Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Утром Уилл просыпается в собственной кровати без малейшего воспоминания о том, как он здесь оказался, укутанный от холода в старый серый халат, который тоже не помнит, чтобы надевал. Никаких следов присутствия Ганнибала не видно, хотя стойкий запах дорогого одеколона на наволочке рядом с его наволочкой намекает, что он все-таки тут был — ну, в какой-то момент. А еще Ганнибал достал его очки, куда бы они ни завалились, и положил их на прикроватную тумбочку, и теперь Уилл смотрит на них чуть затуманенным взглядом, нелепо тронутый этим маленьким жестом внимания. Выходит, Ганнибал, наверное, ответственен и за халат… что, если довести мысль до логического завершения, сильно намекает на то, что причина, по которой Уилл теперь лежит в кровати, не помня, как в нее попал, заключается в том, что Ганнибал перенес его туда. Сама мысль об этом — уже какой-то совершенно новый уровень неловкости, и Уилл размышляет об этом несколько секунд, прежде чем прислушаться к любым признакам жизни в остальной части дома. Сначала кажется, что там совсем тихо, но, вслушавшись повнимательнее, он улавливает слабые звуки движения с первого этажа, смешанные с низким гудящим шумом, скорее всего исходящим от радио — возможно, это классическая музыка, хотя трудно сказать наверняка. Уилл переворачивается на бок, внезапно охваченный смущением при мысли о встрече с Ганнибалом — что, конечно, довольно трусливо, но все же оправданно, учитывая состояние, в котором они оба находились при последней встрече (не говоря уже о халате и о том, что Ганнибал отнес его в постель), — и вместо этого смотрит в окно, на улицу, где только начинает идти снег. Хлопья кажутся резкими и жесткими на фоне свинцово-серого воздуха, а деревья тянутся вверх почерневшими ветвями, словно пытаясь зацепить небо, пока убийства ворон, не смущенные холодом, кружатся в своей обычной пляске смерти, неизменно кажущейся Уиллу зловещей. Вообще вся картина невероятно мрачная; и, если отбросить смущение, трудно игнорировать все более настойчивую потребность в компании и утешении. Еще и аромат жареного бекона напоминает о голоде, поэтому после еще нескольких секунд молчаливого созерцания Уилл наконец высвобождается из простыней и заставляет себя встать с кровати. Затем пытается сделать хоть что-то с волосами, торчащими под невероятно безумными углами, бросая вызов известным законам физики (прическа после секса, с ужасом думает Уилл), переодеваясь из халата в обычную одежду, прежде чем осторожно спуститься вниз и начать пробираться к кухне, стараясь не издавать ни звука. Ганнибал стоит у столешницы, аккуратно и ловко разбивая яйца в фарфоровую миску, и Уилл задерживается на мгновение, держась за ручку, чтобы полюбоваться им из укрытия дверного проема. Он смотрит украдкой — словно отхлебывая по глотку, — парой брошенных мимолетных взглядов; хотя даже в процессе не может не ощущать неловкости осознания, как же все-таки трудно признать самому себе, что Ганнибал физически привлекателен. Гораздо проще, в конце концов, притворяться, что его влекут прежде всего его ум и личность, что влечение — вещь возвышенная и интеллектуальная и принадлежит больше мозгу, чем телу. Но оно все равно есть, это влечение, и продолжать отрицать его бессмысленно, потому что Ганнибал, решает Уилл, прекрасен; даже учитывая, что этим эпитетом не то чтобы часто описывают мужскую привлекательность, да и вообще он не должен быть применим, учитывая, что по отдельности составляющие Ганнибала мало чем «прекрасны». У него слишком много острых углов; светлая-светлая кожа, худые выступы костей и черты лица, столь же резкие и угловатые, как у рыцаря на средневековой фреске. Но вместе они создают что-то, что невозможно не назвать поразительным. На самом деле, в каком-то смысле он также напоминает Уиллу иллюстрации с обложек приключенческих книг, которые отец покупал ему в детстве: отважные, гипермаскулинные альфы с точеными лицами, широкой грудью и рельефными мышцами, всегда готовые стрелять в бандитов, бороться с дикими медведями или спасать шахтеров из обрушенных тоннелей (или какая-то другая столь же неправдоподобная хрень), в то время как омеги с кукольными личиками валятся от них в обморок на заднем плане. Хотя не то чтобы привычки или личность Ганнибала хоть сколько-нибудь соответствовали этой эстетике. К примеру, невозможно представить всех тех ретивых альф с квадратными челюстями, сошедших с обложек, говорящими на дюжине языков, устраивающими изысканные званые ужины или облачающимися в безупречно сшитые тройки с подобранными в тон платками. Если уж на то пошло, учитывая профессию Уилла, жизнь, полная тягот и лишений, больше подошла бы ему; хотя, опять же, внешность явно обманчива, потому что никто не подумал бы так, взглянув на него. Уилл с досадой размышляет о своем худом лице с раздражающе утонченными чертами — о чувственных губах, широких глазах, скрытых за очками, — прежде чем задуматься о полной невероятности того, что он когда-либо сможет усмирить и заставить подчиниться задиристого альфу вроде Эндрю одним взмахом руки, как это делает Ганнибал. — Доброе утро, mylimasis, — произносит Ганнибал, не оборачиваясь. Уилл слегка краснеет, негодуя, что его застали врасплох. — Как ты узнал, что я здесь? — Услышал твой запах, конечно, — отвечает Ганнибал, взбивая яйца в бледную пену вилкой. — Приношу извинения, если ты пытался устроить мне засаду, а я разрушил твои планы, — повернувшись, он одаривает Уилла легкой ухмылкой. — Можешь выйти и зайти снова, и я сделаю вид, что поражен твоим неожиданным появлением. — Неважно, — отмахивается Уилл. Повинуясь внезапному порыву, он подходит вплотную к Ганнибалу сзади и утыкается лицом ему между лопаток. — В следующий раз я тебя достану. — В этом, — отвечает Ганнибал, — у меня нет ни малейших сомнений. Он откладывает вилку, одной рукой дотягивается до Уилла и запускает пальцы в его волосы в жесте, одновременно интимном и непринужденном; Уилл тихо вздыхает и с наслаждением прижимается навстречу прикосновению, потому что весь путь от кровати до лестницы он боялся какого-нибудь мучительного разбора вчерашних событий и теперь испытывает огромное облегчение от мысли, что, похоже, этого не произойдет. — Что значит «mylimasis»? — спрашивает он вместо этого. — Это ласковое обращение на моем родном языке, — объясняет Ганнибал. — Оно не имеет точного перевода. По сути, означает, что ты принадлежишь мне — и что ты любим. Уилл фыркает в ответ, в основном чтобы скрыть, как неожиданно тронут этим, а затем прижимается лбом к спине Ганнибала под разными углами, осторожно позволяя себе наслаждаться полным отсутствием неловкости между ними. На самом деле он был уверен, что сегодня утром она будет висеть в воздухе, как дым — какая-то ядовитая смесь смущения, взаимных упреков или сожалений, — но все совсем не так. Затем он пытается определить, что же здесь вместо этой смеси, и наконец решает, что это теплое чувство близости, каким-то образом одновременно и напряженное, и расслабленное аж до противоречия: как у пары с пылом медового месяца, которая на самом деле уже десятилетия в браке. Даже присутствие Ганнибала в его личном пространстве не становится испытанием, которого он ожидал — хотя по логике должно было бы, потому что Ганнибал умеет занимать ужасно много места. И дело не только в росте или мускулатуре, а в том, как само его присутствие притягивает взгляд и требует внимания; как он дышит обаянием и загадочностью — так же естественно, как обычные люди дышат воздухом, или в той ауре чувственной силы и плотской притягательности, иногда словно мерцающей вокруг него. Уилл ненадолго закрывает глаза, вспоминая вчерашнюю сцену у камина: едва сдерживаемую ярость в том, как Ганнибал касался его — желание и жажда с обещанием жестокости, лишь слегка скрытой под мягкостью. Во всем этом была какая-то неистовая, раскаленная добела беспощадность — и это совсем не тот способ, которым альфы обычно взаимодействуют с омегами. Даже Эндрю, при всей его мстительности и агрессии в других ситуациях, всегда был образцом исключительной заботы и сдержанности, когда хотел уложить его в постель, и обращался с ним крайне осторожно, будто с чем-то хрупким и нежным, что может разбиться. Ганнибал, напротив, несмотря на показную отстраненность, явно человек ненасытных желаний, которые от выхода наружу удерживает лишь тонкая маска светской благопристойности. И конечно, эта маска убедительна — элегантная, завораживающая, — но это не отменяет ощущения, что за ней скрывается нечто иное. Мельком Уилл вспоминает шпон шкафчика из своей детской спальни: как он, бывало, лежал ночами без сна и ковырял его снова и снова, пытаясь увидеть, что же там под ним. В профессиональной жизни Ганнибал часто кажется человеком, у которого разум преобладает над телом, настолько хладнокровным и ледяно спокойным, что от его вида почти зябко. И все же обещание того, что скрывается под этой внешней оболочкой — этим шпоном — опьяняет. «Опьяняет» — слово, тесно связанное с алкоголем или наркотиками, и Уилл прокручивает его в голове какое-то время, прежде чем решить, что оно все-таки подходит. Оно заставляет его чувствовать себя опрометчивым и безрассудным, будто в дымке течки или на крутящейся карусели; такое ощущение следовало бы описывать витиеватыми буквами на афише или рекламном щите, потому что обычные слова не передадут его должным образом. «Пьяный и одурманенный мрачно-разрушительными наслаждениями»… Затем Уилл тихо, удовлетворенно вздыхает и сильнее прижимается к Ганнибалу, слегка потираясь бедрами, прежде чем осознать, что вообще творит, и снова застыть. — Посмотри на себя, — нежно говорит Ганнибал, слегка сжимая пальцы в волосах Уилла. — Какой ты очаровательный. Уилл, ненавидящий, когда его называют «очаровательным» (этот эпитет всего лишь чуть более мужественный родственник слов «сладенький» или «милый»), резко решает, что с него хватит, поэтому откашливается и пытается вернуть разговор в более приземленное русло. Ганнибал, в свою очередь, отпускает его волосы и возвращается к приготовлению завтрака; Уилл решает, что это неплохая тема, так что подпихивает его ногу и спрашивает: — Откуда у тебя вся эта еда? — Из магазина, разумеется, — отвечает Ганнибал, выливая яйца в сковороду и добавляя масло со сливками. — Откуда же еще? — Ты ловил попутки? — спрашивает Уилл, зная, что это невозможно, но все же надеясь, потому что образ Ганнибала, маячащего у обочины и гипнотизирующего проезжающих водителей злыми взглядами, чтобы те покорно останавливались, просто уморительный. — Нет, — с достоинством отвечает Ганнибал. — Я воспользовался услугами такси, как цивилизованный человек. Он полностью поворачивается и окидывает Уилла взглядом, словно бросая вызов — упомяни, мол, визитку вчерашнего таксиста, а заодно и частного детектива; Уилл несколько секунд выдерживает его взгляд, затем хмурится и отводит глаза, все еще не желая задумываться о возможных последствиях и что все это может значить. — К счастью, я предусмотрительно взял ту визитку, — добавляет Ганнибал с явным умыслом. — Как ты верно заметил, у меня есть такая привычка, и никогда не знаешь, когда подобные мелочи пригодятся. — Уилл по-прежнему молчит, и легкая полуулыбка Ганнибала становится шире. — Конечно, можно и… отрицать их полезность, — продолжает он. — Можно решить, что смысл и цель подобных вещей слишком обременительны для осознания. — Ты еду подашь или как? — резко говорит Уилл, указывая на еду. Ганнибал, понимая, что это очевиднейшая попытка сменить тему, приподнимает бровь. — Подгорит же, — огрызается Уилл. — Не подгорит, — отвечает Ганнибал, все еще изучая его