твоей реакции на ту пару в парке. Близость пугает тебя — мысль о том, чтобы быть так близко с кем-то, — он снова делает паузу. — Что это значит для твоего ощущения себя… что это будет значить для нас обоих. Но Уилл лишь пожимает плечами и отказывается отвечать, и Ганнибал мудро решает пока не давить, а вместо этого снова начинает гладить его по волосам в попытке успокоить. — Где ты хочешь быть, когда она начнется? — ласково спрашивает он. — Здесь? В моем доме? Или я мог бы отвезти тебя в отель: куда-нибудь в роскошное и красивое место, подальше от города. — Здесь, — отвечает Уилл, явно благодарный за смену темы. — Мне нужно заботиться о собаках. — Ах да, — устало говорит Ганнибал. — Они. — Ну да. — Все хорошо, Уилл; как тебе угодно. Уилл одобрительно мычит, затем чуть ближе прижимается к Ганнибалу, который снова целует его в лоб, прежде чем поправить плед на его плечах. — Но я был прав, — сонно бубнит Уилл. — В том, что сказал раньше. Это странно. — М-м-м? — Я не представлял нас вот так. То, что мы только что сделали. Ну, знаешь? — Знаю, возлюбленный: я в тот момент тоже присутствовал. Уилл вяло пытается пнуть Ганнибала по ноге. — Ну ты же знаешь, о чем я. Я просто не представлял нас такими. — Ты имеешь в виду любовниками? — Да. Трудно объяснить, — Уилл замолкает, слишком уставший, чтобы подобрать точные слова, но и осторожничая, чтобы не сказать лишнего и не выдать себя. — Наверное, я видел тебя… чем-то большим, — наконец добавляет он. — Большим, чем просто секс. — Хорошо, — говорит Ганнибал, прижимаясь лицом к волосам Уилла. — Значит, даже после того, как ты позволишь мне заняться с тобой любовью, у нас останется, к чему стремиться. — Ты понимаешь, о чем я? — Да, понимаю. Так получилось, что я чувствую то же самое. — Расскажи, — просит Уилл, хотя уже почти спит. — Ну, — задумчиво отвечает Ганнибал, — что на самом деле значит называть кого-то «любовником»? Полагаю, в самом базовом смысле это относится к сексуальной близости с человеком, с которым ты не связан. Эрос, как сказали бы греки: пламенная страсть и мука, как любовь, объятая пламенем — как падение в пропасть. Но есть и другие способы любить. Филия: дружба и единение умов. Или агапэ: бескорыстная любовь. Уилл что-то невнятно бурчит, и Ганнибал тут же крепче обнимает его за плечи. — Не то чтобы такое вообще существовало, — добавляет он. — Потому что любовь эгоистична. Мы любим не как акт милосердия; мы любим ради себя, потому что чувствуем себя возвышенными и окрыленными, даря свою любовь. Ты, например: ты хочешь не столько быть любимым, сколько быть понятым. Он замолкает на несколько секунд, и его выражение чуть смягчается, когда он скользит взглядом по лицу Уилла. — И все же никто не может полностью осознать другого человека, если не любит его. Благодаря этой любви мы видим потенциал в наших возлюбленных. Через эту любовь мы позволяем возлюбленным увидеть их потенциал. Выражая эту любовь, потенциал возлюбленных становится реальностью. Уилл сонно ворочается, и Ганнибал снова улыбается, проводя пальцами по его волосам. — Предательство и прощение подобны влюбленности, — добавляет он тем же тихим голосом. — Вот почему я понимаю, о чем ты говорил, ведь я тоже вижу в тебе нечто большее. Больше, чем любовник; больше, чем телесное единение — но как пробуждение души. Как в «Пире» Платона: одна душа в двух телах. У человека может быть много любовников, но истинный объект желания… — он делает паузу и целует Уилла в лоб, — никогда не может быть заменен. Существует лишь одно имаго, Уилл; лишь одно близнецовое пламя. Уилл, уже крепко спящий, бурчит что-то невнятное и прижимается ближе к Ганнибалу, словно ища близости и утешения. — Ты даже не слышишь меня, да, mylimasis? — ласково спрашивает Ганнибал, поглаживая Уилла по щеке. — И все же это все для тебя — абсолютно все. Ночь за окном застыла и сгустилась, кружась в призрачном серебристом лунном свете, сталкивающимся с жарким заревом камина; Ганнибал наблюдает за этим несколько секунд, наслаждаясь драматическим контрастом между тьмой и светом. Как противоположные полюса — неудержимая сила и непоколебимый объект — пока не настанет день, когда они смогут слиться воедино и Стать. Вспышка фитиля, искра пламени, а потом… возгорание. В его объятиях Уилл начинает ворочаться, слегка хмурясь, будто его тревожат сны, и Ганнибал успокаивающе гладит его по спине, пока он снова не затихает. — Ночь всегда темнее всего перед рассветом, — продолжает Ганнибал тем же мягким голосом. — Ты знал? Столько тьмы; и столько света для того, кто сможет вытерпеть ее и прорубить себе путь. Постарайся довериться мне, Уилл. Однажды… я обещаю, ты все поймешь.