Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Среда, 23:00

В лаборатории царит атмосфера застывшего времени, анабиоза — зловещая смесь шока и неуверенности, где все слишком стараются казаться спокойными, отчего выглядят лишь более перепуганными. На самом деле ощущение ужаса настолько осязаемо, что воздух будто трещит от силы его напряжения, заставляя людей двигаться резкими механическими движениями, словно марионетки с оборванными нитями, а их голоса звучать тревожным шепотом, будто они боятся, что их может подслушать не тот человек. Будто они думают, что Потрошитель слушает, — мрачно отмечает про себя Джек, потому что, конечно же, именно в этом настоящая причина этих резких движений и застывших лиц. Прошло так много времени с последнего убийства Потрошителя, что он забыл, насколько глубокий ужас и отвращение они вызывают даже у самых закаленных следователей, но сейчас доказательства настолько очевидны, что их можно было бы промаркировать и упаковать вместе с вещественными доказательствами для судебной экспертизы. «Экспонат А: Сила страха». Оглядывая лабораторию сейчас, Джек думает, что она напоминает реанимацию после крупного происшествия, но позже, проснувшись посреди ночи и вспоминая эту сцену, он решит, что она была больше похожа на Командный центр из черно-белого фильма пятидесятых: паника, тщательно скрываемая под напускным контролем, где достаточно малейшего рывка, чтобы все нити распустились. В подобной ситуации Джек, вероятно, тоже имел бы право потерять самообладание, но он знает, что его команда зависит от его способности не поддаваться тем же эмоциям, что и все остальные, поэтому он отбрасывает свое беспокойство и решительно подходит к Беверли, все это время неприятно осознавая, насколько громко звучат его шаги в этой и без того тихой комнате. Тишина лишь усиливает общее ощущение угрозы, потому что даже после самых жестоких убийств Скульптора лаборатория все равно была бы более оживленной, чем сейчас. Это молчание кажется натянутым, неестественным, нависая над Джеком мрачным предчувствием, какое обычно бывает на похоронах. Беверли тут же поднимает голову на звук его слишком громких шагов, и Джек, поймав ее взгляд, спрашивает сухим, бесстрастным голосом: — Вы уверены, что это он? Беверли выглядит так же напряженно, как и все остальные, и, когда она говорит, в ее голосе безошибочно угадывается нотка усталого смирения: — Настолько, насколько это возможно. На другом конце лаборатории Зеллер спешно роняет колбу, которая разбивается о пол с жалким дребезжащим звуком; хотя шум не особо громкий, все вздрагивают и оборачиваются, будто этот жалкий звон — предвестник новой катастрофы. Джек тоже поворачивает голову, но ловит себя на этом и быстро принимает более нейтральное выражение лица, прежде чем снова решительно поворачивается к Беверли. — Насколько это возможно? — переспрашивает он. Беверли убрала волосы с лица, заколов, и теперь она подносит руки к вискам, чтобы потереть их, потому что тугой хвост явно причиняет ей боль. — Следов почти нет, но я и не надеюсь, что мы сможем их полностью исключить. В каком-то смысле это само по себе знак; именно поэтому я всегда ненавидела сцены убийств Потрошителя, — она замолкает, затем слегка морщится, очевидно осознавая, что есть куда более веские причины их ненавидеть. — Он никогда ничего не оставляет после себя. Джек обдумывает ее слова, затем на несколько секунд застывает, глядя вдаль, мысленно взвешивая возможные варианты и вспоминая теорию Уилла об убийствах Скульптора. — Есть шанс, что это работа подражателя? Беверли тоже замолкает, и ее лицо принимает то же задумчивое выражение, что и у Джека. — Ты имеешь в виду, что кто-то копирует Потрошителя? — наконец говорит она. — Допустим, это возможно. Но если это так, то он охрененно хорош в имитации. Слишком хорош — я даже не могу заметить подражания. — Хм-м. — Для такого вывода тебе понадобился бы Уилл. Джек резко кивает, а потом осознает, что сам начал перенимать этот напускной вид спокойствия, как и все вокруг, и ему приходится приложить сознательное усилие, чтобы заставить себя расслабиться — смягчить тон и расправить плечи, сбросив с них тревожную сутулость. — Я хочу полный отчет на своем столе как можно скорее, — говорит он. — И пусть кто-нибудь свяжется с пиар-отделом. Пресса сейчас… — Беверли снова ловит его взгляд, и Джек громко вздыхает, временно оставляя попытки сохранять стоицизм. — Пресса сойдет с ума. — Не могу их винить, — сухо отвечает Беверли. — Скульптор и Потрошитель? Это худший сценарий из возможных. Лицо Джека начинает подергиваться, будто вода перед закипанием. На самом деле ему хочется резко ответить Беверли, что это замечание на редкость бесполезно, но он сдерживается и вместо этого резко разворачивается на каблуках, чтобы выместить раздражение на стажере, который крутится рядом, как назойливая муха, пытаясь привлечь его внимание. К этому моменту выражение его лица выдает кипящее раздражение, и стажер, взглянув на него, буквально съеживается. — У меня есть сообщения для вас, сэр, — тихо говорит он, пока брови Джека ползут на лоб, словно две свирепые мохнатые гусеницы. — Там из «Tattle Crime» спрашивают, не хотите ли вы сделать заявление. Джек резко вдыхает и сердито выдыхает, а Беверли едва заметно закатывает глаза. — Сэр? — подталкивает стажер, когда ответа, кажется, не предвидится. — Ох, не знаю, сынок, как ты думаешь? — говорит Джек с явным сарказмом. — Какое заявление было бы наиболее уместным? Например, о том, как лучший профайлер, который у нас когда-либо был, позволил законно похитить себя в ту же самую ночь, когда Чесапикский Потрошитель решил вернуться? Стажер громко сглатывает, а затем бросает беспомощный взгляд на Беверли, будто надеясь, что она вмешается. — Ты сказал, у тебя больше одного сообщения? — доброжелательно спрашивает Беверли. — Да, мэм… то есть, сэр. Доктор Лектер здесь, чтобы поговорить с вами, сэр. Он в вашем кабинете. Джек издает протяжный фыркающий звук, словно разъяренный бык, потом угрожающе хмурится на стажера, пока тот не начинает выглядеть так, будто вот-вот расплачется. — Можешь спокойно идти, Джек, — бодро говорит Беверли, собирая бумаги на столе. — Сейчас здесь мало что можно сделать. Я пришлю отчет в твой кабинет, как только он будет готов. Джек мычит в ответ, затем несколько секунд раздумывает, не остаться ли ему, все-таки, но приходит к выводу, что, по крайней мере, Ганнибал может обеспечить столь необходимую дозу подлинного спокойствия в противовес неестественной, панической атмосфере, наполняющей лабораторию. Стажер, ожидая новой взбучки, снова сглатывает и начинает пятиться к Беверли, словно ребенок, прячущийся за матерью; при виде этого Джек тут же чувствует внезапную вину за свою вспышку гнева и решает, что, вероятно, ему стоит уйти, пока у него не появится возможность осмыслить это катастрофическое развитие событий и вести себя немного спокойнее. Он глубоко вдыхает, чтобы взять раздражение под контроль, затем дружелюбно кивает стажеру и хлопает Беверли по плечу в знак признательности за усердную работу, прежде чем отправиться обратно в свой кабинет; его шаги снова звучат слишком громко, эхом разносясь по пустым коридорам. Кто-то оставил окно открытым, и краем глаза Джек замечает безумное мельтешение мотыльков, бьющихся о светильники, сопровождаемое периодическими глухими ударами их маленьких тел о металл. Они кажутся символом беспомощного отчаяния, и Джек снова громко вздыхает, стараясь не чувствовать беспокойства от того, как тени петляют и кружатся по полу — вздымаясь и пульсируя в свете мерцающих ламп, почти как будто в них прячутся чьи-то фигуры. Хотя дверь в его кабинет открыта, Ганнибала нигде не видно, и Джек уже начинает думать, не устал ли он ждать и не ушел ли часом, когда с внезапным удивлением замечает, что Ганнибал все это время молча сидел в кресле, совершенно бесшумно. На самом деле он настолько неподвижен, что это кажется Джеку слегка жутким — словно живое чучело или какой-то зловещий музейный экспонат, который может внезапно ожить. — Здравствуйте, Джек, — говорит Ганнибал, не поворачиваясь. Джек осознает, что его беспокойство мгновенно усиливается, хотя он и не до конца понимает почему, но делает все возможное, чтобы не обращать на это внимания, и вместо этого отодвигает собственное кресло. — Не ночь, а Ад, — констатирует он буднично. Он не включил верхний свет, поэтому единственным источником освещения служит небольшая настольная лампа, превращающая всю комнату в мрачное смешение теней и полуразличимых силуэтов. Лицо Ганнибала почти полностью скрыто во тьме, и, когда он наконец наклоняется вперед, его глаза сверкают в бликах лампы, словно Хэллоуинские фонари — будто внутри самого его черепа горят свечи. — Любопытный выбор эпитета, — тихо произносит он. — Что? Наступает короткая пауза, пока Ганнибал медленно скользит посверкивающим взглядом по лицу Джека. — Ад. Джек неловко ерзает в кресле, и Ганнибал позволяет тишине затянуться, прежде чем наклониться еще чуть вперед. — У вас есть кто-то конкретный на примете? — спрашивает он тем же мягким тоном. — Кому выпала эта особенно адская ночь? Жертве, следователям или, возможно, самому убийце? Хотя разница невелика. Мы, как говорится, каждый свой собственный Дьявол — и превращаем этот мир в наш Ад. Джек снова меняет позу и откашливается. — Вы в порядке? — неуверенно спрашивает он. — Вы кажетесь… — Ганнибал приподнимает бровь, и Джек снова откашливается: — Кажетесь немного… — Немного что, Джек? — с дотошной вежливостью спрашивает Ганнибал, которая каким-то образом оказывается куда более тревожащей, чем открытая агрессия. — Каким я кажусь? Джек, который к этому моменту уже неохотно признается себе, в чем именно дело, вздыхает и в последний раз неловко ерзает, прежде чем заставить себя посмотреть Ганнибалу прямо в глаза. — Злым. — Злым, — растягивая каждый слог, медленно повторяет Ганнибал. — Да. Пожалуй, можно сказать и так. — Из-за того, что случилось с Уиллом? Ганнибал наклоняется еще ближе, пока его лицо не оказывается полностью в свете и всего в нескольких дюймах от лица Джека. — Именно так, — тихо говорит он. — Я чрезвычайно зол из-за того, что произошло с Уиллом. Джеку невольно приходит в голову — хоть и довольно смутно — что Ганнибал почти никогда не моргает, и насколько это пугающе в своей неестественности. Он как змея или какая-нибудь другая рептилия: хладнокровная, непоколебимая и всегда готовая к нападению. — Я понимаю, — мрачно говорит он. — Я и сам не в восторге. — Нет? — тем же мягким гипнотизирующим тоном спрашивает Ганнибал. — И все же вы позволили этому случиться. — Все не так, — протестует Джек. — Я попытался сделать все, что мог. Но у этого типа был договор о праве собственности — что я должен был сделать? Вы не хуже меня знаете, что такие документы неоспоримы; он мог бы меня арестовать, если бы я попытался вмешаться. Кроме того, — добавляет он довольно упрямо, — у Уилла были все симптомы фуги. Такое часто случается, когда их разлучают с их альфами; не дать ему уехать могло быть опасно для его здоровья. Ганнибал издает легкий презрительный звук, затем протягивает руку, чтобы взять нож для бумаг на столе Джека — антикварный, длинный, острый и по форме похожий на кинжал, — и начинает лениво вертеть его в руке. — И у вас были какие-то доказательства этого? — говорит он, не поднимая глаз. — Или вы просто поверили тому, что сказал альфа? — Я мог сказать это просто по его состоянию, — резко отвечает Джек, чье чувство вины начинает заставлять его защищаться. — Он вообще не мог говорить. Еще и побледнел так — понятно же было, что у него какой-то приступ. Ганнибал продолжает смотреть на лезвие, кажется, довольно зачарованно наблюдая, как оно сверкает и переливается в тусклом свете комнаты. — И вам не пришло в голову? — тихо спрашивает он. — Что ему могли дать седативное? Джек, которому это не пришло в голову, тут же ощетинивается еще больше. — Он не выглядел так, будто был под препаратами, так что нет — мне такое в голову не пришло. Он координировал движения. Мог ходить и явно понимал слова — сколько омег смогли бы делать это, будь они под наркотой? — Уилл, — резко говорит Ганнибал. — Уилл смог бы. — Он не выглядел так, будто его чем-то накачали, — с оттенком упрямства повторяет Джек. — Главным признаком того, что что-то не так, было его молчание, а это классический симптом синдрома омега-стресса, — он на мгновение представляет себе ту сцену и снова громко вздыхает, когда упрямство растворяется в разочаровании. — Но даже если ему что-то дали, это не меняет факта, что у его альфы был контракт о владении. Конечно, я не был рад, что он просто забрал Уилла, но что я мог сделать? Что бы сделали вы? Ганнибал так резко вскидывает голову, что Джек тут же жалеет, что он не продолжил смотреть на нож — просто потому, что встретиться с этим пылающим взглядом оказывается невыносимо тревожно. — Я могу сказать вам, чего бы я точно не сделал, — отвечает Ганнибал тоном, звучащим откровенно угрожающе, каким бы мягким и контролируемым он ни был. — Я бы точно не стоял в стороне и не позволил похитить Уилла. — Его не похищали, — раздраженно говорит Джек. — В этом вся проблема: его альфа имел полное право забрать его. Они же связаны узами, бога ради. Не отводя глаз от лица Джека, Ганнибал резко вонзает кончик лезвия в держатель быстрым режущим движением, от которого Джек аж подпрыгивает. — Они не связаны узами, — произносит он. На этот раз в его голосе сквозит настолько явная угроза, что Джек громко сглатывает и проводит языком по губам. — Уилл вам это сказал? — наконец выдавливает он, снова проклиная себя за то, что не догадался проверить шею Уилла. Ганнибал продолжает смотреть, не отвечая, и Джек добавляет еще более защищающимся тоном: — Уилл никогда мне ничего не говорит. У меня не было возможности проверить, что они не связаны. Не отводя взгляда от лица Джека, Ганнибал снова берет нож — в его длинных пальцах лезвие движется со странной грацией, изгибаясь и сверкая так ловко, что кажется, будто оно танцует. — Разве не в этом суть вашей работы — подвергать сомнению все? — тихо говорит он. — Вы должны были Уиллу хотя бы это. Он работал на износ ради вас и всего этого учреждения, а в ответ вы позволили забрать его силой прямо у вас на глазах — и лучшим оправданием вашего бездействия стало то, что он омега. Закончив говорить, он оставляет нож в полной неподвижности, опускает голову, несколько секунд смотрит на лезвие, а затем резко выпрямляется и снова смеряет Джека взглядом — настолько пристальным, что у Джека пересыхает во рту. На лице Ганнибала, наконец, появляется слабая улыбка, и Джек открывает рот, но потом снова закрывает, резко вздрагивая, когда телефонный звонок разрывает тишину громким пронзительным звуком. — Ответьте же на звонок, Джек, — говорит Ганнибал тем же нежно-угрожающим тоном; Джек несколько раз моргает, затем с усилием берет себя в руки и нащупывает телефон. Ганнибал продолжает пристально смотреть на него все это время, и Джек отрывисто рявкает собеседнику на другом конце провода, осоловело глядя в ответ и втайне удивляясь, как вообще можно быть настолько пугающим, ни разу не повысив голос и даже не сдвинувшись с кресла. — Это была команда криминалистов, — говорит он, вешая трубку. — Только этого сейчас не хватало — еще одно убийство. — Ганнибал не отвечает, и Джек снова неловко ерзает. — Жертва — альфа-мужчина, судя по всему, шофер. На нем была униформа, а в кармане — ключи от Мерседеса. — Ганнибал продолжает молча смотреть, и Джек слегка морщится, осознавая, как дискомфорт и неловкость заставляют его лепетать, но почти не в силах остановиться. — Он вышел на перекур, и кто-то свернул ему шею. Есть также признаки увечий — точнее скажут в лаборатории, хотя травмы, похоже, не настолько серьезные или обширные, чтобы это был Потрошитель. Или Скульптор, если уж на то пошло. — Тогда, вероятно, это не дело ФБР? — спрашивает Ганнибал, и теперь в его голосе звучит легкая насмешка. — Обычно нет, но убийство произошло рядом с местом, где нашли жертву Потрошителя. Нам нужно проверить, связаны ли они как-то. Кроме того, любые посмертные увечья — это тревожный звонок. — Что вы думаете, Джек? — мурлычет Ганнибал. — Считаете, они связаны? — Не знаю, — запинается Джек. — Слишком рано говорить. — Полагаю, действительно рано, — невозмутимо отвечает Ганнибал. Он еще раз окидывает взглядом лицо Джека, а потом резко поднимается на ноги — и вид его, возвышающегося над столом, окутанного тенями, настолько зловещий, что Джек снова вжимается в кресло. Вообще-то, большая часть его роста приходится на ноги, истерично отмечает про себя Джек, потому что когда он сидит, то не кажется особенно высоким, зато когда стоит — обладает поразительной способностью внушать страх одной лишь позой. — Вам в самом деле нужна помощь Уилла, правда? — добавляет Ганнибал с отчетливой ноткой презрения. — Ладно, я понял, — резко говорит Джек, намеренно вкладывая в голос твердость, чтобы скрыть свое смятение. — Вы высказали свою позицию. — Согласен, — произносит Ганнибал, и его голос по-прежнему звучит пугающе спокойно. — Позиция высказана… по крайней мере, на данный момент, — он делает паузу, затем слегка искривляет губы, словно из жалости. — Прошу прощения, если моя манера показалась вам несколько резкой. Просто эти последние события выбили меня из колеи. — Я понимаю, — говорит Джек, внезапно охваченный новой волной вины за то, что не сделал большего. — Мы все так себя чувствуем. — И я хочу, чтобы вы немедленно сообщили мне, если получите какие-то новости от Уилла. — Конечно, я свяжусь с вами. И вы тоже мне позвоните, если что. — Ганнибал изучающе смотрит на лицо Джека, и тот поспешно добавляет: — Пожалуйста. Ганнибал чуть наклоняет голову в знак согласия, потом делает шаг назад, и тени снова поглощают его. — Я ожидаю, что это произойдет скорее раньше, чем позже, — добавляет он, и в темноте комнаты не сразу понятно, откуда доносится его голос. — Уилл невероятно вынослив. Сейчас мы скучаем по нему, но я не думаю, что он останется потерянным надолго. — Надеюсь, вы правы, — говорит Джек с явным чувством. — И тогда он сможет изучить для вас дело, — отвечает Ганнибал. — Шофер на перекуре и жертва Потрошителя; странная пара, стоит признать, но если между ними есть связь, то именно он ее найдет. Джек вздыхает и устало проводит рукой по лицу. — Вы действительно думаете, что он скоро вернется? — Лучше бы ему вернуться, — легко произносит Ганнибал. — Ради всех нас. Более параноидальная часть мозга Джека невольно содрогается от намека на угрозу в этих словах, хотя рациональная сторона почти сразу отметает это, списывая на гнев Ганнибала в принципе, а не на буквальное предупреждение. — Я сделал все, что мог, — устало говорит он. — Никто не хочет его возвращения больше, чем я. При последних словах на лице Ганнибала мелькает тень печали, но он снова ничего не отвечает. — Что ж, мне лучше вернуться к работе, — мрачно добавляет Джек, подтягивая к себе новую стопку отчетов. — Дело само себя не раскроет. — Вы слишком много работаете, Джек, — раздается голос Ганнибала из глубины теней. — Вам стоит отдохнуть. — Вы имеете в виду, как тот парень? — пытается шутить Джек, напуская на себя легкомысленный вид в последней попытке разрядить обстановку. — Отдых, кажется, довольно опасное занятие в этих краях. Для того шофера перерыв обернулся сломанной шеей. Ганнибал тихо хмыкает в ответ, после чего в комнате снова воцаряется тишина; и Джек уже начинает нервничать, потому что не может понять, куда он исчез, как вдруг раздается щелчок открывающейся двери, и Ганнибал превращается в силуэт на фоне света из коридора. — Вам стоит зайти на ужин, — добавляет Ганнибал тоном, звучащим чуть дружелюбнее прежнего. — В честь праздника — когда Уилла найдут. — О да, — искренне говорит Джек. — Было бы замечательно. — Что-нибудь с южным колоритом, пожалуй, — отвечает Ганнибал, — учитывая, что Уилл оттуда родом. Каджунская кухня открывает массу возможностей, и я недавно нашел идеальное мясо для нескольких блюд, — он делает едва заметную паузу, и пока Джек довольно улыбается этой мысли, Ганнибал тоже улыбается, следом добавляя: — Уже прокопченное и с дымком.

* * *

             

Среда, 23:30

После ухода Ганнибала Джек с трудом подавляет желание проверить, действительно ли он ушел, словно перед ним был какой-то оборотень или сверхъестественное существо, затем ругает себя за глупость и готовит очередную чашку кофе, которая, как и все предыдущие, обречена остаться нетронутой. После этого он звонит в лабораторию, чтобы узнать, сколько еще Беверли понадобится времени на отчет, и получает в ответ недвусмысленный совет отстать и проявить чуточку терпения; наконец он снова устраивается в кресле и некоторое время обдумывает только что произошедшую странную сцену. В целом он приходит к выводу, что его чувства можно разделить на несколько категорий: первая и самая очевидная — глубокое раздражение из-за того, что он позволил другому альфе так запугать себя. Безусловно, часть этой покорности была вызвана чувством вины за то, что он не защитил Уилла, но Джек еще несколько минут хмурится, убеждая себя, что, конечно, он мог бы дать отпор, если бы захотел, а затем, для верности, решает перенаправить часть раздражения на Ганнибала за то, что он вообще выместил на нем свой гнев. — Высокомерный тип, — заявляет Джек в пустоту, удобно забывая, что и сам порой бывает не чужд высокомерия. Доведя эту мысль до удовлетворительного завершения, Джек постепенно перестает хмуриться и переключает внимание на второе, куда более приятное впечатление: как трогательно видеть кого-то, кто так предан Уиллу. Из уважения Джек всегда старался относиться к Уиллу в первую очередь как к коллеге и лишь во вторую — как к омеге, и хотя он гордится тем, что никогда не позволял своим первобытным альфа-инстинктам взять верх, он достаточно честен, чтобы признать: зачастую это заводило его слишком далеко в другую крайность, заставляя воспринимать Уилла нейтрально, будто у него вообще нет пола, игнорируя тот факт, что он, как и любой другой омега, нуждается в защите, заботе и общении. В этом плане сегодня Ганнибал был очень близко к тому, чтобы выйти из себя, — Джек его вообще таким никогда не видел, и осознание причины заставляет его простить Ганнибалу излишнюю властность. Более того, сама мысль о том, что Ганнибал так беспокоится о благополучии Уилла, обнадеживает, и теперь Джек позволяет себе слабую сентиментальную улыбку, переосмысливая его поведение как проявление беззаветной преданности, а не типичного альфа-позерства. Романтический ли это интерес — определить куда сложнее, хотя первое впечатление Джека все-таки склоняется к отрицательному ответу, учитывая, что у Уилла уже есть альфа, а Ганнибал всегда казался слишком отстраненным и сдержанным, чтобы вообще захотеть когда-то связаться узами с кем-нибудь. Тем не менее он не может удержаться от дальнейших размышлений на этот счет и осторожно исследует тему в надежде обнаружить новые детали. Безусловно, Уилл очень хотел и был рад уехать со сцены убийства Скульптора вместе с Ганнибалом, когда казалось, что у него начинается течка — хотя он также настаивал, что хочет принять подавители, да и на работу вернулся уже на следующий день, так что, возможно, ничего так и не произошло? Ганнибал, в свою очередь, словно бы вообще не сводит глаз с Уилла, когда они находятся в одной комнате, хотя он вообще склонен внимательно наблюдать за всеми, так что трудно сказать, насколько это значимо. Джек предполагает, что их объединяет выдающийся интеллект, одинаковый суховатый юмор, а также схожие глубина, сложность и интенсивность натуры… но разве на таких качествах строятся счастливые отношения, в самом-то деле? Джек еще некоторое время размышляет над этим, не в силах прийти к однозначному выводу. Безусловно, сегодняшнее поведение Ганнибала намекает на интерес, далеко выходящий за рамки платонического, но Джек не раз видел, как альфы столь же сильно привязывались к молодым омегам и без каких-либо откровенно сексуальных чувств. В этом плане идея о том, что Уилл вызывает у Ганнибала добродушный, какой-то даже почти отцовский отклик в рамках отношений наставника и протеже, кажется чуть более правдоподобной — не в последнюю очередь потому, что желание защищать (которое, надо признать, чаще всего нежеланно и уж точно излишне) — это то, с чем и самому Джеку постоянно приходится бороться, когда речь заходит об Уилле. Тем не менее мысль, что у Уилла есть друг, который за ним присматривает, приятна, и Джек решает, что отныне будет специально приглашать Ганнибала на все совещания оперативной группы, где ожидается присутствие Уилла, — и это заставляет его улыбнуться еще шире, ведь все это основано на предположении, что Уилл вернется к ним скорее раньше, чем позже. Придя к этим выводам, Джек откидывается в кресле, наслаждаясь зарождающимся чувством оптимизма, и неспешно отхлебывает кофе — только чтобы тут же снова резко выпрямиться, когда его рабочий телефон на столе принимается вопить уже во второй раз. Звук, разрывающий тишину кабинета, действует Джеку на нервы ничуть не меньше, чем прежде, и невольно его прежняя улыбка тает, уступая место внезапному тягостному предчувствию, что, вероятно, сейчас последуют новые дурные вести. Устало он подтягивает к себе телефон и поднимает трубку, чтобы заставить звонок замолчать. — Мистер Кроуфорд? — произносит мужчина на другом конце провода. — Мистер Джек Кроуфорд? — Специальный агент Кроуфорд, — резко поправляет Джек, свободной рукой смахивая случайные капли кофе с пиджака. Вообще-то, он обычно не утруждает себя подобным подчёркиванием ранга, но голос собеседника с его маслянистыми, вкрадчивыми интонациями уже успел его взбесить. Повисает оскорбленная пауза. — Приношу извинения, — говорит мужчина. — Агент Кроуфорд. — Ну, давайте, — нетерпеливо подгоняет его Джек, плохо скрывая раздражение. — Что вам нужно? Следует еще одна пауза, и Джек без труда представляет, как собеседник обиженно поджимает губы, словно капризный младенец, получивший выговор за неправильное обращение. В его голосе просто есть что-то такое — будто он сначала шепчется у человека за спиной, а потом разыгрывает оскорбленную невинность, когда его на этом ловят. — Это лейтенант Байерс из полиции Балтимора, — наконец отвечает мужчина. — Полагаю, вы с нами знакомы. Он произносит это с самодовольно-ожидающей интонацией, но у Джека нет настроения лелеять его самолюбие, подтверждая важность полиции Балтимора в глазах ФБР, поэтому он лишь отрывисто бросает: — Да, — с такой силой, что хватило бы сокрушить гранитную глыбу. — Ну хорошо, — после очередной паузы отвечает Байерс. — Ладно. Можете подтвердить, что вы являетесь Названным Альфой мистера Уилла Грэма? Из всего, чего он ожидал — Потрошителей, Скульпторов и шоферов с перекурами и сломанными шеями, — вероятность появления новостей об Уилле стояла в списке где-то в самом низу, и Джек так поражен, что чуть не роняет трубку. — Да! — выдыхает он. — Да, это я. Вы знаете, где он? — Он у нас, — звучит в ответ, и на этот момент Джеком овладевает внезапный абсурдный порыв попытаться обнять телефонную трубку. — Его несколько часов назад нашли бродящим по центру города. Он был крайне дезориентирован; офицер, который его задержал, сначала решил, что это просто пьяница, нарушающий порядок. — Но это же замечательно! — восклицает Джек. — Я и не думал, что он объявится так скоро. Как только он заканчивает фразу, его ноутбук начинает пищать с чуточку комичной точностью — словно он тоже взволнован не меньше Джека, — и, опустив взгляд, Джек видит, что только что пришел отчет Беверли по убийству Потрошителя. Он, конечно, понимает, что это должно быть приоритетнее, чем местонахождение Уилла, но даже протягивая руку, чтобы открыть файл, он чувствует укол вины и снова опускает ее, предпочитая сосредоточиться на этой неожиданно радостной новости. В конце концов, несколько минут ничего не решат. Лейтенант Байерс оскорбленно покашливает, давая понять, что чувствует себя проигнорированным, и Джек отрывает взгляд от экрана, поспешно добавляя: — Как он сейчас? — Не очень. Его осмотрела врач — она считает, что у него может быть какая-то форма омега-стрессового синдрома. — Но он в порядке? — настаивает Джек. — Не ранен? — Не серьезно. У него синяки на лице и вывихнут большой палец правой руки. Также под ногтями была кровь — не его. Но в остальном да, он в порядке. На первый взгляд, заявление звучит достаточно ясно, но манера, в которой оно произнесено — излишне драматично, с налетом невысказанных намеков — сразу заставляет Джека заподозрить, что Байерс умалчивает о чем-то важном. — И это все? — резко спрашивает он. — Вы точно уверены, что ничего больше? — Да, больше ничего. Просто он кажется… не знаю… — Что? — Он кажется каким-то хрупким. Несмотря на облегчение, Джек прекрасно распознает предвзятость по отношению к омегам, и — учитывая недавнюю сцену с Эндрю — с него более чем хватит снисходительного отношения людей к Уиллу за сегодня. — Он не хрупкий, — отрезает он. — Разве? — с явной искрой интереса спрашивает Байерс. — Вы считаете, что он довольно сильный? — Конечно, сильный, не несите чушь. — Насколько сильный? Джек хмурится и начинает нетерпеливо барабанить пальцами по столу. — К чему этот вопрос? — Да просто вот любопытно, — говорит Байерс, и его тон превращается в откровенно неприятную смесь подобострастия и злорадства — словно продавец подержанных машин, готовящийся сообщить человеку, что кредит просрочен. — Как вы считаете, он способен на насилие? Джек несколько раз моргает, охваченный новой волной дурного предчувствия, и в наступившей тишине Байерс добавляет: — Честно говоря, я скорее имел в виду психическую хрупкость. Каков ваш опыт общения с ним? Он нестабилен? Дурное предчувствие Джека мгновенно удваивается, но ради Уилла он по-прежнему полон решимости не подавать виду ни единым намеком. — Нет, — рычит он. — Вряд ли он работал бы здесь, будь он нестабильным. — Довольно необычно видеть омегу в правоохранительных органах, — язвительно добавляет Байерс. — Они не шибко-то выносливые. Не то что альфы. Можно было бы подумать, что такое напряжение их сломает. — Послушайте, я хочу поговорить с Уиллом, — говорит Джек, к этому моменту полностью исчерпавший запас терпения. — Передайте ему трубку. — Боюсь, это невозможно, агент Кроуфорд, — теперь Байерс звучит так, словно уже вовсю наслаждается происходящим. — Не сейчас. — Почему нет? — Видите ли, я не хочу вторгаться в вашу юрисдикцию, — начинает Байерс, и Джек сразу понимает по самодовольному, чопорному тону, что именно это он и собирается сделать — и более того, получит огромное удовлетворение от того, что поставит ФБР в неловкое положение. — Просто сегодня ночью произошло убийство, и мы считаем, что он может быть причастен. — Да мать вашу, о чем вы вообще? — Трудно подобрать слова, — добавляет Байерс, и его голос теперь настолько елейно-маслянистый, что Джек почти ожидает, что из трубки начнет сочиться что-то липкое и заляпает ему ухо. — Но с нашей стороны это начинает выглядеть совершенно однозначно. — Что однозначно? Байерс глубоко вздыхает, а затем медленно выпускает воздух — еще с таким низким бульканьем, словно вода уходит в слив. — Однозначно, агент Кроуфорд, что Чесапикский Потрошитель и ваш Уилл Грэм могут быть одним и тем же человеком. Последующие несколько секунд наполнены гнетущей тишиной, пронизанной потрясением и неверием, и лишь спустя время Джек слышит издалека голос, пытающийся это отрицать — и только через несколько ошеломленных секунд понимает, что это его собственный. — Нет, — говорит голос. — Я не верю. Не Уилл. Быть не может. — Насколько хорошо вы его вообще знаете? — продолжает Байерс, и каждое его слово звучит, как удар топора палача, один за другим обрубающий последние нити надежды. — Разве вы не согласитесь, что в нем всегда была предрасположенность к чему-то подобному? Пока голос Джека автоматически продолжает возражать, сам он, словно в трансе, наблюдает, как его рука механически тянется к ноутбуку, открывает отчет Беверли и медленно пролистывает страницы. Кажется, это занимает гораздо больше времени, чем должно, но он упорно продолжает: просматривает фотографии места преступления, скользит взглядом мимо результатов патологоанатомической экспертизы, страница за страницей, пока не добирается до профиля жертвы… и в этот момент каждый волосок на его затылке встает дыбом. — Альфа Уилла Грэма был найден мертвым сегодня вечером, — продолжает Байерс, и кажется, будто он каким-то образом знает, что Джек в эту самую секунду уставился на эти данные. — Все предварительные отчеты подтверждают, что это убийство Потрошителя. Полагаю, в этом и была ошибка вашей команды — вы начали с убийцы и предположили, что жертва случайна, тогда как мы начали с жертвы и пошли от нее. Мистер Грэм, конечно, все отрицает, но его видели на месте преступления пять разных свидетелей, на нем явные следы борьбы, и у него были не только средства, но и мотив, и возможность. Пока Джек чувствует, как кровь отливает от его лица, Байерс тихо, ядовито вздыхает, и, когда снова говорит, в его голосе звучит ликующее злорадство фокусника, вытаскивающего кролика из шляпы. Только это был бы мертвый кролик, — диковато думает Джек. — Что-то уродливое и чудовищное, чтобы зрители вскрикнули от ужаса. — Так что, если кто-нибудь не сможет объяснить все эти обстоятельства, — теперь добавляет Байерс с тем же тихим торжеством, — то, думаю, можно смело сказать, что у нас сейчас в участке сидит крупнейшая криминальная сенсация века. Забудьте про Скульптора, агент Кроуфорд — эту ночь запомнят как ту, когда я поймал Чесапикского Потрошителя.