лицо. — Потому что у меня безупречное чувство времени, а значит, я всегда знаю, когда убавить огонь. Прямо как ты: тлеешь до тех пор, пока не придет момент вспыхнуть. — Боже, — говорит Уилл, — ты совсем не можешь завязать вот с этим вот всем, а? Это завтрак, а не метафизика. И я умираю от голода. — Рад слышать, — отвечает Ганнибал, покорно возвращаясь к прежнему, более непринужденному настроению. — Ты сильно похудел в последнее время. С нетерпением жду, когда откормлю тебя. — Только не перестарайся, — говорит Уилл, набрасываясь на бекон с яйцами, будто полжизни не ел. — А то мне еще нужно будет убегать от Скульптора, когда он попытается подослать мне очередную визитку. — Ты всегда можешь укатиться, — отвечает Ганнибал с легкой улыбкой. — Но мне любопытно: ты явно шутишь, но при этом допускаешь такую возможность? Уилл пожимает плечами и наливает себе кофе. — Ты боишься? — Конечно, — резко отвечает Уилл. — Было бы глупо не бояться, — он тянется через стол, подтягивает к себе ноутбук и морщится, увидев бегущие новостные заголовки. — Боже… взгляни только. Уже везде раструбили. — Естественно, — спокойно замечает Ганнибал. — Он ведь только что убил седьмую жертву. Уилл кивает, затем на несколько секунд замирает и захлопывает ноутбук с тихим «щелк». — В последнее время все так безумно запуталось из-за Эндрю, — добавляет он с оттенком в голосе, близким к вине. — Я будто и забыл, что мы в разгаре самого громкого расследования убийств за последние годы. — Действительно, в разгаре, — соглашается Ганнибал, звуча так, будто это его нисколько не волнует и эту тему он сильно интересной не находит. — И, кстати, тебе все еще нужно показать мне файлы по Ричарду Блэку. — Да, знаю. Я как раз собирался. — Так называемый Убийца Немезида. — Так называемый, — резко подчёркивает Уилл. — Ах да, тебе не нравятся эти помпезные прозвища, верно, — Ганнибал задумывается, делая паузу. — Интересно, как ты назовешь Скульптора, когда поймаешь его? — он снова делает паузу, бросая долгий взгляд на Уилла поверх чашки с кофе. — Обратишься по имени, возможно? Уилл слегка напрягается и встречает его взгляд. — Ты думаешь, это кто-то мне знакомый? — Судя по твоим словам, я считаю это… вероятным. И полагаю, ты тоже так думаешь. — Ну, сначала его нужно поймать, да? — говорит Уилл, которому внезапно надоедает вся эта тема. — Будем решать проблемы по мере поступления. Он вздыхает, запрокидывая голову, и Ганнибал использует этот момент как возможность полюбоваться бледными засосами на его шее — уже слегка размытыми, будто растушеванными кистью художника, притягательного индигового оттенка с прожилками багрового и фиолетового по краям. Ганнибалу не нужно видеть его бедра, чтобы знать, что там тоже остались следы, но ему определенно требуется проявить самообладание, чтобы не протянуть руку — просто ради удовольствия — и не провести пальцем по нежной коже, медленно и задумчиво, ощутив пульсацию сонной артерии. На Уилле, решает Ганнибал, все выглядит выигрышно: от лопнувших капилляров на бледном полотне кожи до теней, скользящих по скулам, и спутанных кудрей, ниспадающих на лоб. Этим утром он кажется по-мальчишески юным и нескладным, с этими своими большими глазами и ленным, томным взглядом, но несколько часов назад, во сне, был еще очаровательнее — раскинувшись на кровати с головой на его — Ганнибала — груди, вытянутый и грациозный, идеально расслабленный, как юный Нарцисс, убаюканный ласковыми чарами собственного отражения. Ганнибал с наслаждением вздыхает при этом воспоминании, хотя, несмотря на очарование образа, все же быстро признает, что красивое лицо и тело — отнюдь не самые важные аспекты привлекательности Уилла. Ведь даже его физическая красота не может сравниться с тем, насколько невероятно притягательны его эмоции — будь то гнев, печаль, задумчивость или игривость — где все, от тихого озорства до яростно пылающего негодования, подобно маленьким каплям эликсира для наблюдателя, вдыхающего и смакующего их. Каждый миг — новая вспышка настроения, — размышляет Ганнибал, любуясь очерченными линиями челюсти Уилла и непреклонным изгибом его губ. — Каждое мгновение — новая мысль или отражение, и каждую секунду — укол совести, борющейся с желанием и природой. Тебе так мучительно неудобно в собственной шкуре; и все же как так выходит, что ты продолжаешь искать все больше и больше? Больше знаний, больше опыта, больше страсти, больше власти — больше возможностей раскрыться миру и обрести в нем чувство победы. Будто привлеченный интенсивностью взгляда Ганнибала, Уилл на миг поднимает глаза, ненадолго встречается с ним взглядом и снова отворачивается. Теперь он выглядит откровенно печальным, уставившись в пространство поверх чашки, словно наблюдая счастье издалека; задумчивое выражение Ганнибала смягчается, и он протягивает руку через стол, накрывая ладонью руку Уилла. — Я знаю, тебе сложно оценивать свою ситуацию объективно, — говорит он тоном куда более мягким. — Полагаю, из-за того самого процесса «промывания мозгов», о котором ты говорил вчера. Но если бы другой омега описал тебе идентичные обстоятельства, твой совет для него сильно отличался бы от того, что ты способен дать самому себе. — Уилл молча пожимает плечами, и Ганнибал сжимает его руку сильнее, добавляя: — Я уверен, мы сможем успешно разобраться с этой ситуацией. — Наверное, — говорит Уилл, пытаясь немного взбодриться. — Он приезжает в пятницу, верно? Это целых три дня. — Уилл кивает, затем берет вилку и начинает бесцельно водить ей по тарелке, явно собираясь с мыслями, чтобы добавить что-то еще. — Что такое? — спрашивает Ганнибал тем же ласковым голосом. Уилл глубоко вздыхает и выпаливает: — Ты не мог бы связаться с той юридической фирмой поскорее? — слова вырываются так стремительно, что путаются и спотыкаются друг о друга, будто спешат слететь с его губ прежде, чем он передумает и проглотит их. Затем он замолкает и бросает на Ганнибала жалобный взгляд, явно мучаясь от необходимости просить такую огромную услугу. — Обещаю, я верну тебе деньги, как только… — Это совершенно не обязательно, — твердо говорит Ганнибал, легким изящным движением руки отмахиваясь от возражений. — А что касается фирмы, я уже связался с ними, пока ты спал. Я довольно хорошо знаком с Элизабет Льюис — она пообещала доставить кое-что в мой офис курьером сегодня к вечеру, самое позднее. — Правда? — говорит Уилл с явным облегчением. — Спасибо тебе огромное. Это очень щедро с твоей стороны. — Все в порядке, Уилл. — Жаль, что мне нечего дать тебе взамен, — добавляет Уилл, и на его лице снова появляется мучительное выражение от мысли, что он у кого-то в долгу. Ганнибал улыбается, а затем резко поднимается со стула и плавным движением обходит стол, чтобы встать позади Уилла и положить руки ему на плечи. — Ты уже дал, — говорит он, наклоняясь и прижимаясь лицом к его волосам. — Ты отдал мне себя. Уилл бурчит что-то невнятное в ответ и снова краснеет и ерзает — отчасти потому, что в этих словах больше правды, чем он готов признать, но также и потому, что это не совсем правда, и, настаивая на нежелании связываться узами, он, надо полагать, показался холодным и отталкивающим. — Да, — наконец выдавливает он. — Насчет этого… — Что насчет этого? — подталкивает его Ганнибал, все еще уткнувшись лицом в его волосы. — Я принял последнюю дозу подавителей утром. — Так скоро? — спрашивает Ганнибал, сжимая его плечи, и в этом жесте явно угадывается собственничество. — Я ожидал, что ты захочешь подождать немного дольше? Уилл пожимает плечами и опускает голову, чтобы Ганнибал не увидел, как он снова начинать краснеть. Боже, ну в самом деле, это же просто смешно… Даже в подростковом возрасте он вел себя с куда большим самообладанием. — Я не хочу больше ждать, — говорит он, намеренно придавая своему голосу твердость. — Я хочу, чтобы все уже случилось. Он на секунду задумывается, чтобы добавить: «хочу покончить с этим», но передумывает и замолкает, осознав, что, пожалуй, впервые в жизни это больше не так. На самом деле, хотя мысль о течке вызывает у него бесспорную тревогу, знание, что Ганнибал будет рядом, превращает течку во что-то, чего он больше не боится. Если быть полностью честным с самим собой, он даже с робким нетерпением ждет ее. — Но она начнется до пятницы. — Знаю, — отвечает Уилл, уже не раз обдумавший это. — Мне все равно. Я не хочу быть там, когда он приедет: вообще видеть его не хочу. Просто оставлю письмо на ресепшн. — Очень хорошо, Уилл, — одобрительно говорит Ганнибал. — В этом есть доля презрения, граничащая с элегантностью, и смелость, в высшей степени достойная глубочайшего восхищения, — он делает паузу и медленно улыбается. — Единственное, о чем я жалею, — что не увижу выражения его лица, когда он откроет конверт. — Ну, возможно, когда-то да увидишь. Я очень удивлюсь, если он не попытается снова встретиться со мной лично, — Уилл замолкает и хмурится, представляя эту сцену. — И когда он меня увидит, сразу почувствует, что я… — Занимался сексом с кем-то, — бесстрастно завершает Ганнибал; в этот момент внутренний подросток Уилла тут же снова дает о себе знать: даже после серии блаженных оргазмов с головой, запрокинутой Ганнибалу на плечо, он, кажется, все еще не может слышать слово «секс» в этом четком, аристократичном голосе без краски стыда. — И прежде чем спросишь — нет, — добавляет Ганнибал. — Меня не беспокоят никакие возможные попытки его мести. Уилл улыбается, затем наклоняет голову, чтобы прислониться к руке Ганнибала. — Нет, — говорит он. — Я и не думал, что ты будешь волноваться. — Кроме того, его возможности ограничены. Мы не собираемся связываться узами, так что у него нет оснований для юридических претензий. — Уилл кивает, и Ганнибал снова сжимает его плечи, прежде чем добавить с явным удовольствием: — И я искренне приветствовал бы физическую конфронтацию. — М-м-м, — невольно отвечает Уилл, не успев себя остановить. — Я тоже. Эти слова побуждают Ганнибала одарить Уилла одной из своих самых загадочных кошачьих улыбок, но он продолжает выжидать и просто отвечает: — Я знал, что ты тоже, — наклонившись, он снова касается лицом макушки Уилла, словно хочет просто дышать им, а затем отпускает и возвращается на свое место. — Итак, — говорит он, — ты ожидаешь, что она начнется через несколько дней? Полагаю, тебе нужно будет заранее посетить врача? Или у тебя уже есть… — он тактично делает паузу, — необходимые средства защиты? — Я схожу к ней сегодня, — отвечает Уилл, уже позаботившийся о вопросе нужной контрацепции. — Обычно она идет навстречу — сможет принять меня после основной записи. — Хорошо, я отвезу тебя. — Нет уж, — твердо возражает Уилл. — Я сам. — Как, если твоя машина все еще у здания ФБР? — Ну и что? Твоя тоже. — Уилл, — терпеливо говорит Ганнибал, — ты же не всерьез предлагаешь выйти на улицу как ни в чем не бывало? После того, что случилось в прошлый раз? — Все было вообще по-другому, — огрызается Уилл. — В этот раз я проконтролировал дозировку. Сегодня со мной все будет в порядке, а потом я останусь дома. — Ганнибал сужает глаза. — Хватит, — отрезает Уилл, заметив его взгляд. — Серьезно — прекращай с этой хренью. Ты, может, и умеешь взглядом подчинить всех остальных, но на меня твои гляделки не действуют. — Какой же ты восхитительно упрямый, Уилл, — с мученически терпеливым видом замечает Ганнибал. — Это действительно впечатляет. — Ну-ну… хватит указывать мне, что делать. Думаешь, я рискнул бы выйти, если бы не был уверен? — Полагаю, сорок восемь часов изоляции обычно считаются достаточными, — неохотно соглашается Ганнибал. — Но я хочу, чтобы ты оставался на связи в любое время — не выключай телефон. — Да, окей, хорошо. — Ты сказал, что пойдешь к врачу после работы? — Да. — Тогда я бы хотел, чтобы сразу после этого ты поехал ко мне домой — я отвезу тебя обратно сюда. Не хочу, чтобы ты возвращался один так поздно. Уилл мгновенно хмурится, и Ганнибал едва заметно улыбается при виде этого. — Просто подыграй мне, — говорит он. — В прошлый раз во время течки ты чуть не умер. Я знаю, что обстоятельства были экстремальными, но после столь долгого приема подавителей могут возникнуть самые неожиданные последствия. Вообще, я намерен изучить еще несколько медицинских аспектов заранее. — Ладно, — чуть смягчается Уилл, признавая неоспоримую правду этих слов. — Хорошо, — а затем, будто его Внутренний Подросток снова явился, чтобы повести себя как мелкий говнистый грубиян, Уилл добавляет: — Я не хотел на тебя огрызаться. Я ценю твою заботу. — Все в порядке, — говорит Ганнибал. — Вполне понятно, что тебе не нравится, когда альфа пытается контролировать твои действия. Хотя, по крайней мере, тебя может порадовать мысль, что за это я буду должным образом наказан — мне придется вести твой ужасающий автомобиль. Уилл щурится поверх кружки: — Ты только что оскорбил мою машину? — Да, именно, — отвечает Ганнибал. — Она едет как лошадь со связанными ногами. — Ну что ж… отлично. Спасибо. — Всегда пожалуйста, — бодро отвечает Ганнибал. — Теперь, когда я тебя накормил, полагаю, ты хочешь немедленно уехать? — Да, чем скорее, тем лучше. — Очень хорошо, — отвечает Ганнибал. Он звучит так же невозмутимо, как всегда, но на самом деле уже начинает втайне дуться при мысли о том, что другие альфы получат возможность провожать его прекрасного мальчика похотливыми взглядами, тогда как Уилл по праву должен принадлежать ему и только ему. Он позволяет себе коротенькую, но очаровательную фантазию о том, как заставляет Уилла остаться в спальне, возможно, даже забирает его одежду для дополнительного стимула, а затем запирает его в комнате, оставляя восхитительно покорным пленником — взволнованным, раскрасневшимся, прекрасным, без иного занятия на целый день, кроме как растянуться на простынях, быть хорошеньким и ждать, когда он — Ганнибал — вернется с работы, чтобы позаботиться о нем. Сознание Ганнибала заволакивает легкий туман, когда он вспоминает лицо Уилла, лежащего вчера вечером под ним: сначала почти растерянное, слегка нахмуренное, потому что он не совсем привык к этим ощущениям (что само по себе доставляло огромное удовольствие, ведь это означало, что никто, кроме Ганнибала, не заставлял его чувствовать себя так), затем потрясенное, будто он не мог до конца поверить, насколько ему хорошо. А потом — как он полностью потерял контроль, разум и тело разъединились, когда он отдался чувствам, желанию, восторгу от того, что больше не управляет собственными действиями. Все это до боли прекрасно — почти невыносимо прекрасно. Ганнибал чуть щурится, представляя, что, наверное, точно так же Уилл выглядел бы и в экстазе от лишения кого-то жизни: страх и растерянность, медленно растворяющиеся, уступающие место торжеству и эйфории в упоении убийством. — Такой нетерпеливый, да? — с интересом добавляет Ганнибал, заметив, как Уилл начинает беспокойно барабанить пальцами по столу. — Но дело не только в работе, верно? Ты хочешь встретить ситуацию лицом к лицу. — Да, — после небольшой паузы отвечает Уилл. — Часть меня опустошена тем, что произошло… тем, как все узнали то, что я всю карьеру пытался скрыть. Если я не встречусь с последствиями сейчас, возможно, у меня больше никогда не хватит духа, — он замолкает еще на несколько секунд, затем встречает взгляд Ганнибала. — Как ты сказал вчера: я хочу принять это. — Превосходно, — решительно отвечает Ганнибал. — Так и должно быть. — Все знают, — повторяет Уилл, скорее для самого себя. — Наверное, все уже опубликовали на «TattleCrime». — Боюсь, да. — Что означает… — Что означает, Скульптор тоже знает. — Да, — странным, бесцветным голосом говорит Уилл. — Он почти наверняка знает. — И какие у тебя выводы? — тихо, напряженно спрашивает Ганнибал. — Все еще готов начать охоту снова? Уилл не отвечает сразу, снова погружаясь в молчание, пока его мысли перебирают обрывки их разговоров за последние месяцы. Тоска по запретным, недозволенным удовольствиям… Ты всегда этого хотел — ступить в темные места и вынести из них что-то… Постоянное отречение от своей истинной сути — один из страшнейших актов насилия, какое только можно над собой совершить… Здесь, в солнечном свете, под ленивый гул радио и топот собак, эти слова кажутся туманными и нереальными — как дымчатый след, впечатавшийся в память фотографией, или двойная экспозиция, пойманная в лучах солнца. Как что-то, пропущенное через призму и потому больше не узнаваемое как часть его собственной жизни. В каком-то смысле они все еще не кажутся реальными. Они словно переживания кого-то другого — альтернативных версий его самого и Ганнибала, живущих по совершенно иным сценариям и следующих радикально другим правилам. И все-таки, все-таки… — Да, — наконец отвечает он. — Если Скульптор собирается прийти за мной, мне нужно быть готовым. Да и вообще, может, ты был прав — возможно, пришло время использовать это как шанс. Ганнибал снова ловит его взгляд, но лишь по-прежнему улыбается и ничего не говорит.

* * *

              Поездка на такси проходит в дружелюбном молчании: Уилл хмурится над бумагами в портфеле, а Ганнибал пристально смотрит в окно на застывшие загородные пейзажи, лишь изредка поворачивая голову, чтобы поглядеть на Уилла. Водитель, явно любящий звук собственного голоса, всю дорогу бессвязно комментирует счеты футбольных матчей и турниры баскетбольной лиги, не ожидая, кажется, ответа; в конце концов ему удается получить реакцию на свою болтовню, лишь когда он выпаливает: — Впервые за много лет вижу такую ужасную погоду. Еще пара таких дней — и по дорогам проехать будет нельзя. — Кажется, тебе суждено оказаться в снежном плену, — замечает Ганнибал, касаясь руки Уилла. — Тем больше причин оставаться дома после сегодняшнего дня. Уилл хмыкает в ответ, не отрывая взгляда от кипы отчетов, хотя втайне находит образ их с Ганнибалом и собаками, застрявших в снегу, довольно привлекательным. В этом даже есть что-то романтичное, если честно — будто они пара первопроходцев или первых поселенцев, борющихся со стихией, пока остальной мир не сможет вмешаться и помешать им; он проводит остаток путешествия, счастливо поглощенный этими мыслями настолько, что забывает поднять глаза, пока такси не приближается к месту назначения… и тут же жалеет об этом. Спокойное выражение мгновенно сходит с его лица, когда он замечает толпу репортеров с камерами, толпящихся у главного входа. С неприятным ощущением Уилл убирает документы, а затем наклоняется и повышает голос, чтобы привлечь внимание водителя: — Остановитесь здесь, пожалуйста, — резко говорит он. — Остаток пути я сам пройду. Ганнибал следует за его взглядом к толпам журналистов и низко, тихо вздыхает — то ли с сочувствием, то ли с раздражением, а может, и с чем-то еще — затем снова кладет руку на руку Уилла. Его кожа на ощупь теплая и упругая, и Уиллу приходится подавить истеричное желание вцепиться в нее, когда Ганнибал добавляет: — Просто пройди мимо них, не говоря ни слова. — Конечно, — мрачно отвечает Уилл, уставившись вперед на толпу, и думая о том, что им не хватает только факелов да вил, чтобы завершить образ нанятой разъяренной массовки. — Как будто у меня есть другие варианты. — Я бы предложил пойти с тобой, но полагаю, ты не хочешь, чтобы нас фотографировали вместе? — Не особо, — говорит Уилл. — Не хочу, чтобы они начали писать и о тебе. Ганнибал лишь кивает, не выдавая своих чувств, затем указывает на край парковки: — Мне все же нужно забрать свою машину, — говорит он. — Хотя полагаю, я смогу пройти достаточно незаметно. На этот раз молча кивает уже Уилл, хотя, по правде, он больше не слушает — теперь, когда пришло время расстаться, ему трудно отпустить Ганнибала, и он пытается найти способ выразить это, звуча достаточно непринужденно и не слишком навязчиво и прилипчиво. Мысленно он перебирает варианты, отвергая все, пока Ганнибал наблюдает за ним с одной из своих фирменных кошачьих улыбок, а затем добавляет: — Я буду в офисе все утро. Мне нужно кое-чем заняться. — Чем именно? — спрашивает Уилл. — В основном приемом пациентов. Уилл слегка сужает глаза: — Чем еще ты там собираешься заниматься? — Почему ты думаешь, что я собираюсь заняться чем-то еще? — По лицу вижу — я знаю этот взгляд. Он означает, что ты что-то замышляешь. — Какой взгляд? — невинно спрашивает Ганнибал. — Этот взгляд. Охрененно подозрительный. — Улыбка Ганнибала становится шире. — Ладно, не говори. Я все равно рано или поздно догадаюсь. — В этом у меня нет ни малейших сомнений. — Значит, ты все же что-то замышляешь. Ганнибал безуспешно старается не выглядеть таким довольным — впрочем, ему не удается, — а затем ласково проводит рукой по волосам Уилла: — Я надеюсь, письмо от твоего адвоката скоро придет, — говорит он. — Если да, я лично привезу его сюда. — О, хорошо, — говорит Уилл, слегка оживляясь. — Было бы замечательно. — И не забывай не выключать телефон. Уилл хлопает по карману с телефоном в знак согласия, и Ганнибал сжимает его волосы, медленно притягивая его голову, чтобы поцеловать — это должно было быть простым прощальным жестом, но довольно быстро становится интенсивнее и длится дольше, чем предполагалось, пока таксист раздраженно не откашливается. — Ой, помолчите, — громко говорит Уилл. — У вас же там счетчик сам по себе капает, нет? Тем не менее, он понимает, что не может оставаться здесь вечно, поэтому неохотно заставляет себя отпустить Ганнибала — в какой-то момент он умудрился вцепиться в него обеими руками довольно постыдным образом — затем выходит из такси и готовится пройти сквозь строй журналистов. То, что эта встреча неизбежна, нисколько не делает ее менее пугающей, и на несколько безумных секунд ему хочется найти какой-нибудь способ импровизированной маскировки. На самом деле тут ничего особо не придумаешь, разве что обмотать голову шарфом, но повторение вчерашнего прикида инопланетянина E.T. вряд ли подойдет для появления перед мировой прессой — не в последнюю очередь потому, что шарф такого коричневого оттенка, широченный и в целом волосатый создаст впечатление, что он одет в какую-то долбаную недоделанную монашескую рясу. Теперь Уилл несколько мрачных секунд представляет заголовки газет («Уилл Грэм входит в ФБР в костюме Джедая — подозревается нервный срыв»), затем глубоко вздыхает, расправляет плечи и идет по дорожке, копируя ту самую решительную, уверенную походку, которую не раз видел в исполнении Ганнибала. Она оказывается на удивление эффективной, как своего рода ментальная броня, и в итоге он пробивается сквозь толпу с таким мрачно-решительным выражением, что репортеры расступаются, пропуская его с гораздо меньшими трудностями, чем ожидалось. Оказавшись внутри здания, Уилл ныряет в лифт и прислоняется к стене; лишь поднявшись на несколько этажей, он осознает, что его обычное отвращение к лифту — точнее, страх перед Темным Отражением, которое, как ему всегда кажется, поджидает внутри — временно отступает. Беверли сидит у себя в лаборатории, явно занятая работой над новым убийством, и, как Уилл и надеялся, она одна. Потому что у него есть заранее разработанный план, как можно потренировать неизбежно неловкие объяснения насчет вчерашнего на самом доброжелательном человеке из возможных; хотя быстро понимает, что его ждет разочарование, когда Беверли поворачивается, бросает на него взгляд и восклицает: — Уилл Грэм. Ты выглядишь в миллион раз лучше, чем в последний раз. Что — или, точнее, кто — тебе в этом помог? — Мне никто не помогал… ни с чем, — раздраженно отвечает Уилл. — Я просто разобрался с медикаментом, вот и все. — Медикаментом? — переспрашивает Беверли. — Серьезно? Никогда не слышала, чтобы таблетки называли так. Уилл бросает на нее измученный взгляд, а она в ответ лукаво ухмыляется и отодвигает бумаги в сторону, чтобы уделить ему все внимание. — Так… как там зовут этот «медикамент», Уилл, что за марка? — Не понимаю, о чем ты. — Да ладно, можешь сказать. «Медикамент» был высоким, темноволосым, статным… иностранцем? Верно, да? Импортный медикамент, из Европы? — Нет. — Только по рецепту? — Не глупи, — говорит Уилл, садясь рядом и решительно вываливая содержимое портфеля на стол, чтобы начать листать отчеты. — Обычные подавители. — А можно ли после такого медикамента управлять автомобилем или тяжелой техникой? — невинно спрашивает Беверли. — Совместим ли он с алкоголем? Он вводился перорально или… — Ой, серьезно, хватит уже, ладно? Вчерашнее — не повод для шуток. — Что именно? Уилл замолкает, откладывает папку и смотрит на Беверли поверх очков. — То есть ты не слышала? — О чем? — Беверли выглядит искренне озадаченной. Уилл тяжело вздыхает, не в силах решить, радоваться ли тому, что слухи о вчерашнем фиаско не разошлись так широко, как он боялся, или огорчаться, что теперь придется объяснять все в мельчайших и удручающих деталях. Беверли приподнимает брови, молча подталкивая его продолжать, и Уилл устало проводит рукой по лицу, а затем пытается изложить произошедшее как можно проще и короче — тщательно описывая роли Прайса, Ганнибала и Джека, но опуская все, что случилось после такси. Пока он говорит, Беверли издаёт возмущенные и сочувствующие звуки, а когда он заканчивает, выглядит искренне потрясенной. — О, Уилл, — говорит она. — Мне так жаль. Наверное, тебе было просто ужасно. — Не лучший момент в моей жизни. — Но сейчас ты в порядке? Ты сказал, что принял подавители? — Да, я в норме. — Честно, — добавляет Беверли, — мне правда очень жаль. Я бы не стала шутить, если бы знала. Просто, когда ты зашел, ты выглядел… Будто только что переспал с кем-то, — мрачно думает Уилл. Он предполагает, что Беверли как альфа могла уловить определенные сигналы, и мысль об этом настолько невыносимо унизительная, что он чувствует, как краска стремительно заливает его лицо. Несколько секунд они смотрят друг на друга с одинаковыми выражениями мучительной неловкости, прежде чем Беверли разряжает обстановку, начиная хихикать, заставляя Уилла тоже улыбнуться и наконец начать расслабляться. — Главное, что сейчас ты в порядке, — более серьезно добавляет Беверли. — Я в порядке, — автоматически отвечает Уилл, а затем с легким удивлением осознает, что на этот раз это почти правда. Беверли снова улыбается и дружески хлопает его по руке. — Надо подарить Прайсу утку в подарочной коробке, — говорит она. — В благодарность за услугу. — Ему понравится, мне кажется. — Я считаю, он ее заслужил, — добавляет Беверли. — А Скиннера я бы сама с удовольствием приласкала по голове. Серьезно. Такому поведению просто нет оправдания. — Знаю. Это было ужасно. — Будто нельзя контролировать себя, если постараться. Для этого альфа-персонал и проходит обучение, — она замолкает, затем снова вздыхает, явно возмущенная. — Но ты сказал, что хотя бы Джек и Ганнибал вели себя адекватно? Уилл бросает на нее быстрый взгляд из-под ресниц, но с облегчением видит, что вопрос не содержит подвоха — просто искреннее беспокойство, а не намек. — Ты же знаешь, мое предложение выпить все еще в силе, — осторожно добавляет Беверли. — Если захочешь поговорить о чем-то? Или, ну… о ком-то. — Конечно, — отвечает Уилл, тут же опуская глаза к отчетам. — Аннеке тоже хотела бы тебя видеть. — Ага. — В любое время — просто скажи. — Обязательно. Беверли открывает рот, закрывает его, но потом тактично решает оставить эту тему и возвращается к своим бумагам, оставляя Уилла погружаться в свои, так что следующие несколько часов проходят в комфортном дружеском молчании, прерываемом лишь редкими вопросами или уточнениями. — В этом типе есть что-то, что меня реально беспокоит, — через некоторое время говорит Беверли, морщась от фотографий с последнего вскрытия. — Он совершенно невменяемый. Я знаю, что они все невменяемые, но этот… с ним что-то серьезно не так. Напоминает твою лекцию — помнишь? Про организованных и неорганизованных преступников? Уилл помнит ту лекцию — отчасти потому, что именно в тот вечер впервые встретил Сименса и Скиннера, но в основном из-за многозначительного обмена репликами с Ганнибалом, последовавшего сразу после. Он мысленно воссоздает ту сцену: темные, блестящие зрачки, скользящие по нему взглядом, и легкая улыбка на резких чертах лица. «Говорят, что цель искусства — передавать истину вещи, а не быть самой истиной». Затем он осознает, что непроизвольно закрыл глаза в какой-то момент, и резко раскрывает их снова, сопротивляясь искушению заново переосмыслить события вчерашнего вечера. — Я знаю, — наконец отвечает он. — В почерке есть явная противоречивость — мне так всегда казалось. — Раздвоение личности? — Нет, — твердо говорит Уилл. — Диссоциативные расстройства характерны для жертв травм, и эта группа крайне редко проявляет насилие — уж точно не в таких масштабах. Нет, Скульптор прекрасно осознает, что делает, и полностью контролирует ситуацию, — он колеблется, а затем принимает безрадостный вид: — Думаю, ему начинает нравиться. На лице Беверли появляется то же выражение мрачного предчувствия, что и на лице Уилла. — Как продвигается пересмотр дела Ричарда Блэка? Есть новые связи? — Я еще изучаю материалы, — говорит Уилл, мысленно снова возвращаясь к визитке с инициалами «УГ» и все более очевидной ассоциации с ним самим, которая теперь начинает казаться просто неоспоримой. — Есть же еще тот свидетель, которого замечали на двух местах преступлений подряд — этот, Мэттью Браун. — Имя немного похоже. — Совпадение, — резко отвечает Уилл. — Да, скорее всего, — соглашается Беверли. Она откладывает ручку, потягивается и зевает. — Уилл, взгляни-ка — уже почти два. Мы уже несколько часов тут торчим, надо бы пообедать. — Да, отлично, — Уилл, достигший своего предела в рассматривании отвратительных фотографий, более чем готов сделать перерыв. — Иди без меня, встретимся в кафетерии. — Ты уверен? — спрашивает Беверли, начиная снимать лабораторный халат. — Я могу подождать. — Нет, иди. Мне тут нужно кое-что доделать. — Уилл, — Беверли скрещивает руки, изображая строгость. — Отвлекись ненадолго. Тебе нужна передышка. — Я знаю, я быстренько, — отвечает Уилл, на самом деле вовсе не планирующий работать дальше, а собирающийся воспользоваться несколькими минутами уединения, чтобы позвонить Ганнибалу. Он демонстративно берет стопку бумаг, размахивая ей, чтобы проиллюстрировать свою мысль, дожидается, пока Беверли с улыбкой и вздохом послушно покинет лабораторию, а затем ныряет в карман пальто за телефоном. Сила его желания услышать голос Ганнибала даже смущает, но он не может отрицать, что одна лишь мысль об этом улучшает его самочувствие — несмотря на то, что Ганнибал вряд ли скажет что-то утешительное (скорее обойдется загадочными замечаниями или вовсе молчанием), и вполне возможно, что разговор окажется односторонним, с его стороны — потоком слов, а со стороны Ганнибала — снисходительным и довольным молчанием. Уилл не может сдержать ласковую улыбку при мысли о таланте Ганнибала сохранять это его величественно-надменное молчание и уже собирается нажать на кнопку вызова, когда его планы рушатся из-за шума шагов в коридоре; дверь лаборатории снова распахивается, и внутрь неуклюже вваливается Сименс в сопровождении Прайса и Зеллера. Уилл многострадально вздыхает и с сожалением убирает телефон обратно в карман. — Приветик, Уилл, — говорит Сименс. Он звучит как-то смущенно, и хотя его не было на месте преступления прошлой ночью, Уилл сразу понимает по его поведению — еще более неловкому и неестественному, чем обычно — что кто-то уже, стало быть, рассказал ему о произошедшем. Сименс несколько раз моргает, затем откашливается с неприятным хриплым звуком, и Уилл мычит что-то невнятное вместо нормального приветствия и начинает собирать бумаги, чтобы избежать взгляда на его розовое, взмокшее лицо. — Рад тебя видеть, — добавляет Сименс. Возможно, он пытается выразить эдакую поддержку, но Уилл не может отделаться от ощущения, что таким тоном можно разговаривать разве что с пожилым, тяжело больным родственником. — Ты как? — В порядке. — Там тебя Скиннер ищет, — продолжает Сименс. На этот раз тон такой, каким сообщают тому же несчастному родственнику о скором выселении из дома. — Он просил передать, что хочет тебя на пару слов. — Понятно, — сухо отвечает Уилл, начиная перебирать бумаги еще быстрее и сдерживая желание заявить, что если Скиннеру так хочется пары слов, то он как раз может выбрать парочку — «пошел» и «нахуй» — или, если настаивает на экономии, одно из вот этих трех: «херня», «мудак» или (хочется надеяться) «уволен». За спиной Сименса Прайс многозначительно переглядывается с Зеллером. — Мне тоже стоит поговорить со Скиннером, — объявляет Прайс, нарушая неловкое молчание. — Благодаря ему я получил восхитительную корзину с подарками. Хотя, по справедливости, Уилл, мне стоит поблагодарить и тебя: один раз спасибо за утку, другой — за мешок для трупов. Уилл смотрит на него с удивлением, и Прайс самодовольно добавляет: — Ганнибал прислал. Полчаса назад. — О-о, — отвечает Уилл. По сияющему выражению лица Прайса Уилл понимает, что от него, наверное, ждут ответа и какой-то реакции, хотя подобрать подходящую сложно — он сам не до конца осознает, что чувствует по этому поводу. За несколько секунд взвесив варианты, он решает остановиться на «довольной» реакции, слегка разбавленной смущением, с небольшой примесью раздражения в адрес Ганнибала, который ведет себя так, будто в его обязанности каким-то образом выходит вознаграждать людей за доброе отношение к нему — Уиллу. — Хороший поступок с его стороны, — наконец говорит он. Прайс продолжает сиять, как ведущий игрового шоу, и Уилл неубедительно добавляет: — Наверное, мне следовало самому тебя чем-то отблагодарить. — Как говорится, лучше поздно, чем никогда, сам знаешь, — отвечает Прайс. — Всегда рад твоей благодарности — не стесняйся в любой момент. — А что было в корзине? — спрашивает Сименс, у которого уже нет реальной причины болтаться тут после того, как он передал сообщение от Скиннера, но ему, кажется, совсем не хочется уходить. — В основном еда. Всякие изысканные штуки, о которых я даже не слышал. Я позвонил поблагодарить его и еле удержался от просьбы прислать инструкцию. Хотя я спросил, из чего pâté — на банке не было этикетки. — И что он ответил? — Сказал: «если я вам скажу, вы побоитесь пробовать», — отвечает Прайс. — Думаю, там что-то жуткое и экзотическое, типа печени кенгуру. — Я как-то пробовал кенгуру в Мельбурне, — говорит Сименс, ни к кому конкретно не обращаясь. — По вкусу напоминает говядину. — А я в Испании пробовал cojones, — не желая отставать, добавляет Зеллер. — Они были… — он замолкает, хмурясь. — Вообще-то, довольно противными. — Ну а чего ты ожидал, если решил полакомиться тестикулами? — резонно замечает Прайс. — Мужские гениталии — не самые привлекательные штуки, если так подумать. — Наверное. — Это не вопрос предположений, — возражает Прайс. — Они абсолютно непривлекательны — даже отдаленно, и я говорю это по собственному опыту, потому что за свою карьеру повидал их гораздо больше, чем хотелось бы. Вообще, если прямо задуматься, это ужасные штуки… как эмбрион ласки, сжимающий два мешка с мусором, — он замолкает, заметив, что все уставились на него с открытыми ртами. — Ну это же правда, — говорит Прайс. — Не говорите, что сами об этом не думали. — Я никогда об этом не думал, — протестует Зеллер. — Теперь будешь, — самодовольно отвечает Прайс. — Всегда пожалуйста, кстати. Зеллер так экспрессивно закатывает глаза, что кажется, будто они вот-вот вывалятся из орбит, затем мысленно сдается и бросает Прайса, чтобы пересечь комнату и поговорить с Уиллом. — Кажется, мне нужно отбелить мозг, — говорит он в качестве вступления. — Хотя во всем мире, наверное, нет столько отбеливателя, чтобы стереть этот образ. Уилл слегка улыбается, и Зеллер более серьезно добавляет: — Рад тебя видеть, Уилл. Мы не ожидали, что ты сегодня приедешь. После… ну. Сам понимаешь. — Да, понимаю. — Ты уверен, что все хорошо? — Я в порядке, — говорит Уилл. — Более-менее. — Мы, собственно, поэтому и здесь, — говорит Зеллер, понижая голос. — Прайс забеспокоился, когда услышал, что тебя видели в здании. Хотел проверить, как ты. — Правда? — спрашивает Уилл, очень этим тронутый — не в последнюю очередь из-за непривычного ощущения, что кто-то проявляет о нем заботу, никоим образом не преследуя собственных интересов. — Как заботливо. — Ну, у него бывают такие моменты. Ужасные разговоры о гениталиях — его способ разрядить обстановку. — Я не против, — с легкой улыбкой говорит Уилл. — Хотя будем честны, все не настолько плохо, чтобы понадобилось прямо-таки разряжать обстановку. — Зеллер сочувственно кивает, и Уилл, улыбаясь, добавляет: — Честно говоря, я рад не зацикливаться на произошедшем. Лучше пусть он относится ко мне как обычно. — С помощью странных аналогий про гениталии? — Да, вполне. — Правда? — говорит Зеллер. — Тогда вот тебе еще одна: как называется та большая бесполезная кожаная штуковина на конце пениса у альфы? — Узел? — Нет, — отвечает Зеллер. — Альфа. Они с Уиллом разражаются злобным смехом, но мгновенно замолкают, когда дверь лаборатории снова открывается и они видят приближающегося Джека — в сопровождении Ганнибала, следующего за ним по пятам. — Что это тут про альф? — весело спрашивает Джек. — Ничего, — говорит Зеллер. — Ничего, — говорит Уилл. — Определенно что-то да прозвучало, — настаивает Джек. Ганнибал едва заметно ухмыляется, будто уже догадался о сути их разговора, затем подходит и непринужденно кладет руку на плечо Уилла — на глазах у всех. — Я встретил Беверли в холле, — говорит он. — Она тебя ищет. — О боже, да, я сказал, что задержусь всего на пару минут, — отвечает Уилл, одновременно взволнованный как неожиданным появлением Ганнибала, так и виной перед Беверли за то, что заставил ждать. — Мне нужно ее найти. — Прежде чем ты уйдешь… — говорит Ганнибал, доставая из портфеля конверт с официальной печатью, и вкладывает его в руку Уилла, намеренно соприкасаясь с ним пальцами, когда передает письмо. — Пришло прямо перед ланчем. Элизабет Льюис, как всегда, превзошла себя. — О, замечательно, — искренне говорит Уилл. — Спасибо тебе огромное. Ганнибал кивает, затем медленно окидывает взглядом его лицо и понижает голос так, чтобы остальные не услышали: — Очень своевременно, — тихо говорит он. — Это значит, у тебя не будет ни единой причины выходить из дома после завтрашнего дня. — Я знаю, — с легким раздражением отвечает Уилл. — Я и не собирался. Ганнибал на мгновение замолкает и пристально смотрит Уиллу в глаза — так, что у Уилла голова начинает подкруживаться. — И ты все еще разрешаешь мне отвезти тебя домой после работы? — спрашивает Ганнибал. — Да, — отвечает Уилл, понижая голос. — Я же сказал. Заеду к тебе после визита к врачу. Ганнибал снова кивает, наконец убирая руку с плеча Уилла, оставляя его на несколько секунд в нерешительности — между глубоким нежеланием уходить и чувством вины перед Беверли. — Слушай, мне правда нужно идти, — говорит он, когда первое побеждает. — Извини, но… скоро увидимся. — Очень скоро, — мурлычет Ганнибал. Казалось бы, ну просто невозможно произнести такие простые слова тоном, полным невероятно многозначительных намеков и тлеющей страсти, но ему это как-то удается. Удается настолько, что Уилл начинает беспокоиться, не покраснел ли он, и почти рад, когда Прайс, подкараулив, нападает на Ганнибала с новыми благодарностями за корзину, а Джек подходит к нему самому, чтобы выразить облегчение, видя его в таком хорошем состоянии. — Да, мне уже лучше, — твердо говорит Уилл, пытаясь прервать неуемный поток слов. — Я хотел закончить кое-какие дела, а потом уйти до следующей недели. Подумал, что мне не помешает время дома. — Конечно, — отвечает Джек. — Как тебе удобнее. — Уилл благодарно кивает, и Джек замолкает, прежде чем снова принять угрюмый вид. — Слушай, я не хочу давить на тебя, Уилл, но нам ты нужен в полной боевой готовности. Три новых убийства за три месяца… Пресса с ума сходит. — Я знаю. Прекрасно знаю. — Он выходит из-под контроля, — добавляет Джек, невольно переходя на этот устало-стойкий тон, который Уилл узнает с бесчисленных пресс-конференций. — Теперь это кризисная ситуация, Уилл, нам нужно бросить все возможные ресурсы на поимку Скульптора. — Я знаю, — огрызается Уилл. — Что ты хочешь от меня услышать, Джек? Я делаю все возможное. И мы с Ганнибалом собираемся изучить тюремное дело Ричарда Блэка после того, как у меня… — он замолкает, на миг слегка смущаясь. — После того, как мне станет лучше. — Хорошо, — говорит Джек, теперь тоже выглядящий чуть смущенным. — Так что… да. Это хорошо, — он начинает энергично кивать, будто демонстрируя, насколько, мол, это хорошо, и Уилл ловит себя на том, что тоже машинально кивает в ответ, пока не замечает свое отражение в окне и не понимает, насколько глупо они выглядят. — Я рассчитываю на тебя, — добавляет Джек. — Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что между Скульптором и Немезидой есть связь. Уилл испытывает сильнейшее искушение прочесть свою привычную лекцию о том, что не стоит дарить Ричарду Блэку посмертное удовольствие и называть его Немезидой, но в итоге решает, что не так уж его это и беспокоит, так что просто повторяет прежние обещания быть полностью вовлеченным в дело — хотя вариации одного и того же уже звучат почти бессмысленно от количества повторений и даже начинают раздражать — затем собирает вещи и бросает последний тоскливый взгляд на Ганнибала через всю комнату. Ганнибал спокойно встречает его взгляд поверх головы Прайса, и Уилл едва заметно улыбается ему, прежде чем наконец заставляет себя развернуться и уйти, чтобы найти Беверли и извиниться, что заставил ждать. Но как только дверь за ним закрывается, у него возникает ощущение, будто все хорошее настроение и дружелюбие остаются запертыми там, за этой дверью; когда его шаги эхом разносятся по пустому коридору, Уилл не может не заметить, что прежнее спокойное настроение медленно растворяется — не в последнюю очередь из-за слов Джека о Скульпторе, напомнивших о кошмарах, через которые ему предстоит пройти, даже если (когда?.. о, пожалуйста, пусть это будет «когда») Эндрю наконец уедет обратно на юг. Письмо от адвоката буквально прожигает дыру в кармане, и Уилл наконец останавливается, достает его и несколько раз переворачивает в руках. Осознание факта, что оно окажется в длинных, провонявших никотином пальцах Эндрю, делает его чуть ли не противным, и, даже понимая, что это отвращение иррационально, Уилл не может отделаться от жгучего желания избавиться от конверта как можно скорее — как такой вот символический жеста расставания. К сожалению, это означает, что он сильно опоздает к Беверли, но теперь, когда мысль пришла, проигнорировать ее просто невозможно; Уилл виновато глядит в сторону кафетерия, а затем резко разворачивается и направляется к фойе, где ему с растущим раздражением приходится ждать, пока секретарь, очевидно новенький здесь и нервирующе нерасторопный, с серьезным лицом обсуждает по телефону заказ бумаги для принтера — да притом с уровнем подробности, почти впечатляющим своей крайней бесполезностью. — Простите за ожидание, мистер Грэм, — наконец говорит он, кладя трубку. — Поставщики канцтоваров… сами знаете, какие они. Уилл с каменным лицом смотрит на него, с трудом сдерживаясь, чтобы не огрызнуться чем-нибудь саркастичным. — Полагаю, не знаете, — извиняющимся тоном добавляет администратор. — Чем могу помочь? — В пятницу сюда придет мужчина, который будет искать меня, — сразу переходит к делу Уилл. — Высокий. С австралийским акцентом. Красивый, — неохотно добавляет он. — Его зовут Эндрю Олдертон. Вы можете убедиться, что он точно получит это письмо? Это важно. — Конечно, мистер Грэм, — говорит администратор, осторожно беря конверт кончиками пальцев, будто внутри что-то взрывоопасное. — Я прослежу. А вдруг он сначала зайдет в ваш кабинет? — Он же будет заперт, — с героическим уровнем терпения говорит Уилл. — Раз меня там не будет. — О, да, — оживляется администратор. — Полагаю, вы правы. Уилл выдавливает улыбку, задерживается еще на несколько секунд, чтобы убедиться, что конверт правильно подписан и надежно убран, а затем разворачивается, уже готовясь уйти, и испуганно ахает, взрезаясь головой в долговязую фигуру, которая пряталась неподалеку среди колонн, как огромный паук, и теперь успешно набросилась на него с противоположной стороны. — Прости, — говорит Скиннер чопорным, официозным тоном. — Я думал, ты меня заметил. Я пытался привлечь твое внимание. Уилл выпрямляется и хмурится на Скиннера, внутренне проклиная паршивое, ужасное невезение, устроившее эту нежеланную встречу в самый неподходящий момент. — Сименс передал вам мое сообщение? — добавляет Скиннер, кажется, не замечая, как Уилл на него зыркает. — Я хотел поговорить с тобой. — Да, передал. — Мистер Кроуфорд сказал, что я должен извиниться, — тем же чересчур формальным тоном продолжает Скиннер. — За мое поведение прошлым вечером. Уилл, с премерзким ощущением чувствующий, что у администратора от любопытства уши начинают буквально хлопать, коротко кивает, а затем уводит Скиннера от стойки в более безлюдную часть фойе, где их вряд ли услышат. — Я перешел границы, — выпаливает Скиннер. — Я не должен был так с тобой разговаривать, — он замолкает, затем бросает на Уилла откровенно злобный взгляд. — Мистер Кроуфорд отправляет меня на тренинг по работе с омегами. Оказывается, это стандарт для альф, работающих здесь, но в моем предыдущем полевом отделе ничего подобного не было. Хотя Уилл и так знал, что у Джека вряд ли есть полномочия уволить Скиннера — по крайней мере, не получив в ответ иск о неправомерном увольнении, — мысль о том, что этого тупого ублюдка не выпрут взашей за произошедшее, все равно глубоко его разочаровывает. Уилл снова хмурится от раздражения — и оно лишь усиливается, когда он осознает, что Скиннер ждет от него, как от омеги, стандартной омежьей реакции: великодушно принять извинения альфы, желательно сопроводив их скромным замечанием о том, что это, в общем-то, и не его вина, учитывая все обстоятельства. Только вот Уилл всегда отвергал эти говеные социальные сценарии, поэтому вместо этого так же резко отвечает: — Вы правы. Вы не должны были так себя вести. Скиннер, как и ожидалось, тут же сбрасывает маску вежливости и переходит в оборону. — Ну, без обид, Уилл, но тебе тоже нужно взять на себя ответственность, — огрызается он. — Ты нахера вообще куда-то пошел? Господи, ты подросток, что ли? Я думал, взрослые омеги умнее. — Я не планировал этого, — резко отвечает Уилл. — К тому же, никто другой из сотрудников ФБР не вел себя так, — он делает паузу, затем с явным презрением добавляет: — Только вы. Скиннер уродливо краснеет, покрываясь бордовыми пятнами, будто переполненный собственной праведностью до такой степени, что ему аж дышать трудно. — Может и так, — шипит он, смотря на Уилла так, будто хочет ударить, — но не из-за их самоконтроля — просто мистер Кроуфорд и доктор Лектер не подпускали их, — он делает паузу для эффекта, затем тычет пальцем в Уилла, будто перед ним нашкодивший пятилетка. — Не самая лучшая трата их времени, честно говоря. Тебе должно быть стыдно за себя. Ты заставил двух старших и самых высокопоставленных членов оперативной группы полночи проторчать у патрульной машины из-за того, что тебе не хватило умишка остаться дома, когда течка только начиналась. Уилл открывает рот, чтобы объяснить ту ситуацию с подавителями, но решает, что не обязан перед Скиннером оправдываться, и снова закрывает рот. — Ты понимаешь, что твой альфа должен был запереть тебя под замком в таком состоянии? — настаивает Скиннер, полный решимости дальше гнуть свою линию. — Его могли оштрафовать. Если бы я захотел, я мог бы на него пожаловаться. Услышав это, Уилл замирает, неприятно осознавая, как волосы на его затылке встают дыбом. — О чем вы? — медленно спрашивает он. — Тот высокий симпатяга, — с явным пренебрежением отвечает Скиннер, будто привлекательная внешность — признак слабости характера, и он мысленно поздравляет себя за то, что избежал этого недостатка. — Он приходил сегодня утром, искал тебя. — Уилл нервно облизывает губы, а Скиннер делает паузу, а затем на его лице появляется та же злобная улыбка, что и раньше. — Он прочитал о случившемся в «TattleCrime». Должен сказать, Уилл… он был явно не в восторге, когда я объяснил, как ты исчез с доктором Лектером. Уилл чувствует, как у него начинает подергиваться уголок рта, но с огромным усилием сохраняет безучастное выражение и просто отвечает: — Это не ваше дело, не думаете? — Ну, как скажешь, — отвечает Скиннер, пожимая плечами с преувеличенным безразличием, будто Уилл, Ганнибал и Эндрю — настолько скучная тема, что он уже жалеет, что вообще о них заговорил. — Я сказал мистеру Кроуфорду, что извинюсь, и вот, я извинился. Я не горжусь своим поведением, но главное — я бы не тронул тебя без твоего согласия. — То есть как не ушли, когда я об этом просил? — шипит Уилл. — В конце концов я бы ушел, — отвечает Скиннер до нелепого напыщенным тоном. — В тот момент ты выглядел так, будто хочешь альфу. Но я бы не заставил тебя делать то, чего ты не хочешь. Мне не нужно никого принуждать. Уилл смотрит на него ледяным взглядом, отказываясь давать хоть какое-либо прощение, и Скиннер снова откашливается, а затем поправляет лацканы пиджака. — Я не буду лицемерить, — добавляет он. — Ты знаешь, у нас были разногласия. Но это не отменяет того, что я бы тебя не обидел. Уилл бросает на Скиннера взгляд, полный неприкрытого презрения, и уже собирается уйти, когда внезапная мысль заставляет его замедлиться. Конечно, Скиннер не испытывает искреннего раскаяния — это без вопросов, но унижение от обязательного тренинга в сочетании с необходимостью извиняться перед омегой поставило его в относительно уязвимое положение. А поймать Скиннера незащищенным — значит получить идеальную возможность воспользоваться этим, — по сути, это возможность застать его врасплох и задать вопрос, который мучил Уилла месяцами. Он снова разворачивается и пристально смотрит на Скиннера, отмечая каждую тень беспокойства и раздражения, чтобы оценить его эмоциональный фон и сравнить с тем, какой будет через мгновение. — Ладно, — говорит он намеренно четко. — Хорошо, я вас выслушал. Теперь хочу спросить кое-что взамен. — Скиннер сужает глаза, одновременно напряженный и враждебный, и Уилл, не сбавляя темпа, добавляет: — Это вы рассказали Фредди Лаундс о визитке Скульптора с инициалами «УГ»? Когда Скиннер открывает рот от удивления, Уилл слегка наклоняется поближе, чтобы в полной мере наблюдать эффект от настолько прямого обвинения, игнорируя вербальный ответ — который, как он знает, будет отрицательным — в пользу анализа тона голоса и языка тела. — Нет, — ядовито огрызается Скиннер. — Я ей ничего не говорил. — Значит, это вы были тем «источником в ФБР», который дал комментарии? — Нет, — повторяет Скиннер, хотя на этот раз в его голосе проскальзывает тревога, которую большинство людей, скорее всего, не заметило бы, но для Уилла она совершенно очевидна. — Она узнала о визитке не от меня. Боже, приди в себя, Грэм. Ты правда думаешь, что я бы поставил под угрозу все расследование из-за тебя? Вы, омеги, все одинаковые: избалованные, высокомерные и помешанные на себе. Вам кажется, что весь мир вертится вокруг вас, — он делает угрожающий шаг вперед, нависая над Уиллом, но Уилл расправляет плечи и держится на месте, отказываясь показывать хоть какие-то признаки, что его сейчас запугивают. — Кому еще ты это наплел? — рычит Скиннер. — Ты ходишь и обвиняешь меня в утечке информации в «TattleCrime»? Треплешься мистеру Кроуфорду? Потому что если да… — То что? — огрызается Уилл не менее угрожающе. Скиннер дергается от удивления при виде такого проявления ярости, а затем на несколько секунд замолкает и в итоге первым отводит взгляд; в этот момент Уилл наконец-то разворачивается и уходит, а в голове у него все гудит и дребезжит от тяжести этого нового открытия. Нельзя быть полностью уверенным, но все его инстинкты говорят, что Скиннер хоть и был источником цитаты о недоверии и подозрениях вокруг него, но не тем, кто рассказал Фредди о визитке. Что поднимает ключевой вопрос: кто же тогда? На самом деле он так мрачно и тревожно погружается в попытки разобраться в этом, что не замечает, как Скиннер с ненавистью смотрит ему вслед, а его лицо искажается в восковую, перекошенную маску явного отвращения. Но, самое главное, Уилл не замечает, как Скиннер, дождавшись, пока он скроется за углом, возвращается в фойе и заводит «серьезный» разговор с администратором, узловатыми пальцами то и дело тыкая на письмо для Эндрю, лежащее на столе.

* * *

              Доставив письмо Уилла — что, конечно, было бы удобнее сделать через курьера, но бесконечно приятнее лично — Ганнибал неохотно возвращается в свой кабинет, где проводит час, принимая пациентов (скучно), и еще час, организовывая свое отсутствие на ближайшие дни (тоже скучно, но цель хотя бы оправдывает средства), прежде чем наконец сесть за стол и позволить себе погрузиться в раздраженное беспокойство из-за того, что все неоднократные запросы так и не дали информации о возможном местонахождении Эндрю. То, что этот провал был ожидаем, никак не делает его менее досадным, и Ганнибал, привыкший добиваться своего с минимальными усилиями, теперь с трудом сдерживает чувство негодования по этому поводу. Будто самой этой проблемы мало; есть еще вопрос приближающейся течки Уилла, и при мысли об этом Ганнибал снова хмурится, потому что его нынешний уровень озабоченности — можно даже сказать тревоги — за благополучие другого человека крайне необычен и потому не то чтобы слишком приятен. Фактически, трудно не чувствовать себя оскорбленным этим унижением поддаваться невротическим переживаниям, как обычный человек, и Ганнибал позволяет себе раздраженно вздохнуть, отдавая должное своему положению, прежде чем закрыть глаза и сложить пальцы под подбородком. Тем не менее, беспокойство все равно остается, шипастое и покалывающее на краю сознания с той же настойчивостью, на какую способен и Уилл, и потому отрицать присутствие этого волнения не только совершенно бессмысленно, но и пустая трата времени — а попусту тратить время Ганнибал, по натуре своей, категорически не любит. Ранее утром его секретарша поставила на стол вазу с зимней дафной, и теперь Ганнибал снова открывает глаза, чтобы уделить букету все свое внимание. Со стороны может показаться, будто он любуется цветами, но не потому, что они сами по себе интересны, а потому, что их бледная хрупкость напоминает ему Уилла — впечатление усиливается тем, что беззащитный вид совершенно обманчив, и дафна на самом деле крайне ядовита. Флорист торжественно предупредил об этом секретаршу, которая передала его слова Ганнибалу, а Ганнибал, в свою очередь, позволил поставить цветы рядом с уже стоящей вазой ярко-желтого жасмина, потому что ему нравится контраст между буйными, но безвредными соцветиями, привлекающими внимание, и нежной, смертоносной дафной, таящейся рядом — такой прекрасной и такой губительной. Он медленно оглядывает цветы, любуясь их полупрозрачностью и тем, как розоватый свет лампы заставляет нежные белые лепестки казаться румяными. Как бледная кожа, зардевшаяся и великолепная, посреди ночи, лежа под ним и дрожа в его объятиях. Что-то такое тревожное и элегическое, но все же яростное и непокорное, совершенно не осознающее, какое томное нежное желание пробуждает. Ганнибал снова вздыхает, затем щурится и наконец полностью признает поражение, неохотно потянувшись за телефоном (шах и мат — Уилл победил), чтобы в беспрецедентном шаге снизойти до совета другого врача. Точнее, специалиста по омега-здоровью, известного своими обширными знаниями о проблемах и осложнениях, связанных с течкой. Как и типично для врачей, претендующих на компетенцию в омега-физиологии, доктор Холл оказывается альфой. К счастью, он также услужливый и сговорчивый, а еще явно польщен тем, что к нему обратился человек такого высокого профессионального статуса, как Ганнибал, поэтому охотно проявляет готовность предоставить свою консультацию и уделить время в кратчайшие сроки. Обычно Ганнибал пригласил бы его в кабинет или, учитывая, что речь идет об Уилле, даже сам удостоил бы мистера Холла визитом. Но, хотя Уилл вряд ли закончит прием у своего врача раньше семи вечера, Ганнибал все равно не хочет рисковать, что, придя домой, Уилл обнаружит пустоту, поэтому в итоге решает пригласить доктора Холла на ранний неформальный ужин. Если по телефону доктор Холл казался достаточно компетентным и профессиональным (несмотря на нервные смешки, неуклюжие обороты и резкий британский акцент, напоминающий утонченного осла), то вживую он оказывается кругленьким мужичком с копной торчащих во все стороны волос, похожих на куст дрока, и блестящим, как бильярдный шар, красным лицом; Ганнибалу хватает одного взгляда, чтобы тут же испытать к нему отвращение. Хотя, конечно, ни визгливый голос, ни блестящее лицо не отменяют того, что он — консультирующий врач, и, следовательно, потенциальный источник полезной информации; но после того, как он коверкает имя Ганнибала в напыщенной попытке имитировать восточноевропейский акцент (затем извиняется и коверкает снова, только еще хуже) и отпускает серию плоских шуток о погоде, которые, по его мнению, точно заслуживают ответа (а затем размазывает грязь по дорогим дубовым половицам Ганнибала своими ботинками, у которых каблук похож на копыто), вероятность того, что он сможет сказать что-то стоящее, существенно снижается. Доктор Холл, в свою очередь, где-то в глубине души находит Ганнибала довольно пугающим и теперь активно компенсирует страх чересчур развязной манерой, пытаясь казаться увереннее, чем чувствует себя; он совершенно не подозревает, что Ганнибал интуитивно раскусил его за две минуты с начала встречи и с тех пор безжалостно этим пользуется. Тем не менее, Ганнибал решает попытаться извлечь максимум из ситуации, стискивает зубы и кратко излагает клиническую картину состояния Уилла и связанные с этим опасения по поводу его здоровья. Учитывая, что альфы часто помогают не связанным узами омегам пережить течку, и что признание себя в роли этого самого помогающего альфы — единственный способ получить наиболее детальную информацию, Ганнибал неохотно вынужден раскрыть свою роль, хотя тщательно преподносит эмоциональную сторону их отношений куда более поверхностно и менее напряженно, чем она есть. — Сколько-сколько он сидит на подавителях? — говорит доктор Холл, набивая рот радиккьо, как жадный грызун. — Ну, полагаю, мне не нужно вам объяснять, что ему будет очень тяжело. Они обычно плохо справляются, когда гормоны накрывают их вот так разом — они довольно непредсказуемы в этом плане, бедняжечки маленькие. Ганнибалу, хоть он и понимает, что речь идет об омегах в целом, все равно тяжело слышать, как Уилла так неуместно опекают, и он раздраженно меняет позу в кресле. — Легковозбудимые, — продолжает доктор Холл в манере человека, явно увлеченного своей темой. — Им нужна твердая рука. — Действительно, — отвечает Ганнибал тоном, способным расколоть кусок гранита. — Вообще, вам, наверное, придется сначала усмирить его, прежде чем что-то получится, — говорит доктор Холл. Он замолкает на несколько секунд, затем начинает одобрительно подергивать носом, оценивая содержимое своего бокала с вином, отчего его крупные ноздри раздуваются, как у тюленя. — Правда, через день-два он должен стать более управляемым. — Пожалуй, — отвечает Ганнибал, наблюдая за его ноздрями с отвращенным изумлением. — Хотя речь вовсе не о том, чтобы им «управлять». — Если будет капризничать, возьмите его за загривок, — добавляет доктор Холл. — На них это обычно хорошо действует, — закончив нюхать вино, он делает несколько глотков, громко причмокивая. — Но вынужден предупредить: есть риск, что он либо сильно запаникует, либо… — он делает паузу, затем бессмысленно-театрально размахивает бокалом. — Станет очень агрессивным. — Он будет агрессивным, — с нежностью говорит Ганнибал. — Неужели? — отвечает доктор Холл, выглядя несколько шокированным самой идеей агрессивного омеги. — Тогда вам придется его усмирить. Ганнибал, считающий подобное грубое принуждение отвратительным, хмурится достаточно выразительно, чтобы доктор Холл поднял брови, увидев его выражение. — Простите за прямоту, — добавляет Ганнибал, — но это крайне ограниченный подход. Сложно поверить, что нет других способов. — Ну, пожалуй, — небрежно отвечает доктор Холл. — Поглаживания, ласка, словесные заверения… что-то такое. Такие просоциальные взаимодействия, какие они обычно практикуют между собой. Очень по-омежьи; не то, чего они ожидают от альф. — Не сомневаюсь, — отвечает Ганнибал. — Хотя, возможно, они также не ожидают и карикатурного альфа-поведения. — Ну да, в общем, следите, чтобы он пил достаточно жидкости, — говорит доктор Холл, явно не имея ответа на такие слова. — Если не хотите, чтобы у него было обезвоживание. Поскольку это первая хотя бы более-менее полезная и заслуживающая внимания фраза за весь вечер, Ганнибал решает вознаградить его ледяной улыбкой, хотя и не может удержаться от тоскливых взглядов на нож для стейка, представляя, как вонзает его в неумолимо болтливую голову доктора Холла. Доктор Холл, не замечая ни этого взгляда, ни ножа для стейка, снова шумом набивает рот салатом и добавляет: — Вы сказали, прежний альфа исчез из поля зрения? — Да, они отдалились. — Возможно, ненадолго, — прикрывая тыльной стороной ладони небольшую отрыжку, говорит доктор Холл. — Он может начать тосковать по первому альфе. Так бывает не всегда, но течка после долгого подавления иногда вызывает странные эффекты. Это биохимическая связь, не эмоциональная — дело не в привязанности к альфе, а скорее в подавлении им. Ганнибал хмурится еще суровее, тщательно сохраняя эту информацию для будущего использования — не в последнюю очередь чтобы предотвратить попытки Уилла — силой, если потребуется — покинуть дом сразу после течки. Мысль о том, что Эндрю может найти изможденного, дезориентированного Уилла и воспользоваться этим, чтобы похитить его, искренне беспокоит Ганнибала, и он слегка скалит зубы от одной только этой идеи. — После столь долгого отсутствия течки он будет просто ненасытен, — продолжает доктор Холл, совершенно не замечая внезапного напряжения в воздухе. — Будьте к этому готовы — он будет требовать всего вашего внимания, и даже этого ему будет мало, — он бросает Ганнибалу откровенно похабный взгляд, который остается без ответа. — Хорошая работенка, если свезет. А он еще и мужчина — они такие редкие, что я вижу их раз в несколько месяцев, — он замолкает, рассматривая вилку, а затем излишне небрежно добавляет: — Симпатичный? Глаза Ганнибала начинают сужаться в маленькие щелочки от недовольства. — Да, — сухо отвечает он. — Очень. — Божечки мои, ну что с них взять, они обычно и впрямь милашки. Признаюсь, у меня к ним слабость. Как я говорил, в клинике они редкость, но не припомню, чтобы сталкивался хоть с одним не симпатичным. Ну, знаете, «сталкивался»… — доктор Холл начинает гоготать, а Ганнибал принимается вертеть нож для стейка, как дирижерскую палочку. — Как у него вообще со здоровьем? Со спокойной душой присылайте его в клинику, если хотите проверить заранее. — Могу уверенно сказать, что он не захочет. — Ну, это же не ему решать, разве нет? — удивленно говорит доктор Холл. — Если вы посчитаете нужным, то он должен сходить на осмотр. Вы просто привезите его да оставьте, а мы за ним присмотрим, пока вы не сможете за ним вернуться. Я сам его обследую и пришлю вам отчет, а? В принципе, так нельзя — нарушение конфиденциальности и все такое — но я иногда закрываю на это глаза. Ради их же блага. Омеги не всегда знают, что для них лучше. Ганнибала это предложение даже ненадолго соблазняет, но в итоге он признает, что заставить Уилла куда-то пойти невозможно (по крайней мере, без риска, что он в отместку разгромит дорогостоящее оборудование в клинике, за которое Ганнибалу, как ответственному альфе, выставят счет), но в основном потому, что сотрудничество с этим отвратительным типом не стоит информации, которую он и сам наверняка может получить, задав несколько осторожных вопросов. В конце концов он просто одаривает доктора Холла одной из своих самых холодных улыбок и говорит: — Я вам признателен, но нет. — Ну, если передумаете, скажете мне и приводите спокойно, — говорит доктор Холл, а затем добавляет с неприкрытой похотью: — Он будет в надежных руках. Ледяная улыбка Ганнибала тут же становится еще на пару градусов холоднее — что, без ведома доктора Холла, является невербальным способом показать, что он скорее отрежет эти самые надежные руки, чем позволит им приблизиться к Уиллу даже на малейшую дистанцию. Весь этот разговор мрачно освещает ту эксплуатацию и снисходительность, с которыми омегам приходится сталкиваться ежедневно, и Ганнибал испытывает сильный прилив восхищения тем, что Уилл сумел остаться таким яростным и независимым перед лицом такого отношения, смешанного с возмущением, что ему вообще пришлось подобное терпеть. — Должен сказать, идеальная схема, — продолжает доктор Холл, весело не замечая, как Ганнибал начинает на него смотреть. — Можно насладиться ими в течку, а потом отвезти домой безо всех этих хлопот с узами. Мне это всегда казалось расточительством — зачем ограничиваться одним? — Действительно, зачем? — задумчиво говорит Ганнибал, размахивая ножом в сторону доктора Холла, будто пытаясь проиллюстрировать свою мысль. — Полагаю, сейчас он должен выглядеть совершенно неотразимо, — продолжает доктор Холл, что, несомненно, одно из самых дурацких его наблюдений, учитывая, что Уилл неотразим всегда. — Они наиболее привлекательны за несколько дней до течки. Их волосы, кожа… просто очаровательно. Приняв пустой ледяной взгляд Ганнибала за интерес, а не за предупреждение перед убийством, он заводит невероятно скучную лекцию о том, как гормоны течки утолщают кутикулу волос омег; в этот момент раздается стук в дверь, и Ганнибал рад возможности вырваться, чтобы ответить, хотя почти наверняка это Уилл, и его присутствие рядом с доктором Холлом — без расчленения последнего — подвергнет самоконтроль Ганнибала почти невозможному испытанию. Уилл держит руки в карманах и притоптывает от холода, когда Ганнибал открывает дверь: закутанный в крайне безобразный шарф и еще более бледный и уставший, чем обычно, под слабым светом уличных фонарей, но все же каким-то образом выглядящий элегически и томно-обаятельно там, где большинство казались бы просто потрепанными. — Привет, — говорит он, явно оживляясь при виде Ганнибала. — Прости, что без предупреждения; я хотел позвонить, но был за рулем. Напряженное выражение Ганнибала слегка смягчается, и Уилл указывает на огромный красный спорткар доктора Холла, распластавшийся сейчас поперек подъездной дорожки, будто свалившийся посреди дороги пьянчуга. — Я не вовремя? Ганнибал снова окидывает взглядом лицо Уилла, мысленно оценивая возможность уговорить его позволить купить менее ужасные пальто и шарф, затем с сожалением заключает, что шансы колеблются между «минимальными» и «никакими». — Нет, вовсе нет, — отвечает он. — Я просто… занят. Но заходи; я скоро освобожусь. Уилл благодарно кивает, затем позволяет Ганнибалу притянуть себя в объятия, чтобы его приласкали, поцеловали и вообще окружили вниманием, прежде чем последовать за ним на кухню, по пути увлеченно рассказывая о выводах Беверли по последнему вскрытию. — …во всей брюшной полости, — заканчивает Уилл, а потом замечает доктора Холла и резко замолкает. — Ой, простите, — добавляет он. — Я вас не заметил. Доктор Холл окидывает Уилла бегающим взглядом этих своих маленьких глазок-бусинок, складывает два плюс два, а следом преувеличенно артикулирует Ганнибалу: «это он?» — с такой театральностью, которая должна была быть незаметной, но привлекает больше внимания, чем если бы он просто сказал это вслух. — У вас там все хорошо? — с сомнением спрашивает Уилл. Доктор Холл кокетливо улыбается ему. — Все просто прекрасно, спасибо. — Окей… хорошо тогда, — отвечает Уилл, начиная небрежно перебирать бумаги на столе. — А то мне на секунду показалось, что вы подавились. Ганнибал, у тебя случайно нет под рукой отчета по вскрытию пятой жертвы? А то я свой в офисе оставил. — Так-так, вскрытия? — задорно говорит доктор Холл. — Помедленнее, малютка. Мы же с тобой не хотим тревожиться, правда? Особенно из-за таких противных тем? Уилл замирает, перебирая бумаги, затем оборачивается с полуоткрытым ртом. — Отчеты у меня на столе, — спокойно говорит Ганнибал. — В кабинете. Можешь пойти взять. Уилл кивает, затем на несколько секунд останавливается, бросая на доктора Холла недоумевающий взгляд, прежде чем выйти из кухни. — Вот же маленькая куколка, — воркует доктор Холл. — Как вы меня назвали? — тут же возвращается Уилл. — Полагаю, он назвал тебя «куколкой», — невозмутимо отвечает Ганнибал. То, как он очевидно заключает это слово в кавычки, просто невозможно не заметить, и Уилл ловит его взгляд, чувствуя, как у него начинает подрагивать уголок рта, прежде чем снова посмотреть на доктора Холла, пытаясь решить, расхохотаться или все-таки взорваться от раздражения. — Иди сюда, дружок, — добавляет доктор Холл, выдвигая стул рядом с собой и ободряюще похлопывая по нему. — Дай-ка на тебя взглянуть. Уилл снова смотрит на Ганнибала, который теперь вертит нож с каким-то едва ли не остервенением, затем возвращается к оценке относительной выгоды смеха против взрыва в зависимости от требуемой энергии и вероятного эффекта. Пока он раздумывает, Ганнибал пользуется наступившей паузой, чтобы вежливо, но твердо поблагодарить доктора Холла за бесценные советы, а потом проводить его до выхода. — Благодарю за уделенное время, — добавляет он, пока доктор Холл надевает пальто. — Вечер был весьма поучительным. — Вы знаете, где меня найти, если понадоблюсь, — говорит доктор Холл и с тоской бросает взгляд на Уилла. — Безусловно, — отвечает Ганнибал. — К слову, могу я попросить вашу визитку? Никогда не знаешь — возможно, в скором будущем мне как раз понадобится ваш мозг.

* * *

              — Что, нахрен, это был за тип? — спрашивает Уилл некоторое время спустя, развалившись на диване и используя колени Ганнибала в качестве подушки. Он все еще до конца не понимает, как оказался в таком положении. Оно как-то… само вышло. — Специалист по омега-здоровью, — отвечает Ганнибал, одной рукой листая отчет о вскрытии, а другой поглаживая Уилла по волосам. — Ты знаешь, я беспокоюсь о твоей течке после прошлого раза — и не гнушаюсь просить совета в случае необходимости. — Ты мог просто спросить меня, — говорит Уилл, тем не менее очень тронутый заботой. — Ты совершенно прав. Я приношу свои извинения. Хотя, будь уверен, я был должным образом наказан: уровень идиотизма этого человека достиг поистине оперных масштабов. — Ну-ну, я заметил. — Оглядываясь назад, я должен был это предвидеть, — вздыхает Ганнибал. — Он чрезвычайно престижен в своей области, а такие люди почти наверняка идиоты ровно в той пропорции, в какой престижны. — А разве ты сам не чрезвычайно престижен в своей области? — невинно спрашивает Уилл. — Какой же ты маленький ужас, — не отрываясь от отчетов, отвечает Ганнибал. — А я думал, я «маленькая куколка». — Вовсе нет, — говорит Ганнибал, едва заметно содрогаясь при этом слове. — Слово «кукла» имеет некоторую степень пассивности: ты же — ужас до мозга костей. — Ну серьезно, — с презрением добавляет Уилл. — Альфы. Если ты когда-нибудь назовешь меня «куколкой», я убью тебя. — Если я когда-нибудь так тебя назову, в этом не будет необходимости, — серьезно отвечает Ганнибал, — потому что я убью себя первым. — Уилл смеется в ответ, а Ганнибал ненадолго прекращает гладить его по волосам и вместо этого проводит пальцем по скуле. — Если серьезно, его разговор в крайне мрачной форме проиллюстрировал то, о чем ты мне рассказывал вчера. Все унижения и ограничения, с которыми ты сталкиваешься как омега: они могут быть не так очевидны, как другие проблемы, но я представляю, насколько разрушительными они становятся со временем. Уилл на это не отвечает, но с довольным видом прижимается к его руке, показывая, что ценит серьезное отношение к своей позиции. Ганнибал великодушно меняет тему и возобновляет поглаживание его волос, не в силах при этом удержаться от соблазна наклониться и проверить их структуру. — Прекрати, — протестует Уилл. — Щекотно. Что ты делаешь? — Проверяю твой кожный покров, — невозмутимо говорит Ганнибал. — Под впечатлением, к своему стыду, от наблюдений достопочтенного доктора Холла. Кожа должна утолщаться перед началом течки, хотя я не вижу признаков… о, хотя нет, вот здесь, кажется, немного. — Не надо, — говорит Уилл, отворачивая голову. — Ты что, теперь парикмахер? Проверяй свой кожный покров и убери руки от моего. — Угоди мне, будь добр, — говорит Ганнибал, снова укладывая голову Уилла себе на колени. — Мои волосы не так интересны с медицинской точки зрения. Кстати, ты смог попасть к своему врачу? Уилл отмахивается от рук Ганнибала, затем устраивается поудобнее и закрывает глаза. — Да, — отвечает он, и в его голосе явственно слышится нотка неловкости. — Я… да. На ближайшие дни все готово. — Ты напрягся при этом упоминании, — с интересом замечает Ганнибал. — Почему этот разговор вызывает у тебя такой дискомфорт? Я думал, ты почувствуешь облегчение. Уилл приоткрывает глаза и несколько секунд по-совиному смотрит на Ганнибала поверх очков. — Потому что я еще не привык, полагаю, — наконец говорит он. — Я потратил кучу усилий за последние годы, чтобы избегать всего этого, — он замолкает еще на несколько секунд, затем переворачивается на спину, чтобы смотреть Ганнибалу прямо в глаза. — Да и вообще, а ты почему не чувствуешь себя более неловко? Твоя реакция, если что, необычная. Разве тебе все это не кажется странным? — Пожалуй, немного, — отвечает Ганнибал. С легкой улыбкой он проводит большим пальцем по нахмуренному лбу Уилла, разглаживая небольшую морщинку между бровей. — Все определенно произошло очень быстро. — Ну, мы пройдем через все это… и… это странно. — Почему? — Как ты думаешь? — нервно говорит Уилл. — Ну, например, потому что это самый интимный акт, возможный между двумя людьми, и он возник практически из ниоткуда? Мы же не были особенно близки раньше, разве нет? Я даже не знаю о тебе так уж много. — Что бы ты хотел узнать? Уилл открывает рот, затем резко закрывает, осознавая, что ошеломлен масштабностью предложения — он хочет узнать так много, что трудно решить, с чего начать. Подумав несколько секунд, он наконец вспоминает один из вопросов из своих дневниковых записей к «Дорогому» и решает начать с него — вопрос простой, но потенциально показательный. — Я почти ничего не знаю о твоей личной жизни, — говорит он. — Например? — Ну, для начала: чем тебе нравится заниматься? — Обычными вещами, полагаю, — говорит Ганнибал, снова принимаясь гладить Уилла по волосам. — Люблю музыку. Искусство. Людей на ужин. — Да брось. И это все? Звучит как раздел «хобби и интересы» из резюме. — Как ты строг, — с нежностью отвечает Ганнибал. — Хотя, к сожалению для тебя, тебе не удастся собрать мою личность из совокупности моих увлечений. В конечном счете, я намерен помочь тебе лучше понять, кто я есть, а не просто чем занимаюсь — так же, как я надеюсь понять и тебя. И кто знает, возможно, одно даже обоснует другое? То, чем мы занимаемся так же, как и то, кем мы являемся. — Ты только послушай себя, — говорит Уилл, но звучит это скорее с нежностью, чем с нетерпением. — Все еще говоришь сплошными загадками. Иногда мне интересно, понимаешь ли ты сам, что имеешь в виду. — Возможно, и нет, — с улыбкой отвечает Ганнибал. — Возможно, мои речи обращены к самому себе — ведь я разговариваю с тобой. Ты заявляешь, что не любишь загадки, Уилл, но сам являешься потрясающей загадкой. Твоя сложность восхитительна. И я никогда не смогу полностью предсказать тебя: ты просто улыбаешься и отворачиваешься, ускользая от любой попытки прикрепить ярлык и классифицировать тебя. — Я мог бы сказать то же самое о тебе, — с легким раздражением говорит Уилл. — Уверен, что мог бы, — отвечает Ганнибал, очарованный самой идеей, что он попытался бы. — Только в твоем случае разница в том, что это делается совершенно бессознательно, а применяется мастерски. Я часто так думал, с самой первой нашей встречи. Ты вызываешь такое очарование, против которого восстают здравый смысл и личный интерес, но от которого нет разумного способа убежать. То, как ты притягиваешь всех нас… ты даже не осознаешь, что пленяешь нас, правда? И все же невозможно узнать тебя, не попав под твое обаяние. Улыбаясь про себя, он откидывается на спинку дивана, чтобы рассмотреть лицо Уилла подробнее, любуясь всеми оттенками его выражений. Маленькая, хрупкая загадка с большими глазами и наивными грехами, — одобрительно думает Ганнибал. — Природа, пораженная непрерывным кризисом, жизненная сила юности и изящные методы зрелости: яростный и дерзкий, с изысканно загадочным умом — и тьма, что сгущается вокруг тебя, даже когда ты ослепляешь нас своим сиянием. Уилл в ответ на этот пристальный взгляд затихает и замирает, прежде чем наконец опустить голову и отвести глаза, явно чувствуя себя неловко от лести и не зная, как лучше отреагировать. Легкая улыбка Ганнибала расширяется при виде этого, и он снова начинает нежно гладить Уилла по волосам, все это время размышляя о том, как много еще можно сказать. Бесконечно много, на самом деле; будто все слова на всех его многочисленных языках существуют в этот момент лишь как усердные архитекторы, строящие храм преданности этому прекрасному существу — такому бледному, уставшему и хрупкому на вид в коконе из клетчатой ткани и собачьей шерсти, но вечно способному пробуждать такое страстное обожание. Уилла, решает Ганнибал, в самом деле невозможно по-настоящему объяснить или понять — только почувствовать и испытать; и это осознание глубоко неудобно, потому что оно подчеркивает еще один знак уникальности Уилла: даже один его взгляд может вселить в Ганнибала чувство несчастной тоски и желания, которое он не в силах контролировать. От тебя невозможно защититься, устоять перед тобой, убежать, правда же? — думает он, проводя рукой по затылку Уилла. — Тот, кто однажды вкусил тебя, будет вечно жаждать тебя, но никогда не надеяться на полное насыщение. Как вообще возможно насыщение? Ты утоляешь одну жажду, лишь чтобы тут же явить новую. Во мне — вечная нужда, а ты — бесконечные аппетиты и бесконечное разнообразие. Потребуется целая жизнь, чтобы познать тебя полностью; и если бы ты пожелал, ты мог бы провести каждый ее миг, привязывая меня к моему желанию твоего ума и души — к безграничным видам из твоего воображения. Я, возможно, пытался поймать тебя, но даже если бы мне удалось, ты всегда требовал бы высочайшую цену за свой плен. — Ганнибал? — сонно бурчит Уилл. — Да, драгоценный. — Ты так резко замолчал. Тебе скучно? — В твоем присутствии, — с легкой улыбкой отвечает Ганнибал, — скука невозможна. Иногда я об этом даже жалею. — Мне нехорошо — голова болит. Отвезешь меня домой сейчас? — Конечно, — очень мягко говорит Ганнибал, отводя прядь с его глаз. — Но если ты можешь немного подождать, мне сначала нужно собрать кое-какие вещи. Если слова доктора Холла заслуживают доверия, то первая течка может продлиться несколько дней — и я не намерен оставлять тебя, пока она не закончится. — Ничего, — бубнит Уилл. — Я не против, чтобы ты был рядом. — Благодарю, — с напускной серьезностью говорит Ганнибал. Уилл слегка улыбается, затем добавляет: — Можем поехать на твоей машине, если хочешь. Я знаю, ты ненавидишь водить мою. — Будь уверен, я понимаю, какая это уступка с твоей стороны. Я очень обязан тебе. — Я могу потом приехать и забрать свою. Когда… когда стану нормальным. — Никогда не будь нормальным, — резко говорит Ганнибал. — Нормальность тебе не идет. — Идет. — Нет. Хочешь знать, почему? Потому что нормальные люди — заурядны, а ты создан, чтобы быть необыкновенным во всех мыслимых смыслах. Уилл снова улыбается, и Ганнибал тоже улыбается, а затем берет его за руку. — Я обещаю тебе, все будет хорошо, Уилл, — добавляет он тем же мягким голосом. — Я понимаю, что тебя тревожит эта мысль, но твое здоровье значительно улучшится, когда ты перестанешь принимать эти таблетки. А что касается всего остального… Он намеренно обрывает фразу, позволяя Уиллу интерпретировать ее как угодно — будь то ситуация с Эндрю или развитие их собственных отношений — так, чтобы не вынуждать преждевременную откровенность в ответе. Хотя Уилл, вопреки ожиданиям, наконец не находит новых сомнений или возражений и вместо этого просто сжимает руку Ганнибала, затем встречает его взгляд и тихо, серьезно отвечает: — Я знаю.