глава 29.
26 ноября 2025 г., 12:00
Неделю спустя
Дорогой, я давно собирался начать эту запись, и вот наконец взял ручку — и понял, что не имею ни малейшего понятия, что написать. Но не волнуйся. Я знаю, ты мог бы подумать, что отсутствие у меня новостей для тебя — это плохо, но, уверяю, это не так. И причина проста: я начал доверять тебе в реальной жизни, а не здесь, и теперь почти не осталось вещей, которые я не смог бы тебе сказать. Честно, мне кажется, что именно так я и буду потом вспоминать наши отношения — через все те незначительные моменты, когда я наконец решался рассказать тебе что-то. Интересно, расскажу ли я тебе когда-нибудь об этом вслух? Наверное, да; возможно, когда мы состаримся, поседеем и будем вспоминать прошлое. «Помнишь, как мы смотрели в зеркало вместе?» сказал бы я тебе. «Помнишь вечер у тебя дома, когда мы сидели у камина, пока ты обнимал меня, а я рассказал тебе о той скрытой, запретной части себя?» И ты, конечно же, сразу примешь горделивый вид (потому что ты всегда будешь гордецом, даже когда состаришься, хотя люди обычно такое перерастают) и напомнишь, что я лишь озвучил то, что ты и так знал. Затем ты снова станешь самодовольным и надменным, хотя и продолжишь улыбаться. «Неважно», отвечу я (ведь я, без сомнения, тоже никогда не перерасту и не перестану быть колючим и саркастичным, и мы станем самыми невыносимыми стариками в мире). «Я вот отлично помню. Помню, потому что это был один из тех моментов, когда я наконец-то сказал тебе — и лишь одному тебе — то, что нужно было сказать». Все ведь уже совсем не так, как раньше, правда? Ты тоже это чувствуешь? Кстати, если уж мы заговорили о вехах — вот тебе еще одна: это первый раз, когда я пишу в дневнике, пока ты находишься рядом. Я прямо сейчас слышу тебя в другой комнате. Поднимаю голову и прислушиваюсь. Ты передвигаешься, очень тихо и осторожно — наверняка вот-вот войдешь и захочешь узнать, чем я занят. Еще пару недель назад мне бы и в голову не пришло делать запись, когда ты так близко, но теперь это просто еще одна из тех вещей, которые больше не имеют особого значения. Наверное, ты спросил бы, почему я так думаю, и я бы ответил, что граница между «тобой» на этих страницах и тобой в реальности становится все тоньше. В последнее время я чувствую это все сильнее, и знаю: это отражение того, как стирается грань между тобой и мной. Думаю, тебе было бы приятно это услышать; ты ведь этого и желал, да? Ты говорил, что хочешь, чтобы мы слились. Я тоже так говорил, хотя, впрочем, только в дневнике, но, без сомнения, скоро скажу тебе и вживую. Потому что это правда, и, наверное, логично, что мы оба это чувствуем. Будто каждый из нас все это время искал утраченную часть себя: и я нашел свою в тебе, а ты — во мне. Это и тянет нас друг к другу, заставляет снова и снова сталкиваться двумя половинами одного хаотичного равенства — подобное к подобному. Думаю, если бы мы когда-нибудь разлучились, то стали бы призраками, преследующими друг друга. Мы одинаково разные, правда? Ты и я. В любом случае, я уже рассказал тебе столько всего, и надеюсь, что всегда буду продолжать рассказывать. Честно, эту часть легко представить, ведь твой интерес ко мне — это зависимость, и почти невозможно вообразить, что когда-то я не буду поражен фактом, что являюсь центром твоего внимания. Но я надеюсь, что и ты будешь доверять мне, Дорогой; думаю, это важно. Я хочу, чтобы мы были взаимны в своей способности открываться и делиться, и мне не хочется, чтобы мы разучились быть друзьями, помня лишь, как быть любовниками. Видишь ли, дело в том, что я знаю: есть вещи, которые ты мне до сих пор не рассказал. Но я также понимаю, что главная причина в том, что я не спрашиваю. Мне кажется, ты бы хотел, чтобы я спросил, будто ждешь этого. Будто хочешь, чтобы я увидел тебя. Чтобы я открыл рот и попросил тебя подтвердить или опровергнуть… но я не могу, потому что не уверен, готов ли услышать твой ответ. И вот самое странное: если бы ты сказал «да, я способен на такое насилие, какое ты подозреваешь», я бы, конечно, был шокирован, испугался бы и захотел от тебя отдалиться. Но если бы ты ответил «нет, я и близко не настолько опасен, как ты думаешь», я бы… разочаровался. Это звучит ужасно; даже писать сложно. Но это правда. На прошлой неделе ты сказал мне: «иногда я чувствую, что могу понять себя лучше через понимание тебя». Тогда я особо не ответил, но прекрасно понял, о чем ты, потому что чувствую то же самое. И именно поэтому я был бы разочарован, если бы оказалось, что твоя тьма не так глубока, как моя — мне нужно верить, что я еще не перешел ту грань, где меня уже никто не сможет понять. Мне необходимо верить, что есть кто-то, кто действительно способен меня понять, и я хочу, чтобы этим человеком был ты. До встречи с тобой я всю жизнь считал, что единственный способ справиться с тем, что меня пугает, — это отвернуться. А ты предложил мне сделать ровно наоборот. Ты направил свет во тьму и велел мне смотреть ей в глаза, пока все не прояснится — даже если чаще всего «тьма» и «я» были одним и тем же. Тьма и Я, а теперь еще и Ты. Иронично, правда, что я всегда был так зациклен на зеркалах, учитывая все, что ты говорил о зеркальных нейронах и дисфункциональном избытке эмпатии. Хочешь, я скажу тебе, почему я так думаю? Потому что иногда мне кажется, будто я могу посмотреть в зеркало и увидеть тебя. Мое Темное Отражение… мое мрачное «я». И именно поэтому я не представляю своей жизни без тебя — я уже начал путешествие в самую беспросветную часть своего разума и знаю, что только ты можешь помочь мне там не заблудиться. Не думай, что я не вижу противоречия во всем этом: как мы вроде бы разрушаем и калечим друг друга, когда мы вместе — и как при этом становимся сильнее и счастливее, чем когда порознь. Правильное и неправильное, хорошее и плохое — все одновременно. Дорогой, я даже не знаю, что сказать дальше; я опять там же, где был в начале. Ты пугаешь меня, и я сам себя пугаю, но все это неважно — не по-настоящему — потому что я знаю: когда все закончится и Скульптора наконец поймают, если ты снова попросишь меня уехать с тобой… я знаю, что скажу «да».* * *
Граффити появилось посреди ночи. Ни один из охранников не видел, как прибыл злоумышленник, никто не слышал, как он ушел, и та скрытность и сноровка, с которыми он должен был действовать, чтобы достичь своей цели, кажутся откровенно жуткими в своей эффективности. Но как бы ему это ни удалось — результат налицо, и когда на следующее утро сотрудники начинают прибывать на работу, плоды его труда предстают перед всеми, растянувшись через половину парковки огромными буквами с алыми потеками, блестящими той же влажностью, что и кровь: «УБИЙЦА ИЗ ФБР». В тени бледного зимнего солнца группа агентов уже собралась вокруг надписи, попеременно притопывая от холода или делая глотки обжигающего кофе из термосов с откручивающимися крышками, понижая голоса до подобающе возмущенного тона и обмениваясь теориями о возможном авторе послания. Одни считают, что это насмешливый упрек по поводу их неспособности поймать Скульптора — или, если уж на то пошло, Чесапикского Потрошителя, — а другие уверены, что это своего рода угроза. Но самая прилипчивая из всех теорий, которую почти не озвучивают, но о которой явно думают, — что это обращение к Уиллу. — Может, детвора баловалась, — говорит Джек уже в лаборатории, намеренно вкладывая в голос непринужденность, пытаясь всех успокоить. — В моем первом полевом отделении была целая шайка, которая постоянно устраивала такие дурацкие выходки. Мы проверим записи с камер. Уилл смотрит в окно, пробегая взглядом по кровавым буквам, и в его сознании на мгновение мелькает самодовольное лицо Мэттью Брауна. Это, безусловно, жуткое зрелище, но послание можно трактовать столькими разными способами, что он теперь мысленно перебирает варианты, словно играя в мрачную версию «Шпион, выйди вон!». Угроза? Упрек? Констатация факта? Дань уважения? Любовное письмо? — Я сам хочу посмотреть записи, — говорит он, не оборачиваясь. — Так и знал, — Джек испускает долгий выдох, поднимая бровь с едва заметным скепсисом. — Думаешь, это кто-то из твоих знакомых? Уилл слегка напрягается, а потом раздраженно пожимает плечами, мгновенно ощущая досаду от того, как быстро Джек решает, что послание адресовано именно ему, хотя он и сам думает о том же. — И что мы собираемся делать, пока ждем? — нарушает повисшее неловкое молчание Прайс. — Нельзя же просто оставить надпись там. Джек повторяет свою привычную комбинацию вздох-ворчание-гримаса и машет рукой в сторону своего кабинета. — Уборщики не тронут ничего за пределами здания, так что моя секретарша вызвала обслуживающий персонал. Они приедут во второй половине дня. — Это же через несколько часов, — взволнованно возражает Прайс. — К тому времени фотографии уже будут на «TattleCrime». — Ну и что ты предлагаешь? — огрызается Джек. — Я предлагаю взять растворитель краски и смыть самим, — отвечает Прайс с ноткой самодовольства. — Я, для начала, могу вызваться добровольцем. Это займет минимум пол-утра, и когда мистер Скиннер спросит, почему я до сих пор не закончил его отчеты, я смогу честно сказать, что трудился во имя всеобщего блага. — Ты до сих пор их не подготовил? — спрашивает Джек, явно метаясь между профессиональным долгом отчитать Прайса и личным желанием поддержать любую выходку, которая раздражает Скиннера. Профессиональный долг в итоге побеждает в выборе слов, хотя личное желание забивает гол в последний момент благодаря крайне нерешительной интонации. — Почему? — притворно строго спрашивает Джек. — Он просил их еще недели назад. — Просил, — довольно соглашается Прайс. — Моя официальная отговорка — то есть, официальная причина — в том, что лабораторный компьютер сожрал все данные. Что, надо заметить, весьма правдоподобно, учитывая, насколько наш компьютер — великолепное бедствие и всегда стабильно нестабилен. По крайней мере, теперь мы знаем, что фильмы про Терминатора ошибались, — добавляет он, ободряюще похлопывая монитор. — Если судить по этому маленькому дурачку, думаю, нам незачем бояться Восстания Машин. Правда, Парацельс? — Ты назвал наш компьютер Парацельсом? — недоверчиво говорит Зеллер. — Да, — отвечает Прайс. — Он ведь отец токсикологии. Очень в тему, кстати, потому что он был гениален в одних вещах и совершенно бесполезен в других. Он однажды пытался вырастить крошечного человека из телесных жидкостей обычных, — Зеллер открывает рот, затем снова закрывает. — А теперь к вопросу уборки, — бодро продолжает Прайс. — Давайте займемся ей, потому что лично я не хочу, чтобы это граффити стало достоянием общественности. Мы только на прошлой неделе избавились от тех новостных фургонов, а стоит промелькнуть такому поводу — и они тут как тут. Он поворачивается и лучезарно улыбается присутствующим; все они неловко переглядываются, после чего по очереди начинают объяснять, что лично они с удовольствием помогли бы доктору Прайсу — обязательно помогли бы — если бы не важная встреча, которую никак нельзя пропустить, или звонок, который никак нельзя отложить, после чего один за другим стремительно покидают лабораторию в очевидной попытке не попасть под раздачу и не оказаться втянутыми в многочасовую уборку на холоде. — Слабаки, — язвительно говорит Прайс удаляющимся спинам. — А как насчет тебя, Джек? Я думал, капитан должен идти ко дну вместе с кораблем. — У меня встреча с Ганнибалом, — говорит Джек. — Но потом помогу. — Прекрасно, — мученическим тоном отвечает Прайс. — Тогда я возьму Парацельса и сделаю все один одинешенек. В итоге Зеллер, как последний оставшийся, неохотно предлагает помощь — что автоматически заставляет Уилла почувствовать себя обязанным тоже присоединиться, — и вместе они бредут на парковку, вооруженные вениками, ведрами, канистрами и нелепой переносной мойкой высокого давления с кислотно-неоновой крышкой, которую Зеллер стянул из кладовки уборщика. Погода, кажется, ухудшилась еще сильнее с утра: хмурое серое небо над головой, обледеневший асфальт под ногами и порывы стылого ветра, хлещущего по щекам, словно складным ножом. Уилл слегка вздрагивает, а затем плотнее заматывает шарф вокруг шеи, тут же уловив на ткани легкий шлейф парфюма Ганнибала, все еще сохранившийся на ткани с тех пор, как он его одолжил. — Хей-хо, хей-хо, пора работать нам, — напевает Прайс, театрально закидывая веник на плечо. — Мы выглядим, как часть семи гномов из «Белоснежки»: Умник, Дылда и Ворчун. Надеюсь, чистка не займет слишком много времени. — Она займет вечность, — обиженно говорит Зеллер. — С краской всегда так. — Это если с вами двумя, — отвечает Прайс. — Вы оба бесполезны: я уже сделал в два раза больше, чем вы, — Зеллер делает вид, что собирается огреть Прайса веником по голове, затем поспешно выпрямляется, когда кажется, что тот собирается обернуться. — И вообще я старше, — с явным самодовольством добавляет Прайс. — Так что отойдите-ка, хилые юнцы, и смотрите, как это делается по-настоящему. Уилл вздыхает про себя и без энтузиазма снова начинает лениво оттирать большую алую букву «У», наблюдая, как вода становится розовой и пенистой, стекая по бетону. Из одного из окон офиса он видит две высокие фигуры, смотрящие на парковку, и, приглядевшись, понимает, что это Джек и Ганнибал собрались вместе и, кажется, наблюдают за их прогрессом. Джек выглядит напряженным и обеспокоенным, тогда как лицо Ганнибала озарено едва заметной улыбкой, а его взгляд неотрывно направлен в сторону Уилла. На самом деле улыбка настолько снисходительна, а взгляд такой пристальный, что Уилл сразу понимает: Ганнибалу доставляет удовольствие наблюдать, как он занимается такой ручной работой, и у него возникает детское желание крикнуть ему, чтобы он свалил нахрен оттуда и не пялился. — Гляньте-ка на этих двоих, — говорит Прайс, словно читая мысли Уилла. — Осматривают своих крестьян. Надо бы заставить их помочь. — Ага, конечно, — с явным сарказмом отвечает Зеллер. — И говори за себя насчет крестьян. — И удачи с тем, чтобы заставить любого из них помочь, — соглашается Уилл, украдкой размахивая веником в сторону окна. Ганнибал в ответ тут же наклоняет голову, будто пытаясь рассмотреть лучше, и Уилл ловит его взгляд, закатывает глаза и едва удерживается от смеха. Ганнибал отвечает усмешкой, а Уилл снова ухмыляется и одними губами, беззвучно произносит: «отвали». — Надо кому-то прикинуться и поскользнуться в луже, — теперь говорит Прайс. — Тогда мы сможем нанять адвоката по травмам и засудить ФБР. Зеллер театрально закатывает глаза, затем бросает свой участок краски и обходит буквы по кругу, пока не оказывается достаточно близко к Уиллу, чтобы стукнуть его веник собственным. — Эй, — доброжелательно говорит он. — Ты в порядке? — Конечно. — Хорошо, — искренне добавляет Зеллер. — Потому что я абсолютно уверен, это не имеет к тебе никакого отношения. «Убийца из ФБР»? В этом даже нет смысла. Было очевидно, что тебя вообще не следовало арестовывать. — Спасибо, — говорит Уилл, с удивлением понимая, насколько он благодарен, что кто-то сказал это вслух. Зеллер на несколько секунд замолкает, потом понижает голос, кажется, даже не осознавая, что от этого его слова звучат куда более зловеще, чем могли бы. — И это не тот тип послания, который оставил бы он, — добавляет он. — Ну, знаешь… Скульптор. Уилл неопределенно кивает, пытаясь убедить себя, что это правда, даже когда старается игнорировать, как худое, хищное лицо Мэттью Брауна продолжает мелькать у него перед глазами. Затем он сильнее затягивает шарф на шее, пока не чувствует запах Ганнибала, и снова принимается скрести букву «У» с еще большим усердием, хотя особого толку от этого нет — алый цвет все равно упрямо сверкает на бетоне. В этом, наверное, есть какая-то метафора… сколько ни старайся, пятно никогда не исчезнет полностью. — Надеюсь, это разовый инцидент, — говорит он вслух. — Пустяк. — О боже, какая банальность — он и сам-то едва ли в это верит. — Ух, осторожно, — внезапно шипит Прайс, прерывая молчание. — Идет агент Господин Крутость и тот другой; кажется, мы задали тренд. Уилл и Зеллер стонут в унисон, а Прайс оборачивается туда, где Скиннер и Сименс пробираются через парковку, и терпеливо ждет, пока они не окажутся в пределах слышимости, прежде чем поднять руку: — Присоединяйтесь, джентльмены, в тесноте, да не в обиде. Берите губку и начинайте скрести. — Я вообще-то не планировал помогать, — говорит Сименс, беря щетку и рассматривая ее с некоторой неуверенностью. — Я просто пришел узнать, все ли в порядке с Уиллом. — Ну конечно же с ним не все в порядке, — бодро отвечает Прайс. — Вы только посмотрите на него: бедняга чистит парковку. Может поскользнуться на луже и будет вынужден нанять адвоката по травмам и засудить ФБР. Сименс глуповато моргает, потом бросает взгляд вниз, на ноги Уилла, и снова поднимает глаза. — Я в порядке, — говорит Уилл, борясь с привычной волной раздраженного дискомфорта, которая всегда накатывает, когда появляется Сименс. — Просто помогаю, пока не прибудет обслуживающий персонал. — О, я не про уборку, — отвечает Сименс. — Я про… ну, ты понял. После всего, что случилось. Я не видел тебя с тех пор, как тебя выписали из больницы, и… ну… — Я в порядке, — повторяет Уилл привычным автоматическим тоном. И затем, потому что это кажется минимумом, что он может сделать с учетом ситуации, добавляет: — Я ценю, что ты приложил столько усилий. Без тебя процедура освобождения заняла бы куда больше времени. Исполнив долг вежливости, он возвращается к битве с буквой «У», но Сименс, кажется, уже вошел во вкус беседы и не хочет ее заканчивать. — О, я рад, — очень серьезно говорит он. — Рад это слышать, Уилл, — он протягивает руку, будто хочет похлопать Уилла по плечу, но, кажется, передумывает на полпути и снова засовывает ее в карман; на зимнем солнце его кожа выглядит бледной и пористой, рыхлой, как сырое тесто. — Наверное, тебе было ужасно. Уилл открывает рот, чтобы сказать что-то вроде «не так уж плохо», но не может придумать, как выразить это так, чтобы не звучать как какой-нибудь самодовольный мудак мачо из ночного сериала про копов, так что в итоге просто принимает подобающе скорбный вид. — Эти парни были худшими, — с чувством добавляет Сименс. — Их волновала только слава поимки Чесапикского Потрошителя. Их вообще не заботила справедливость. На другой стороне парковки Прайс вяло пытается поскользнуться на мыльном асфальте, пока Скиннер стоит в стороне и монотонно бубнит о недостающих отчетах, и Уилл позволяет взгляду скользнуть в их сторону, почти желая присоединиться к ним. — Наверное, — говорит он, пытаясь звучать заинтересованно. — Они очень неуважительно ко мне отнеслись, — продолжает Сименс. — Даже после того, как я сказал им, что меня прислал мистер Кроуфорд из ФБР. А еще они смеялись над моей фамилией. У Уилла возникает внезапное, ужасающее ощущение, что он вот-вот рассмеется, поэтому он вежливо откашливается, пытаясь это скрыть. Сименс смотрит на него в упор, щурясь и моргая от солнца, будто думает, что пауза вызвана непониманием, и Уилл в отчаянии снова прочищает горло. — Потому что она, якобы, звучит как «семя», — жалобно говорит Сименс. — Ага-а, — отвечает Уилл, размышляя, а можно ли вообще умереть от неловкости. — Ага… я знаю. — Можешь поверить? Они же должны быть профессионалами, — Сименс делает паузу, потом на несколько секунд неодобрительно надувает губы, складывая их в идеальной формы букву «о», словно капризный младенец. — По крайней мере, у меня нормальное имя. Адам — над ним никто не смеется. Пока он говорит, ветер заносит случайный листик Уиллу в шарф, и Сименс тут же снова вытягивает руку, медленно направляя ее в сторону Уилла, будто собирается смахнуть лист. Уилл мгновенно переводит взгляд на эту ручонку и буквально пригвождает ее к месту ледяным взглядом. «Только попробуй поднести ее ближе», — говорит этот взгляд, — «и я тебе ее оторву». — Тебе повезло с таким обычным именем, — смущенно добавляет Сименс, спешно засовывая руку в карман. — Красивое. Тебе подходит. — Что, Уильям? — спрашивает Уилл, хотя уже не слушает, потому что только что вспомнил, как то же самое недавно заметил кое-кто другой. Гипнотические слова, сказанные дымным голосом: «Уильям, божество воинов и войн…» — Нет, — выпаливает Сименс. — Нет, я имел в виду твою фамилию. — А, ну да. — Откуда она? — Не знаю, — говорит Уилл. — Наверное, шотландская. Что-то связанное с «серым»… — затем он собирается уточнить, но понимает, что не сможет, потому что, блять, понятия не имеет. Что серое-то, в конце концов? Озера? Горы? Волынки? Он правда не помнит. — С сер… остью, — наконец выдавливает он. На самом деле он почти уверен, что последняя часть правдива (возможно), но звучит это настолько охренительно нелепо, что скорбное лицо Сименса тут же становится еще печальнее — он явно решил, что над ним смеются. — Я никогда особо не углублялся в это, — раздраженно добавляет Уилл. — Моя — немецкая, — сообщает Сименс, все еще находясь в ужасном заблуждении, что Уиллу хоть сколько-нибудь, хоть самую малость не насрать. — Это фамилия моего отчима. Наверное, я мог бы ее сменить, но не хотел ранить его чувства. Он такой замечательный парень. Сначала он был моим тренером в Младшей лиге; я тебе об этом рассказывал? Так он познакомился с моей мамой. Уилл, чей запас терпения для этой захватывающей истории уже окончательно иссяк, снова берет щетку и начинает с каким-то остервенением скрести букву «У». — Что там про Младшую лигу? — говорит Скиннер, которому, очевидно, наскучило читать нотации Прайсу, и теперь он рыщет в поисках новой жертвы, над которой мог бы поизмываться. — Только не говори, что ты этим увлекался, Уилл? Я думал, омегам это запрещено. Вас же вроде как отправляют в специальные академии, где учат шитью, кулинарии и сервировке стола? — Это я увлекался, — быстро говорит Сименс. — Я рассказывал, что мой отчим… — А ты что, Уилл, — перебивает Скиннер, игнорируя Сименса. — Чем ты увлекался в школе? Давай, докажи, что я не прав. Спорим, чем-то очень в стиле альф? Американским футболом? Соккером? — Ни тем, ни другим, — скучающим голосом отвечает Уилл. — Не могу представить ничего более бессмысленного, чем весь день торчать на поле и ждать, пока тебе в голову прилетит мяч. Сименс начинает хихикать, в то время как изможденное лицо Скиннера искажается яростной гримасой раздражения от того, как ловко его вопрос обернули против него же. — Ну ладно, по крайней мере, у тебя хватает совести прибрать за собой, — наконец добавляет Скиннер. Он кривит губы, обнажая зубы — неровные желтые плиты, похожие на надгробия, — затем пренебрежительно машет рукой в сторону размазанных алых букв. — Думаю, можно с уверенностью предположить, что это отсылка к тому твоему маленькому фортелю на прошлой неделе. — Эй, — говорит Сименс с необычной для него резкостью. — Это совершенно неуместно. За этим заявлением следует напряженная пауза, пока лицо Скиннера снова не дергается, и он небрежно откидывается на пятки. — Ты прав, — говорит он. — Я перегнул. — На этот раз его губы складываются в то, что, возможно, должно было быть улыбкой, но где-то на полпути искажается и превращается в язвительную ухмылку. — Я просто хотел пошутить, но, видимо, некоторые вещи не такие уж забавные. Послушай, Уилл, дай я помогу. Уилл наблюдает, как Скиннер выдавливает еще одну фальшивую псевдоулыбку, тянется к ближайшему ведру, достает из алой мыльной воды губку и презрительно швыряет ее в его сторону. Злой умысел очевиден, и Уилл, чьи рефлексы куда лучше, чем у Скиннера, легко уворачивается — в результате губка пролетает у него над головой и попадает в Зеллера. — Бля, прости, мужик, — бурчит Скиннер, звуча искренне неловко. — Меткость у меня, понимаешь? Всегда промазывал. Уилл медленно выдыхает сквозь зубы. Потом очень медленно и демонстративно кладет свою щетку на землю, выпрямляется во весь рост и делает угрожающий шаг в сторону Скиннера. — Ну вот, ты продемонстрировал ее, — тихо говорит он. — Молодец. А теперь проваливай к херам и перестань тратить наше время. Его голос предельно ровный и четкий, без намека на потерю самообладания. Тем не менее, угроза ощущается совершенно явно; и в отличие от буйной агрессии Скиннера или обиженного недовольства Сименса, все в его тоне и позе показывает, что вот-вот может произойти нечто по-настоящему серьезное. Во многом это похоже на движения кобры — очень контролируемые и неторопливые, пока внезапно она не наносит удар, — и теперь все нервно смотрят на него, затем замолкают один за другим, пока не остается слышно только вой ветра и скорбное карканье ворон, собравшихся на ближайшем столбе и наблюдающих за происходящим, склонив головы набок. Даже Скиннер выглядит слегка смущенным, но Уилл остается непреклонен, игнорируя все остальное: холодный, раскаленный добела, леденяще безжалостный, он сужает глаза и делает еще шаг вперед, прежде чем на секунду бросить взгляд на окно и на единственное, что действительно важно. И тут он с легким потрясением осознает, что там, где еще минуту назад стояли Джек и Ганнибал, теперь пусто. Впрочем, их исчезновение не должно удивлять, учитывая, как долго они там находились, но в текущей ситуации Уилл прекрасно догадывается, куда мог направиться один из них; и, конечно же, когда он поворачивает голову, то сразу видит знакомый силуэт, появляющийся с дальнего конца парковки. Казалось бы, он просто идет по прямой, но каким-то образом все равно кажется глубоко устрашающим — почти призрачным и потусторонним — в длинном черном пальто, развевающимся на ветру, как полоса тени. — Тут к тебе Ганнибал наведался, Уилл, — кричит Прайс. В этом напряженном молчании голос Прайса словно ломает напряжение и возвращает немного обычной атмосферы, словно напоминая всем, что они просто собрались на холодной промозглой парковке и вся эта зловещая тревога совсем ни к чему. Зеллер первым приходит в себя, поднимая щетку и возобновляя чистку, вскоре за ним следует Скиннер, который разглаживает оба лацкана пиджака и с явным возмущением спрашивает: — С чего ты взял, что он хочет поговорить с Уиллом? — Ну конечно, он хочет поговорить с Уиллом, — весело отвечает Прайс. — Вряд ли он проделал бы весь этот путь, чтобы поговорить с кем-то из нас. — Скиннер тут же снова выглядит взбешенным от мысли, что человек статуса Ганнибала может ценить общество Уилла больше, чем его, и когда Ганнибал подходит ближе, Прайс слегка усмехается и добавляет: — Вы к Уиллу? — Да, — спокойно отвечает Ганнибал, как всегда с достоинством. — Могу я его одолжить? — Можете, — говорит Прайс. — Но только если вернете в том же состоянии, в каком забрали. Ганнибал скользит взглядом по лицу Уилла и одаривает его этой своей фирменной улыбкой Моны Лизы. — Естественно, — все, что он говорит. На несколько секунд Уилл ловит его взгляд, прикусывает губу и отводит глаза, стараясь не чувствовать слишком сильной обиды от того, что Ганнибал явно появился только затем, чтобы проследить, не наговорит ли он, часом, Скиннеру чего-нибудь откровенно агрессивного. Конечно, такая агрессия — как раз то, за что Уилл, как омега, может серьезно поплатиться, а с учетом тени, до сих пор висящей над ним после ареста, вмешательство Ганнибала вполне логично. Тем не менее, сама мысль, что его нужно защищать от самого же себя, безумно раздражает, и Уилл морщит лоб, в миллионный раз размышляя о несправедливых двойных стандартах для омег и альф. В этом свете Ганнибал малость напоминает директора, пришедшего на школьный двор разнимать драку на перемене, и Уилл снова хмурится, прежде чем вызывающе бросает: — А это может подождать? Мне нужно закончить здесь. — Конечно, вполне может, — говорит Ганнибал, выглядя еще более загадочным и непостижимым, чем обычно. Уилл замечает, как он едва заметно кивает в сторону остальных. — Более того, определенно стоит подождать. Даже самые незначительные дела требуют подходящего момента. Уилл снова встречается с ним взглядом и ощущает легкий мрачный трепет, понимая, что это на первый взгляд невинное замечание на самом деле напоминание о преимуществах выжидательной позиции, о том, что со Скиннером можно разобраться как следует позже, когда не будет свидетелей. Улыбка Ганнибала слегка растягивается, и Уилл едва заметно кивает, показывая, что понял, после чего демонстративно отходит от Скиннера и делает вид, что помогает Прайсу собирать банки с растворителем для краски. — Ну-ну, Уилл, — не выдерживает Скиннер, срываясь на раздраженный тон, и по нему видно, как его разъедает зависть, ведь предсказание Прайса оказалось верным. — Раз уж не можешь дать нам внятный профиль по делу Скульптора, нужно же хоть как-то оправдать свою зарплату. Ганнибал медленно поворачивает голову в его сторону и смотрит с легким удивлением, будто это веник внезапно заговорил. Скиннер неловко переминается под тяжестью этого взгляда, а Прайс презрительно фыркает и снова нарушает молчание, громко и с очевидным отвращением заявляя: — Не говорите, мистер Скиннер, дайте-ка я угадаю. Очередная ваша «шутейка». — Конечно, — отвечает Скиннер. Он запинается, осторожно бросая взгляд на Ганнибала, проверяя, до сих пор ли тот сверлит его взглядом (да, до сих пор). — Конечно, шутка. — Должно быть, я очень глуп, — неспешно говорит Ганнибал. — Но я никак не могу уловить, где здесь юмор. Может, объясните? Уилл наблюдает, как Скиннер чуть не кипит от злости, едва сдерживая возмущение и очевидно злясь на такое снисходительное отношение, но не решаясь ничего предпринять. Сам же Уилл ощущает новую волну раздражения на Ганнибала за то, что считает нужным вмешиваться, когда он сам вполне способен постоять за себя… но потом он снова смотрит на ощетинившегося Скиннера и вынужден признать, что зрелище его унижения так невероятно забавно, что сердиться по-настоящему не получается. — Нет? — уточняет Ганнибал в повисшей тишине. Всего один слог, но Ганнибал умудряется вложить в него столько презрения, будто слово вот-вот сорвется у него с языка и заедет Скиннеру по лицу. Ганнибал вообще часто добивается подобного эффекта, даже не повышая голоса и не демонстрируя явного раздражения, завистливо думает Уилл; более того, его обычный тон способен звучать настолько угрожающе, когда он этого хочет, что порой кажется, будто его голос сам по себе может вырваться из горла и напасть на случайных прохожих. Зеллер и Прайс, похоже, думают то же самое, потому что теперь они переглядываются, переводя взгляд с Ганнибала на Скиннера и обратно, как зрители теннисного матча, явно выискивая малейшие признаки надвигающейся схватки между двумя альфами. Скиннер, естественно, первым идет на попятную: — Я ничего такого не имел в виду, — мямлит он, неловко переминаясь с ноги на ногу, а потом поворачивается к Уиллу, будто надеясь, что он вмешается и отзовет Ганнибала. — Уилл знает, что я просто подшучиваю. Я просто расстроен отсутствием прогресса по делу Скульптора. Как и мы все. — Безусловно, — отчетливо отвечает Ганнибал. — Хотя в таких обстоятельствах всегда необходим совместный труд — без возвеличивания или принижения чьего-либо вклада, — он замолкает на несколько секунд, и краешки его губ на миг складываются в едва заметную улыбку, будто он развлекается какой-то личной шуткой. — Почему бы вам не заглянуть ко мне в кабинет как-нибудь, мистер Скиннер? — предлагает он. — Вы, кажется, очень стремитесь помочь. Возможно, мы сможем продолжить этот разговор там. Уилл снова ловит взгляд Ганнибала и тут же с трудом сдерживает желание расхохотаться — не в последнюю очередь потому, что подтекст всего этого диалога в том, что Ганнибал даже не станет утруждать себя погоней за Скиннером, чтобы надрать ему зад: нет, вместо этого он ждет, что Скиннер сам явится к нему и сам же подставит собственную задницу, не заставляя Ганнибала покидать кабинет. Скиннер снова неуклюже шаркает, и высокомерие ослепляет его, мешая разглядеть скрытый смысл слов Ганнибала: ему уж очень хочется верить, что приглашение искренне, но он все еще опасается выставить себя дураком на случай, если все-таки неискреннее. В повисшей тишине Сименс переводит взгляд с него на Ганнибала и обратно, а потом прочищает горло с натужным, скрипучим звуком. — Нам, наверное, пора идти, — говорит он, неопределенно махнув рукой в сторону здания. — Оставим вас. Мы пришли только спросить доктора Прайса про те отчеты… и поздороваться с Уиллом. Ганнибал теперь поворачивается к Сименсу, смеряя его холодным, оценивающим и враждебным взглядом, будто считает, что тот позволил себе вопиющую дерзость, осмелившись произнести имя Уилла вслух. На самом деле подтекст неприязни настолько очевиден, что Уилл на мгновение теряется, пытаясь понять причину. Затем он замечает, как Сименс улыбается ему, и все проясняется: он вспоминает ночной разговор у камина, в котором Ганнибал выразил сильное недовольство нежеланным вниманием со стороны Сименса. Судя по тонким морщинкам у бровей, Ганнибал тоже об этом вспоминает; и когда слабая улыбка Сименса становится шире — радостно не замечая никакого скрытого напряжения, — Уилл чувствует легкий укол вины за то, что не испытывает желания заступиться за него. Хотя, надо признать, он не то чтобы верит, будто Ганнибал станет из-за такой ерунды устраивать с Сименсом разборки, но и не может отрицать, что в Сименсе всегда было что-то отталкивающее, что-то такое коварное, оставляющее у Уилла стойкое чувство неприязни и настороженности, когда он рядом. Вспомнив, что Сименс со Скиннером оба здесь по временной командировке, он мысленно отмечает спросить Джека, как скоро их переведут обратно. — Ладненько, тогда пока, — многозначительно говорит Зеллер. — Джентльмены, — с наигранной серьезностью добавляет Прайс. — Было приятно провести с вами время. Скиннер и Сименс обмениваются взглядами, полными дискомфорта и раздражения — по разным причинам, впрочем, а затем разворачиваются и бредут через парковку — Сименс выглядит пристыженным и подавленным, а Скиннер излучает оскорбленное возмущение. Ганнибал еще несколько секунд смотрит им вслед, а потом наконец поворачивается и пробегает взглядом по лицу Уилла. — Увидимся совсем скоро, Уилл, — говорит он. Его взгляд невероятно интенсивный, почти обжигающий, и Уиллу вдруг начинает странно казаться: если кто-то пройдет между ними в этот момент, то обгорит от силы этого взгляда. Он сглатывает, отчетливо осознавая, как именно Ганнибал смотрит на его губы. — Конечно, — отвечает он, стараясь звучать непринужденно. — Скоро. Ганнибал вежливо кивает Прайсу и Зеллеру и дарит Уиллу последний пронзительный взгляд на прощанье, прежде чем раствориться в сгущающихся сумерках с той же энигматической грацией, с которой появился. Но пока остальные возвращаются к уборке, будто ничего не произошло, Уилл остается неподвижным, молча провожая Ганнибала взглядом, остро ощущая разлуку и непреодолимый внутренний порыв, заставляющий его хотеть броситься вслед. Подожди меня, — хочет он крикнуть. — Возьми меня с собой… не оставляй меня здесь одного. Это, конечно, полный абсурд — такое беспокойное томление. Он это понимает, ведь снова увидит Ганнибала буквально через несколько часов. Но почему-то это нечто гораздо большее, чем отсутствие чего-то одного в противовес присутствию чего-то другого. Это — существование граффити, так идеально отражающего подозрения и недоверие, неизбежно преследующее его, пока он остается в ФБР. Это — снисходительность и предрассудки, воплощенные Сименсом и Скиннером, которые кажутся его неизбежной судьбой теперь, когда все знают, что он омега. И все вместе заставляет его желать сбросить с себя кожу, как это делают змеи, пойти вслед за Ганнибалом по парковке, потом по улице, а потом — прочь от этого здания, просто идти и идти с ним рядом, не оглядываясь, пока его прежнее «я» будет одиноко пылиться сброшенной шкурой на асфальте, как одинокие забытые мощи из другой жизни.* * *
Джек выводит подпись на внушительной стопке бланков, когда Уилл заходит к нему в кабинет, завершая каждую резким росчерком, будто бумаги лично его оскорбили. — Спасибо, что зашел, — говорит он, не поднимая глаз. — Присаживайся, я освобожусь через минуту. Уилл мычит, соглашаясь. Джек любезно фыркает в ответ, и Уилл тут же начинает подозревать, что вся их беседа так и пройдет — они будут кряхтеть и крякать друг на друга, как парочка пещерных людей. Затем он садится и раздраженно ерзает на кресле для посетителей (печально известном своим неудобством — Уилл уверен, что Джек специально купил именно такое, чтобы отваживать настоящих посетителей), ожидая, пока Джек закончит расправляться с несчастными бумагами. Часы на столе будто специально выделяют каждый второй удар — тик-так, тик-так — и этот монотонный гул в совершенно безмолвной комнате уже действует ему на нервы. — Итак, — наконец говорит Джек. Он отодвигает кипу бумаг в сторону, потом подхватывает ручку, внимательно ее рассматривает несколько секунд, а после начинает крутить в воздухе, направляя в сторону Уилла. — Как ты? — Нормально, — отвечает Уилл, не в силах оторвать глаз от движущейся ручки. — Полагаю, ты хочешь узнать, что там с записями камер наблюдения? — продолжает Джек, переходя сразу к делу. Уилл вежливо приподнимает брови, Джек хмурится, а затем наконец швыряет ручку на стол с таким злостным видом, будто она лично в ответе за все случившееся. — Ничего. Ноль. Пусто. Мы по-прежнему понятия не имеем, кто оставил граффити. — В принципе, неудивительно, — говорит Уилл, разочарованный, но заранее ожидавший подобного. Джек снова хмыкает, и Уилл делает паузу, добавляя с надеждой: — Может, это вообще кто-то из гражданских. — Может. — Это совсем не похоже на остальные послания Скульптора. Джек снова вздыхает, и Уилл вздыхает следом за компанию. Потом он подается вперед и проводит рукой по волосам, и тут же, с чувством невыносимой неловкости, осознает, что Джек воспользовался внезапной близостью как удобным моментом, чтобы начать его обнюхивать. На самом деле Джек делает это все чаще — всегда будто неосознанно и невзначай — и Уилл знает, что это потому, что Джек улавливает след запаха альфы, который сопровождает его всю последнюю неделю. Уилл сам не так уж много знает об альфах, чтобы точно понимать, какую реакцию это вызывает у Джека, хотя он помнит, что читал: некоторые из них могут становиться нервными и агрессивными, почуяв запах другого альфы на не связанном узами омеге. Может, это оно и есть (господи). Джек нервничает из-за запаха? Понять это совершенно невозможно. Он определенно выглядит достаточно агрессивным, ворчливый старый козел, но хоть пока, кажется, не осознал, что этот запах принадлежит Ганнибалу… но это только пока. Уилл незаметно откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди. — Итак, я там пробил Мэттью Брауна, как ты просил, — добавляет Джек. Он делает паузу, затем снова принюхивается, и Уилл отодвигается еще дальше, слегка поморщившись, когда обивка издает мучительный скрип при каждом его движении. Это злоебляское кресло звучит как разъяренный грызун. — Для нас все выглядит не лучшим образом. Он не может подтвердить алиби на пять убийств Скульптора, но во время остальных трех был на работе. Значит все это полная хуйня, — раздраженно думает Уилл, вспоминая пустые, гулкие коридоры лечебницы, похожие на пещеры, где легко можно потеряться и исчезнуть на дни, а никто даже не заметит. — Мы не можем утверждать наверняка, — говорит он вслух. — Он вполне мог улизнуть на пару часов во время ночного дежурства. — Возможно. Хотя мы поговорили и с его начальницей — она сказала, что у нее никогда не было с ним проблем. — Значит, для нас все складывается хуе… худшим образом, — резко говорит Уилл. — Половина наших подозреваемых — прямо-таки душки, если верить их друзьям и родственникам, клянущихся в этом. — Я с тобой не спорю, — говорит Джек примирительным тоном, и Уилл тут же чувствует, что ему поддаются. — Вовсе нет. Я просто говорю, что пока у нас недостаточно оснований даже для обыска, не говоря уже об аресте. — О боже, его ноздри снова начинают раздуваться; Уилл быстро отстраняется, и, словно по команде, кресло издает мучительный скрип, почти оперный по громкости и грызуньей тональности. — Перестань ерзать, а? — раздраженно бросает Джек. — Прости. — Напомни, что он говорил про Скульптора? — Немного, — признает Уилл. — Только что знал про визитки и то, что Скульптор пытался связаться со мной. Джек снова хмыкает в ответ, и его лицо искажается от гнева, когда он воскрешает старые претензии в памяти. — Мы так и не выяснили, кто рассказал об этом Фредди Лаундс. — Знаю, — мрачно говорит Уилл, тоже хмурясь, вспоминая, как понял, что Скиннер, несмотря на то что изначально выглядел самым очевидным виновником, почти наверняка не причастен к утечке информации. Жаль, что он не может спросить об этом напрямую у Фредди, но хотя она демонстрировала весьма гибкий подход к этике практически во всем остальном, в такой ситуации она определенно станет резко принципиальной, прикрывая свои журналистские источники. Тем не менее, несмотря на отвращение к ее методам, Уилл не может не испытывать некоторого невольного уважения — за очевидный ум и бесстрашие. Иногда ему кажется, что при других обстоятельствах они даже могли бы стать друзьями. — Это раздражает, — добавляет он вслух. — У нас ничего на него нет, но я уверен, что какая-то связь все-таки существует. Джек прищуривает глаза и откидывается на спинку. — Если честно, Уилл, — говорит он серьезным тоном. — Все выглядит так, будто эта связь — отчасти ты сам. Уилла пробирает холодный озноб от этой неоспоримой правды, и он, не задумываясь, прижимает ладонь к карману пиджака, ощущая под ней твердый, успокаивающий контур пистолета. — Да, — тихо говорит он. — Я знаю, Джек. Я знаю. — Я думаю, тебе нужно это осознать — и, ради Бога, не забывать. У тебя больше нет такой роскоши, особенно после органов около твоего дома. Для Скульптора все это — игра, Уилл. И он хочет играть с тобой, нравится тебе это или нет. В этом утверждении есть что-то, что тревожно откликается внутри Уилла, и он тут же мысленно возвращается к недавнему разговору с Ганнибалом — к одному из многих подобных. