Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Четверг, 12:30

Впоследствии, размышляя об этом, Джек понимает, что у него нет четких воспоминаний о том, как он вообще добрался до полицейского участка. Те отрывки, что у отложились у него в памяти, скорее напоминают отпечатки эмоций, нежели последовательность реальных действий: например, решимость немедленно отправиться в путь или накатывающее чувство паники, разрастающееся внутри него, словно опухоль, по мере того как он покидал здание ФБР. И он с кристальной ясностью помнит страх, ужас и сомнения в тот момент, когда раздался телефонный звонок, и все последующие мгновения — но детали самой поездки полностью стерты из памяти. Он мог запросто сбить несколько пешеходов по дороге, и это не оставило бы в его сознании ни малейшего следа; тем не менее, он каким-то образом добрался, потому что теперь стоит в холле, в то время как некто, без труда узнаваемый как Байерс, с торжествующим видом бахвалится ему, как поймал самого известного серийного убийцу современности… и этим убийцей, конечно же, является Уилл. Как это вообще возможно? Уилл с этими его большущими тревожными глазами, очками и постоянным выражением беспокойной печали — и все это время он был Чесапикским Потрошителем? Джек мысленно пытается совместить эти два образа и понимает, что это невозможно. Кто-то сунул Джеку в руку стаканчик с кофе, и теперь он оцепенело смотрит на него, в то время как Байерс монотонно бубнит с одной стороны, а полицейский связной тараторит с другой, а за дверьми стайки журналистов множатся, словно колонии бактерий. Даже сквозь бормотание и болтовню Джек все равно слышит их: неистовые крики, рев новостных фургонов и жужжание камер, которых слишком много, чтобы сосчитать — каждая неутомимая и ненасытная в своем стремлении соединить два образа, которые не может соединить даже Джек, и транслировать Уилла-как-Чесапикского-Потрошителя на каждый экран и газетный киоск в мире. В этом смысле, возможно, бактерии — не лучшая метафора? Стервятники подошли бы куда лучше… огромные черные стаи со взъерошенными перьями, слетающиеся, чтобы обглодать кости и останки. Где-то в глубине сознания у Джека внезапно всплывает воспоминание о том, как Уилл описывал «убийства ворон» на одном из мест преступления Скульптора, и невольно содрогается. — Двое моих ребят уже работают с ним, — говорит Байерс. — Они знают, что делают. Байерс выглядит именно так, как Джек его представлял: сальный, свиноподобный, с потными пятнами под мышками и несколькими дюймами волосатого брюха, отчаянно пытающегося вырваться на свободу из-под расстегнутых пуговиц рубашки. — Упрямый мелкий сучонок, — добавляет Байерс с явным презрением. — Но они его сломают. — Я хочу его увидеть, — рычит Джек, кажется, уже в пятидесятый раз. Байерс медленно ухмыляется, и пуговицы окончательно сдаются, с тихим жалким «пыньк» выпуская наружу складки жира. — Мои люди уже разбираются. Джек гневно вдыхает, с трудом сдерживая желание оскалиться. — Вы сказали, у него нет адвоката? — Не захотел. Он воспользовался звонком, чтобы связаться с каким-то врачом. — Да? — говорит Джек, сразу понимая, что речь о Ганнибале. — Они поговорили? — Не-а, трубку не взяли, — Байерс причмокивает обрюзглыми губами, на мгновение выглядя довольным. — Кажется, он прям расстроился. Впервые за все время выглядел реально расстроенным. — Ну, раз у него нет адвоката, — торжествующе говорит Джек, — то я определенно хочу его видеть. Я его Названный Альфа. Он оставляет конец фразы провисающим в тишине намеком, и Байерс — который в азарте поимки явно забыл, что омеги по закону приравниваются к несовершеннолетним или недееспособным взрослым и не должны подвергаться допросу без представителя — дергается от досады, отчего складки у него на брюхе содрогаются тяжелой волной. — У вас небогатый опыт работы с омегами, да? — добавляет Джек, твердо намеренный задеть его за живое. — Ладно, хорошо, — огрызается Байерс, теперь уже откровенно злой от невозможности снова отказать Джеку без нарушения закона. — Он там, — отступая, он указывает Джеку в сторону, где, надо полагать, находится запасной выход. — Пойдем через черный ход, чтобы с журналюгами не пересечься, — поясняет он, замечая удивленный взгляд Джека. — Нам пришлось уже дважды его переводить после того, как их стая ворвалась в здание. — Как, мать его, они так быстро пронюхали? Байерс едва заметно ухмыляется, что мгновенно подтверждает подозрения Джека: это он сам слил информацию, жаждая славы героя, поймавшего Чесапикского Потрошителя. Вообще, это невероятно легко представить: он наверняка уже репетирует в уме будущие интервью, которые вознамеривается давать, прихорашивается и воображает, как будет позировать для фотографий, пока шеф полиции жмет ему ручищу и вешает медаль на сальную грудину. Джек бросает на него презрительный взгляд, а Байерс снова ухмыляется, молча ведя его через лабиринт узких коридоров, пока они не оказываются перед дверью с табличкой «Допросная комната Б». Несмотря на то, что Джек бывал в бесчисленном количестве подобных мест, именно эта комната кажется ему невыносимо мрачной и зловещей — словно декорация к антиутопическому ужастику, где за каждой стальной дверью творятся невообразимо чудовищные зверства. — Он там, — объявляет Байерс. Его тон теперь откровенно злорадствующий: охотник, готовый похвастаться трофейной комнатой перед кем-то гораздо менее удачливым и преуспевающим. Затем он указывает своей лапищей на другую дверь слева, и, заглянув туда, Джек чувствует, как его сердце болезненно сжимается при виде Уилла по ту сторону двустороннего зеркала: он сидит за грязноватым столом, утопая в тюремной робе, которая ему явно велика, и упрямо смотрит ровно перед собой. В самом деле, настолько упрямо, что Джек невольно желает, чтобы он вел себя чуть более покорно и по-омежьи — ведь его нынешнее стальное выражение лица делает его похожим на человека мрачно-решительного, а значит, выглядит он потенциально более бессердечным и виновным. Джек вздыхает про себя, затем приглядывается внимательнее, пытаясь понять, выдает ли необычайная выдержка и самообладание Уилла скрытый страх, или он действительно так же невозмутим, как кажется. — Это он сейчас весь такой крутой, — добавляет Байерс, словно читая его мысли. — Но скоро сломается. Они всегда ломаются, — доставая из кармана связку ключей, он открывает первую дверь и, отступив в сторону, пропускает Джека. — Ну что, агент Кроуфорд, проходите. Джек игнорирует его и грубо проталкивается мимо, слегка щурясь, пока его глаза привыкают к резкому свету флуоресцентных ламп после полумрака коридора. Уилл мгновенно поднимает взгляд, и Джек молча изучает его лицо и позу, после чего его охватывает мощное облегчение — эта отстраненность все-таки напускная, и в глубине души Уилл сильно напуган, просто хорошо это скрывает. Облегчение вызвано тем, что это подтверждает мысль, в которую Джек отчаянно хочет верить: Уилл по сути своей не способен на те ужасы, которые Джек видел в отчете Беверли несколько часов назад. В этом плане Джек убежден, что, когда он однажды посмотрит в глаза настоящему Чесапикскому Потрошителю (а он ведь обязательно однажды посмотрит?), там не будет ни следа страха. Там будет просто… ничего. Лишь два черных омута. Двое детективов — постарше и помоложе — поднимают глаза одновременно с Уиллом и почтительно кивают (в отличие от него) в знак уважения к высокопоставленному агенту ФБР. Джек не обращает внимания на кивки и сердито хмыкает. — Снимите с него наручники, — резко говорит он. Молодой детектив издает недоверчивый звук (явно означающий: «вы что, шутите — это же сам сраный, мать его, Чесапикский Потрошитель»), и Джек делает угрожающий шаг вперед. — Снимите, — отрезает он. Старший детектив кивает младшему, который несколько секунд колеблется, но все-таки перегибается через стол, чтобы расстегнуть наручники — все время опасливый и сверхосторожный, словно Уилл — это неразорвавшаяся бомба, и одно неверное движение может ее активировать. Джек снова хмыкает, затем отодвигает пластиковый стул, слегка поморщившись от неприятного скрежета его ножек по полу. — Хорошо, мистер Грэм, — добавляет старший детектив, как только Джек садится. — Уилл… можно мне называть вас Уиллом? — не дожидаясь ответа, он сам наклоняется над столом. — Теперь, когда здесь агент Кроуфорд, может, пройдемся по вашим показаниям еще раз? По его тону ясно, что на самом деле он имеет в виду, что они будут повторять, снова и снова возвращаясь к этому — до бесконечности и дальше — пока не получат ту версию, которую хотят услышать. Уилл вздыхает про себя, а затем изящно, легко пожимает плечом. — Я уже рассказал вам, что произошло, — говорит он. — А давайте вы повторите для нас еще разок. — Он вонзил мне шприц в шею и силой увез, — говорит Уилл, и в этот момент Джек тяжело вздыхает. — Когда я очнулся, я уже был в гостиничном номере. — Очнулись? То есть вы были без сознания. — Практически, — резко отвечает Уилл. — Я то приходил в себя, то снова отключался. Эндрю… — он выплевывает имя с явным презрением. — Эндрю с шофером разговаривали в соседней комнате. — О чем? — Они планировали, как вывезти меня за границу; Эндрю считал, что ФБР попытается ему помешать. Потом шофер вышел покурить, но так и не вернулся. Эндрю был в ярости — он решил, что шофер ушел домой до конца смены. — И вы воспользовались возможностью? — Если вы имеете в виду возможность сбежать, — резко говорит Уилл, — то да, конечно. А вы бы что сделали? То, что шофер ушел, означало, что противников стало вдвое меньше. — И потом вы… что? Расскажите еще раз. — Я одолел его, — с тихим удовлетворением говорит Уилл. — Он не мог поверить, когда увидел, что я иду на него; он был так ошарашен, что даже не сопротивлялся. Я ударил его головой о стену, чтобы вырубить, а потом побежал прочь. — Ну и откуда же тогда у вас эти травмы? — скептически говорит старший детектив. — У вас все лицо в синяках. — Они появились раньше. Я не мог нормально идти, когда мы приехали, и меня пришлось нести. Я ударился головой об стену… зная Эндрю, он, видимо, специально меня так тащил. — А ваша рука? — Я уже сказал: он надел на меня наручники. — Уилл делает паузу, а потом пожимает плечами. — У меня не было ничего, чтобы взломать замок, а единственный способ высвободиться — это вывихнуть большой палец. Джек тяжело вздыхает и хлопает Уилла по плечу. — Пожалуйста, не прикасайтесь к подозреваемому, сэр, — говорит младший детектив, но, встретив свирепый взгляд Джека, тут же замолкает. — Дело в том, Уилл, — добавляет старший детектив, — мы только что сообщили вам, что ваш альфа был жестоко убит при ужасающих обстоятельствах, а вы не выглядите даже слегка расстроенным. Не находите это странным? — Он не был моим альфой, — ровным, бесстрастным голосом отвечает Уилл. — У нас не было уз. И вы правы — я не расстроен. Я рад, что он мертв. Он был… — Уилл на мгновение замолкает, принципиально отказываясь назвать кого-то «психопатом» просто для эффекта, зная, что технически это не так. — Садистом, — наконец добавляет он. — Если бы я не сбежал, он в конце концов убил бы меня. Возможно, не сразу, но у меня не было бы шансов выжить с ним. Младший детектив многозначительно переглядывается со старшим, затем прочищает горло: — Вы не особо помогаете своему делу, мистер Грэм. — Почему? — резко парирует Уилл. — Потому что я не сижу здесь и не лгу вам о том, как мы были преданы друг другу? Конечно, я мог бы притвориться безутешным от горя, но не потребовалось бы много усилий, чтобы выяснить, что это неправда. Я сам проводил достаточно допросов, чтобы знать — подобная ложь всегда в конце концов раскрывается, а в этом случае и подавно было бы до смешного легко. Любой, кто знал Эндрю, подтвердил бы вам, что я ненавидел его. Младший детектив неловко ерзает, явно осознавая, что Уилл поставил его на место, хотя он и не до конца понимает, как это произошло. — Я говорю правду, когда утверждаю, что ненавидел его, — еще увереннее добавляет Уилл, — и я говорю правду, когда заявляю, что не убивал его, — он делает паузу, затем бросает вызывающий взгляд младшему детективу. — Я бы купил выпивку тому, кто его прикончил, но это был не я. — На вас была его кровь. — Ну конечно была. Я сильно его ударил. И да — возможно, я бы ударил его еще пару раз, будь у меня возможность, но моим приоритетом был побег. Я не мог знать, что шофер не вернется. — Посмотрите на это с нашей точки зрения, Уилл, — говорит старший детектив. — Вы описываете все это очень спокойно, словно полностью контролировали себя, но, когда вас задержали, вы были совершенно не в себе. Полицейский решил, что вы пьяны — как это объяснить? — Вы слышали, что сказал полицейский врач, — отвечает Уилл, выглядя слегка униженным. — Синдром омега-стресса. — Не хотите объяснить? — Не особо. — Джек прочищает горло и строго смотрит на Уилла. — Что? — раздраженно спрашивает Уилл. — Я не отказываюсь сотрудничать, просто тут нечего объяснять. — Ты долго принимал подавители, — говорит Джек, теперь выглядя почти так же неловко, как Уилл. — Этот синдром может проявиться, когда омега находится в состоянии стресса или дезориентации, а его альфа не рядом. Ребята хотят понять, почему у тебя была такая реакция, если, как ты утверждаешь, у вас с Эндрю не было эмоциональной связи. — Да не в Эндрю дело, — резко отвечает Уилл. — А в… кое-ком другом. Дело в разлуке с другим человеком. Если это вообще именно синдром омега-стресса — лично я не уверен. Боже, да он буквально недавно вколол мне целый шприц с седативными. Еще даже эффект не до конца прошел. — Простите, но я не особо верю в это, Уилл, — язвительно говорит детектив. — Если вас так сильно накачали, как вы говорите, то как тогда вы сумели одолеть его? Парень был альфой. Крупным. — Это называется «разум сильнее плоти», — резко парирует Уилл. — И если бы у вас не было такого очевидного предубеждения против омег как хрупких и жалких существ, вам было бы проще это понять. Сделайте анализ крови, если хотите доказательств. — О, мы сделаем, Уилл, не сомневайтесь. — Что мне даст ложь об этом? — огрызается Уилл. — Я бы предпочел, чтобы всего этого вообще не случалось, и уж точно не стал бы бродить по улицам, будь у меня выбор. Какое это вообще имеет значение? — он смотрит на детектива с презрением. — Вы думаете, у Чесапикского Потрошителя часто случается стрессовый синдром после убийства? — Это чистое смягчающее обстоятельство, — отвечает детектив, словно не слыша возражений. — Вы получили бы меньший срок. — Так что же из этого? Либо я омега в стрессе, либо Чесапикский Потрошитель — вы не можете сделать из меня и того, и другого одновременно. — Вы действительно хотите знать, что я думаю, Уилл? — старший детектив наклоняется через стол. — Я думаю, вы все это время притворялись. Я думаю, вы очень умны и хороший актер, и вы знали, что бегство с места преступления вызовет подозрения. Уилл с преувеличенным видом оглядывает комнату: — Тогда у меня не очень-то и получилось, да? — Было бы еще хуже, если бы вы просто скрылись; вы знали, что вас все равно поймают. Так вы разыгрываете свою карту с тем, что вы омега. — Да я-то как раз ее не разыгрываю, в отличие от вас. Если бы я хотел его убить, я бы не стал делать это у себя же под носом. Я сказал вам, что он планировал увезти меня за границу; если бы я хотел его убить, я бы выждал время и сделал все там. — Не могу не восхищаться вашей наглостью, Уилл, — старший детектив говорит с чрезмерно заискивающей интонацией, словно пытаясь спровоцировать Уилла на согласие. — Вы убиваете человека так, чтобы привлечь к себе максимум внимания, а затем используете это в свою защиту: «конечно, это не я — я бы никогда не был так очевиден», — он делает паузу, затем тихо присвистывает, будто мысленно перебирая все другие преступления, в которых, как он считает, виновен Уилл. — Вы убили множество людей в прошлом, поэтому точно знали, как все провернуть. Думаю, Эндрю Олдертон унизил вас, и в приступе ярости вы потеряли контроль. Несмотря на серьезность ситуации, Уилл с Джеком не могут удержаться и переглядываются с выражением: «этот идиот сейчас серьезно?» — Эта теория о серийных и насильственных преступлениях устарела как минимум на десятилетие, — сухо замечает Уилл. — Будь я Чесапикским Потрошителем, то убивал бы жертв, известных мне по очень конкретным причинам, и мой МО… — Младший детектив тут же выглядит озадаченным, и Уилл раздраженно вздыхает. — Мой модус операнди был бы совершенно иным. Младший детектив по-прежнему выглядит сбитым с толку, и Уилл начинает размахивать рукой, чтобы подчеркнуть свою мысль; на самом деле, вся ситуация кажется абсурдной, словно он проводит семинар для особенно тупых стажеров. — Эмоциональные причины, по которым я убил бы его, совершенно отличаются от мотивов при убийстве обычных жертв, — добавляет он. — Это меняет весь замысел. И это явно отразилось бы в том, как было совершено преступление. — Уилл прав, — говорит Джек. — Вы говорите о Чесапикском Потрошителе, будто он какой-то мелкий преступник, которого вы задерживаете по выходным после неудачной бытовой драки. Этот парень… — он замолкает, затем мрачно добавляет: — Этот парень не похож ни на кого из всех, что мы видели за десятилетие работы в отделе поведенческих наук. Все, что вы о нем знаете, — это то, что прочитали в газетах, — на несколько секунд он снова замолкает, явно думая: «и теперь он вернулся — а я тот, кто должен его поймать». — У вас нет ничего конкретного, что связывало бы Уилла с этим убийством, — твердо добавляет он. — Ничего, кроме неприятного совпадения и его присутствия не в том месте не в то время. — Его видели рядом с местом преступления несколько свидетелей. — Конечно видели! — рявкает Джек. — Олдертона убили недалеко от отеля — того самого отеля, из которого Уилл сбежал. — Мы обнаружили множество волокон рядом с местом, где ФБР извлекло тело, — детектив делает паузу и бросает Джеку злобный взгляд, как бы намекая, что команда намеренно их проигнорировала. — На них были частицы ДНК мистера Грэма. — А почему вы ожидаете чего-то иного? Они с Олдертоном провели вместе несколько часов. Когда мы проведем собственные анализы, я уверен, что половина образцов с тела будет принадлежать Уиллу. Я и сам провел с ним немало времени — возможно, найдут следы и моей ДНК. — Не только на теле, агент Кроуфорд, а рядом с телом. Это больше соответствует тому, кто убегал с места убийства. И как вы объясните смерть шофера мистера Олдертона? — детектив делает паузу, затем саркастически улыбается. — Еще одно ваше «неприятное совпадение»? — Шофер не был жертвой Потрошителя. Причина смерти — сломанная шея. — Тело было изувечено. — Если Чесапикский Потрошитель калечит тело, вы это сразу поймете, — резко говорит Джек. — Повреждения были далеко не такими серьезными. Скорее всего, это был какой-то наркоман под метом. — Вроде как подтверждает то, что вы сказали, Уилл, — с явным торжеством добавляет младший детектив. — Шофер не был основной целью, поэтому, как вы там это назвали… МО был другим. — На самом деле все наоборот, — резко парирует Джек. — Уилл говорит о том, если бы он был Чесапикским Потрошителем; в этом случае у шофера, как у его анонимной жертвы, оказались бы более типичные для Потрошителя повреждения, а Эндрю, как личная месть, был бы аномалией. Как вы видите, все наоборот, — он замолкает, а затем снова мрачнеет. — Что касается настоящего Потрошителя, то одному богу известно; но с точки зрения поведенческого анализа характер ран на телах совершенно не соответствует тому, что это сделал Уилл. Кроме того, временные рамки не сходятся. Шофера нашли позже, но убили почти на полчаса раньше — чем, по-вашему, Уилл занимался все это время? Уилл, до сих пор молчавший, резко наклоняется через стол и смотрит старшему детективу прямо в глаза. Его движение настолько быстрое и внезапное, что вызывает легкое беспокойство, заставляя остальных замолчать и бросить на него нервные взгляды. — Знаете, ваша стратегия совершенно неверна, — тихо говорит Уилл. — Вам стоило просто обвинить меня в убийстве Эндрю. По крайней мере, это хоть как-то правдоподобно. Но вы пожадничали: вам захотелось славы за поимку Чесапикского Потрошителя. Поэтому вы будете подгонять факты под себя — и именно здесь ваше дело развалится. Пока оба детектива неловко ерзают на стульях, Уилл наконец откидывается на спинку, а Джек презрительно фыркает. — У них нет дела, — язвительно говорит он. — Нет ничего, кроме косвенных улик, что помещает тебя на место преступления, — поворачиваясь к детективам, он намеренно понижает голос, делая его угрожающим. — Каждую секунду, которую мы тратим в этой комнате, Чесапикский Потрошитель все еще на свободе. Вы вообще понимаете, что это значит? Уилл — наш лучший шанс поймать его, а вместо того, чтобы позволить ему делать свою работу, вы обвиняете его в преступлении, к которому он не имеет отношения. О скольких вообще случаях вы слышали, когда омеги убивали альф, да притом еще и так жестко? Не бывает такого. Будь у вас хоть капля здравого смысла, вы и ваш идиот-начальник отпустили бы его сейчас же со мной. — Ну уж нет, — твердо заявляет младший детектив. — Шеф Байерс никогда на это не согласится. — Честно говоря, агент Кроуфорд, — добавляет старший, — мне было бы очень интересно узнать, верите ли вы сами в то, что говорите. Вы реально считаете, что он не причастен? Или просто не хотите признать, что ваше профессиональное суждение было настолько ошибочным? Глаза Джека на мгновение вспыхивают, и детектив мерзко ухмыляется, почувствовав, что попал в цель, прежде чем чем протянуть руку и выключить диктофон. — Ну, думаю, на сегодня хватит, — говорит он, закидывая руки за голову и устало потягиваясь, прохрустывая суставами. — Уилл, положите руки на стол. Нам нужно снова надеть на вас наручники для сопровождения в транспортный фургон. — Какой еще фургон? — рычит Джек. — Куда, нахрен, вы его везете? — Шеф Байерс приказал перевести его в психиатрическую клинику. У нас нет условий для его содержания. Камеры забиты альфами — это спровоцирует бунт. — Ради всего святого! — взрывается Джек. Оба детектива игнорируют его и с каким-то мрачным удовольствием снова надевают наручники, прежде чем схватить Уилла и поднять на ноги. Хотя они делают это гораздо грубее, чем необходимо, Уилл терпит без явных признаков страха или протеста, сохраняя глубокое достоинство и в то же время странную отстраненность — словно разум и тело начинают отделяться друг от друга. Спутанные волосы и синяки под глазами делают его похожим на бледного, истерзанного и элегического святого с полотен Эль Греко, готовящегося принять мученическую смерть; и один взгляд на него наполняет Джека тем же чувством беспомощности, что и тогда, когда Уилла похитили в первый раз, а он ничем не смог помешать. — Мне жаль, Уилл, — говорит он сейчас: и потому, что это правда, и потому, что больше не знает, что сказать. Когда Уилл встречается с ним взглядом, маска наконец спадает, и на несколько секунд он выглядит молодым и беззащитным. — Ты можешь сообщить Ганнибалу, где я? — тихо спрашивает он. — Я пытался позвонить, но его телефон был выключен. — Обязательно, — обещает Джек. — Первым делом. — Спасибо, — так же тихо говорит Уилл. — Мы вытащим тебя отсюда, — добавляет Джек, хотя у него нет четкого плана, как это сделать. — Оглянуться не успеешь, как будешь на свободе… — но уже слишком поздно, его слова повисают в пустоте, пока Уилла уводят, и он исчезает в бесконечной темноте коридора.

* * *

             

Четверг, 15:00

Отсутствие естественного света и затхлый привкус воздуха заставляют Уилла предположить, что его камера находится в самых недрах здания: где-то в глухом, душном подземелье, где потолок покрыт конденсатом, пол усеян пятнами плесени, а стены насквозь пронизаны влагой, словно кирпичи плачут при виде стольких страданий. Кровать тоже выглядит сырой — все вокруг выглядит сырым — и какое-то время он не может заставить себя прикоснуться к ней, прислоняясь вместо этого к прутьям, пока ноги не начинают ныть. Затем он мечется по камере, как зверь в клетке, прежде чем наконец сдаться и лечь на матрац, после чего просто смотрит в потолок, пока спина не деревенеет, а глаза не тяжелеют, и время перестает течь в привычном измерении часов и минут, отмечаясь лишь звоном ключей, хлопаньем дверей и тенями, ползущими по каменной стене, указывая на медленное движение луны где-то снаружи, пока она не уступает место солнцу. Соседние камеры тоже помогают отмечать время, периодически оживая рыданиями и криками. Это происходит так часто, словно заключенные находят в этом какое-то утешение, хотя Уиллу так и не приходит в голову присоединиться к ним и тоже покричать; он предпочитает оставаться в своем задумчивом стоическом молчании. Иногда приходят санитары и оставляют у его кровати подносы с едой, и постепенно устанавливается ритуал: они раздраженно вздыхают, забирают нетронутую порцию и приносят новую, только чтобы через несколько часов повторить то же самое. Частота их появлений — и разнообразие все новых и новых лиц — наводит Уилла на мысль, что они приходят специально, чтобы взглянуть на печально известного Чесапикского Потрошителя, и трудно не задаться вопросом, каковы их реакции, когда они потом обсуждают это в комнате персонала: разочарованы ли они, что он не выглядит более диким, или заинтригованы по той же причине, или же он просто соответствует их ожиданиям, будучи внешне нормальным, а не явно чудовищным — что, несомненно, в равной степени относится и к настоящему Потрошителю, где бы он ни находился. Иногда в его сознании всплывает образ шокированного, разъяренного лица Эндрю, и всякий раз, когда это происходит, Уилл испытывает тот же прилив тихого удовлетворения, вспоминая момент, когда Эндрю осознал, что наконец проиграл. Образы обычно трансформируются в лицо Ганнибала, а иногда и в его собственное Темное Отражение; но все это не столько мысли, сколько переживания, где сам Уилл — всего лишь молчаливый зритель театра, разыгрывающегося в его голове. Большую часть времени, он, кажется, думает о том, чтобы не думать. Хотя Уилл не испытывает полного доверия к Джеку, он чувствует, что на Ганнибала все еще можно положиться, так что через некоторое время ему начинает казаться, что бессмысленное течение времени служит лишь ожиданию момента, когда Ганнибал наконец появится. К счастью, это происходит даже раньше, чем Уилл ожидал или надеялся, и постепенно он настолько сосредотачивается на этом, что в конце концов чувствует присутствие Ганнибала еще до того, как видит. Все начинается с открытия двери блока камер, затем мощного ощущения, что Ганнибал где-то рядом, за которым следует звук легких шагов — и еще до того, как он оказывается достаточно близко, чтобы Уилл почувствовал дорогой одеколон или услышал, как Ганнибал произносит его имя, он уже спрыгивает с кровати и бросается через камеру. Расстояние невелико, но нетерпение разлуки превращает его в мили, чему способствует скованность и боль в ногах от долгой неподвижности. Затем возникает краткое ощущение движения как во сне, когда тело отказывается подчиняться, но разум настолько сосредоточен и решителен, что никакая боль или спазм не могут помешать ему добраться туда, где ему нужно оказаться. Глаза Ганнибала горят обычным напряженным блеском, и, подойдя к камере, он просовывает обе руки между прутьями, чтобы притянуть Уилла к себе, прежде чем найти его губы и жадно целовать снова и снова; и в этот момент Уиллу это кажется не столько обычным объятием, сколько сдиранием последних слоев маскировок и тайн, прежде чем один человек сливается с другим. Его потребность прикоснуться к Ганнибалу поистине всепоглощающая, он проводит ладонью по его позвоночнику, а потом грубо притягивает к холодному металлу, пока они не прижимаются друг к другу, и ему кажется, будто он чувствует, как сердцебиение Ганнибала пульсирует в унисон с его собственным — яростное, пламенное и по-настоящему живое. Ганнибал вздыхает в ответ, снова прижимается губами к губам Уилла, проскальзывая между ними языком, словно Уилл необходим ему, чтобы дышать, а сам Уилл в эту секунду запускает пальцы в его волосы и тянет. Уилл осознает, что теперь дрожит изнутри, и, чувствуя, как Ганнибал тоже дрожит, издает тихий стон, теряясь в ощущении языка Ганнибала, касающегося его собственного, их общего дыхания, теплой кожи и сердец, бьющихся в одном хаотичном ритме. — Уилл, — шепчет Ганнибал, изящно произнося каждую букву, будто наслаждается их звучанием; будто это священное слово — слово из молитвы. Чуть отстранившись, он пристально смотрит Уиллу в глаза, не двигаясь и не моргая, и Уилл смотрит на него в ответ с еще большим напряжением, а затем, наконец, открывает рот в желании объяснить необъяснимое. — Тш-ш-ш, — отвечает Ганнибал, мягко и гипнотически. — Не сейчас. Просто дай мне еще несколько мгновений, возлюбленный, всего несколько, — снова наклоняясь, он проводит губами по линии челюсти Уилла. — Запрокинь голову. Уилл вздыхает, а потом подчиняется, и Ганнибал целует нежную впадинку у основания его горла, ведет губами по коже, иногда останавливаясь, чтобы провести зубами по шее, шепча восторженные слова на иностранном языке. Уилл снова вздыхает, закрывая глаза, а Ганнибал скользит руками по его плечам, затем вдоль талии и бедер, прежде чем, кажется, наконец взять себя в руки и отстраниться. — Я скучал по тебе, — шепчет Уилл, все еще не открывая глаз. — Я так сильно по тебе скучал. — Я знаю. Я тоже скучал. — Ты не знаешь, — говорит Уилл с отчаянной ноткой. — Не знаешь. Ганнибал не отвечает сразу, и вместо этого проводит по щеке Уилла, касается его нижней губы большим пальцем, затем мягко берет его за подбородок, чтобы рассмотреть синяки, усеивающие край его лица. — Это он сделал? — спрашивает Ганнибал, проводя пальцем по ним. — Да, — бесстрастно отвечает Уилл. — Как опрометчиво, — мурлычет Ганнибал. — Чем же ты ему ответил, mylimasis? — Услышав вопрос, Уилл слегка вздрагивает, но, прежде чем он успевает ответить, Ганнибал прикладывает пальцы к его губам. — Здесь повсюду записывающие устройства, — добавляет он тем же низким тоном. — Советую тщательно подбирать слова. Уилл слегка наклоняет голову, покусывая пальцы Ганнибала, словно собирается укусить по-настоящему, но быстро проводит по ним языком. — Зачем? — говорит он. — Полиция уже знает, что произошло. — Не-ет, — мягко отвечает Ганнибал. — Они не знают. На этот раз Уилл замолкает, бросает быстрый взгляд на Ганнибала и отводит глаза. — Я вырубил его, — наконец говорит он. — В отеле… я ударил его, а затем сбежал. Ганнибал несколько секунд смотрит на Уилла с едва заметной улыбкой. — Хороший мальчик, — только и говорит он. — Я знал, что ты сбежишь. Он недооценил тебя, правда? Как и все остальные. Он думал, что поймал ручного зверька, а все это время держал тигра за хвост… Маленькая дикая зверушка с клыками и когтями. Уилл снова ловит взгляд Ганнибала, а потом просовывает руки между прутьями, чтобы вплести пальцы в его волосы. Затем он снова вздыхает и зажмуривается, на мгновение словно забывая, где находится, выглядя поразительно гибким и ловким в том изящно-чувственном изгибе, с которым прижимается к металлической решетке. — Прекрасное отсутствие беспокойства, любовь моя, — одобрительно добавляет Ганнибал. Не отводя глаз от лица Уилла, он возобновляет восторженно ласкать его, поглаживая вдоль бедер, и когда снова говорит, в его голосе отчетливо звенит сила, которой не было прежде. — Я поздравляю тебя. Большинство людей на твоем месте были бы безутешны, но ты пожимаешь плечами, отбрасываешь страх и движешься дальше. Это хорошо, Уилл: никогда не позволяй эмоциям управлять тобой. Наслаждайся ими, используй их или вызывай, но не позволяй им контролировать тебя. — Прямо как ты? — говорит Уилл, чуть сильнее дергая Ганнибала за волосы. — Прямо как я, — отвечает Ганнибал с еще одной медленной улыбкой. — Итак, теперь он мертв, и твоя битва стала последним разом, когда ты видел его живым. Скажи мне, будь добр, мне любопытно — он преследует тебя? — Нет. Ганнибал снова улыбается, склоняет голову в странно змеином жесте, чтобы коснуться губами края уха Уилла. — Нет, — мягко говорит он. — Полагаю, что нет. Настоящие призраки — живые, а не мертвые. Мы преследуем сами себя — никогда не забывай этого, Уилл. Блуждаем среди обломков наших жизней, поглощенные всеми тяготами и сожалениями, которые так и не нашли в себе сил отбросить. Уилл вздыхает чуть громче от ощущения теплой щеки, прижатой к его собственной, от острой скулы. Он начинает ласково осыпать горло Ганнибала поцелуями, едва ощутимыми, как шепот, затем обвивает руками его шею и крепко обнимает. Ганнибал одной рукой гладит его по спине, другой придерживая его голову, и несколько мгновений царит тишина, прежде чем Уилл добавляет тихим, но смелым голосом: — Я не знаю, что со мной будет. Не знаю, как выбраться из этого. — Ты знаешь, — так же тихо отвечает Ганнибал. Не объясняя дальше, он начинает гладить Уилла по волосам. — Почему ты не связался со мной раньше? — Я пытался, — говорит Уилл. — Я хотел. Я… Затем он замолкает, не в силах должным образом выразить сложную смесь стыда, гордости и независимости… не говоря уже об иронии того, что единственный человек, который мог бы за него поручиться, — это тот же самый человек, который знает, что он вполне способен убить. Ганнибал на миг легко сжимает пальцы в его волосах в безмолвном единении, и Уилл прижимается головой к его плечу, испытывая облегчение от того, что ему не нужно пытаться ничего объяснять. — И вот мы обсуждаем Эндрю, — добавляет Ганнибал, словно читая его мысли. — Мы даже не упомянули Потрошителя. Уилл снова вздыхает, на этот раз громче, чем прежде, и перемещает голову на другое плечо Ганнибала. — Джек верит мне. По крайней мере… кажется, что верит. Он выглядел так. — Ты думаешь, все остальные тоже поверят тебе? — А ты? — Да, — плавно отвечает Ганнибал. — Я знаю, что ты не Чесапикский Потрошитель. — Я не уверен, что именно Потрошитель убил Эндрю. Я не видел снимков. — Нет, — соглашается Ганнибал. — Хотя это определенно был кто-то со схожим стилем, — он на несколько секунд улыбается про себя, затем крепче обнимает Уилла за спину. — Подражатель, возможно? Как в случае со Скульптором. Уилл ненадолго отстраняется, будто хочет что-то сказать, но вместо этого лишь пожимает плечами и снова прячет лицо в перекате плеча Ганнибала, не делая дальнейших попыток объясниться. А это значит, что он наклоняет голову вниз, и, бросив взгляд на пол, замечает красную линию, нарисованную примерно в футе от решетки. Указывая на нее, он не может сдержать горьковатого смешка и добавляет: — Разве ты не должен оставаться за ней? — Наверное, — говорит Ганнибал, даже не пытаясь пошевелиться. — Хотел бы я оказаться там, — отвечает Уилл тем же ироничным тоном. — Или хотя бы тебя здесь. — Ты скоро выйдешь отсюда, — тихо говорит Ганнибал. — Я обещаю тебе, и ты должен мне доверять, — снова подняв руку, он кладет ее на подбородок Уилла, поглаживая его щеку большим пальцем, пока они смотрят друг другу в глаза и дышат одним воздухом между ними. — А потом, когда ты окажешься на свободе, я уложу тебя где-нибудь в прекрасном месте и займусь с тобой любовью, после чего мы обсудим последние события во всех подробностях и с полной ясностью. Как в старые времена, Уилл, — добавляет Ганнибал с очередной загадочной кошачьей улыбкой. — Ты и я, сидя в комнате, обсуждая детали преступления и делясь откровениями. Это будет очень познавательно, гарантирую. Уилл не отвечает сразу, и Ганнибал притягивает его чуть ближе, словно ни с того ни с сего, добавляет: — Ты знаешь, что делает меня таким хорошим терапевтом, Уилл? Уилл слегка отстраняется, явно удивленный резкой сменой тона, и у Ганнибала на губах снова начинает играть едва заметная улыбка. — То, что я умею распознавать желания человека, — продолжает он, растягивая каждое слово с медленной точностью. — А затем — помогать ему следовать этим желаниям. Человек может быть по-настоящему счастлив лишь тогда, когда подчиняется своим естественным инстинктам, Уилл, ведь постоянное отречение от своей истинной сути — один из страшнейших актов насилия, какое только можно над собой совершить. Мы обязаны друг перед другом только одним — самореализацией: принять свою настоящую сущность и отвергнуть ложный образ, на котором настаивает общество, — сделав небольшую паузу, он скользит взглядом по лицу Уилла, любящим и томным, словно запечатлевая в памяти каждую черту. — Это и есть терапия, возлюбленный, даже если процесс поначалу болезнен и страшен. Даже если он мучает тебя — даже если кажется, что он вот-вот доведет тебя до предела. Уилл смотрит в ответ, холодный и непоколебимый, не давая ни малейшего намека на то, о чем он думает, а Ганнибал смотрит на него с той же напряженностью и все той же непостижимой улыбкой. — Хочешь знать, почему? — добавляет он, проводя пальцем по лбу Уилла. — Потому что тогда тебя больше не будет преследовать прошлое. Ты заставишь себя преодолеть то, что считал невозможным вынести, и выйдешь по ту сторону полностью и всецело живым; и тот живой призрак, о котором я говорил прежде, больше не будет иметь к тебе отношения. Ты однажды объяснил мне это как свое Темное Отражение. Помнишь, как разбил все зеркала в доме? Однажды ты найдешь в нем утешение, но для этого тебе нужно научиться смотреть ему в глаза. Ведь это черта всех лучших повествований — подлинное Путешествие Героя. Погружение в Подземный Мир, чтобы встретить свое самое темное, самое великое испытание… а затем восстать, залитый кровью и торжествующий. Уилл по-прежнему молчит, и в наступившей тишине Ганнибал чувствует, как участилось его дыхание, по легкой дрожи грудной клетки. — А пока, — продолжает он, прижимаясь щекой к щеке Уилла и начиная гладить его по затылку, — ты должен использовать это испытание как возможность. Ты уже используешь — даже быстрее, чем я ожидал. Видишь, какой ты сильный и решительный? Все именно так, как я всегда тебе говорил, Уилл: тебе нужно было перестать мыслить как жертва и начать думать как хищник. Ведь именно это поможет тебе поймать Скульптора, — с легкой улыбкой он наклоняется, пока его губы почти не касаются уха Уилла. — И кто знает, что еще? Когда он заканчивает говорить, тишину нарушает мрачное «шкр-р-р-р» в конце коридора — сигнализирующее о том, что охранник отпирает дверь. Услышав это, Уилл мгновенно напрягается и крепче сжимает Ганнибала. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — тихо говорит он. — Возлюбленный, — шепчет Ганнибал. — Я тоже не хочу уходить. Но ты знаешь, что я все равно буду с тобой, — ненадолго замолчав, он охватывает ладонью затылок Уилла. — Прямо у тебя в голове. — Сэр! — кричит охранник, ускоряя шаг. — Сэр! Отойдите! Вам нельзя так близко подходить к решетке. — Я вернусь, как только смогу, — так же тихо добавляет Ганнибал. — И помни, что я тебе сказал. — Сэр! — орет охранник, в голосе которого теперь слышны и страх, и злость. — Вам нужно немедленно уйти, сэр. Наконец добежав до камеры, он резко останавливается и хватает Ганнибала за руку. Ганнибал остается совершенно неподвижен, даже не дрогнув, затем медленно поворачивается и смотрит на охранника с такой неприкрытой угрозой, что ему становится не по себе, и он неловко отводит руку. — Еще мгновение, пожалуйста, — ледяным тоном добавляет Ганнибал. — Если бы вы проверили список посетителей, то узнали бы, что у меня есть разрешение, — повернувшись к Уиллу, он слегка смягчает выражение лица. — Скоро, — только и говорит он. — Как только смогу. — Жди меня, — слышит Уилл свой голос. — Конечно, — отвечает Ганнибал. — Сколько раз я говорил тебе, что готов ждать; что все достойное стоит ожидания? — наклонившись, он прижимается губами ко лбу Уилла, затем приглаживает его волосы и поправляет воротник. — Вот так, — тихо добавляет он, чтобы охранник не услышал. — Ты выглядишь вполне презентабельно: готов снова слиться с толпой. Давайте же, агент Грэм, приготовьтесь встать на сторону закона и порядка и убедите всех в своей праведности. Ты преуспеешь, потому что никто никогда не догадается о правде… Никто, кроме меня. Уилл смотрит на него широко раскрытыми глазами, слегка приоткрыв губы, и Ганнибал издает низкий гортанный звук, похожий на рычание. — Любовь моя, — говорит он. — Как ты прекрасен — вся эта темная жажда, — он проводит пальцами по запястьям Уилла, скользит по бедрам и талии, а потом внезапно притягивает его к себе и льнет лицом к его шее. — Я чувствую ее на тебе, — говорит Ганнибал. А затем он разворачивается и уходит.

* * *

             

Четверг, 20:00

Оставшись один, Уилл снова застывает в молчаливом созерцании коридора, прежде чем вернуться на кровать и лечь совершенно неподвижно, мысленно перебирая возможные варианты своего положения. Но как бы терпеливо и изобретательно он ни складывал пазл, результат неизменно оказывается безнадежным, и впервые с момента прибытия его охватывает желание предаться такому же отчаянному воплю, как обитатели соседних камер. На самом деле, чувство заточения и загнанности стало еще невыносимее после ухода Ганнибала, и, пытаясь справиться с ним, Уилл закрывает глаза и делает несколько медленных, успокаивающих вдохов, пытаясь сосредоточиться на любых доступных отвлечениях: обрывках стихов, текстах песен, даже случайных телефонных или автомобильных номерах — на всем нейтральном и банальном, что может помочь подавить нарастающую панику. Все так не закончится, — обещает себе Уилл. — Ты не позволишь. Потому что должен же быть выход, правда? И так же, как прежде, когда он лежал в машине Эндрю — всего несколько часов назад, но кажущихся теперь годами — Уилл снова отказывается поддаваться страху или отчаянию и начинает собирать внутренние ресурсы, как генерал, ведущий войска в бой. Это сражение зовется Свободой, но задача столь грандиозна и сложна, что он решает начать с малого. Смутно вспоминает, как читал интервью с одной спортсменкой, где она описывала, как преодолевала болевой порог организма. Она все повторяла о важности микроцелей: если сосредоточиться на долгой игре — задача становится непосильной, но если сконцентрироваться на меньшей, достижимой цели, сумма частей окажется больше целого. Искусственный дедлайн запускает лимбическую систему — а значит, пробуждает первобытную, животную силу — поэтому Уилл заставляет себя забыть о пугающем масштабе борьбы за побег из камеры и сосредотачивается на Первом Шаге: снова связаться с Ганнибалом, а затем найти хорошего адвоката. Время снова теряет всякий смысл, хотя внезапно погасший свет и тишина в соседних камерах наводят на мысль, что, должно быть, наконец-то наступила ночь. Тишина настолько нерушимая, что становится зловещей — словно его соседей накачали снотворными — и со временем сама по себе превращается в некоторого рода отвлечение, потому что жутко неестественна. Повернувшись на подушке, Уилл едва видит уголок оконного проема и морозный осколок луны, подтверждающий, что время еще позднее, чем он думал. Глухая ночь, — с тоской думает Уилл. Но даже тогда он не испытывает особой тревоги — и лишь когда выгибает спину на матраце и вздыхает, в ответ из глубины коридора раздается тихий шорох, который сразу кажется ему странным. Звук очень приглушенный, будто шелест опавших листьев или крошечные шаги, и если не сосредоточиться, заметить его почти невозможно. Но вот он повторяется снова и снова, а потом еще, шорох за шорохом — и тут Уилл наконец осознает, что за ним наблюдают. Все начинается очень незаметно. Настолько незаметно, что нет никаких явных доказательств, кроме смутного, покалывающего первобытного инстинкта, от которого по коже Уилла ползут мурашки от неопровержимой уверенности, что на него кто-то смотрит. Затем ощущение становится немного яснее, когда он постепенно осознает медленный выдох, доносящийся откуда-то из-за решетки. Повернув голову на матраце, Уилл всматривается в темноту, поначалу не различая ничего за пределами сгустившихся теней, пока его зоркое зрение не подмечает нечто блестящее в нескольких футах от себя; сначала он думает, что это стекло, отражающее лунный свет, но затем с тошнотворным приливом тревоги понимает, что это пара глаз. Пока Уилл наблюдает, глаза начинают подниматься, словно их владелец встает, затем медленно — очень медленно — двигаются в его сторону, пока не попадают в луч лунного света, превращаясь в лицо и фигуру мужчины в форме санитара. Он довольно молод — моложе самого Уилла, но с изнуренным отпечатком беспощадности и хитрости, которые почему-то делают его гораздо старше. У него худощавое лицо, с правильными чертами и характерным наклоном лба и скул, и, когда Уилл вглядывается в него, память резко подсказывает, что он уже видел это лицо прежде и не раз имел причины сомневаться. Этого не может быть, — оцепенело думает он, — это просто невозможно. Но беглый взгляд на бейджик с именем на форме мужчины подтверждает, что все-таки возможно, и что его первоначальное подозрение полностью и ужасающе верно. И именно тогда Уилл наконец вынужден признать шокирующую правду своего положения: если подозрения Джека верны, то есть вероятность, что прямо здесь, в глубине земли, без союзников поблизости, он окажется лицом к лицу со Скульптором. Мэттью Браун смотрит на него с любопытным выражением, пока его голова поворачивается из стороны в сторону до жуткого механически. Не отводя глаз, он медленно достает из кармана связку ключей и крадется ближе к двери камеры Уилла. В кромешной тьме его темные туфли невозможно разглядеть, а белая форма в сочетании с невидимыми ногами создает впечатление, будто он скользит — как один из живых призраков Ганнибала. — А вот и вы, мистер Грэм, — тихо произносит он, начиная отпирать замок. — Вы даже не представляете, как долго я ждал встречи с вами.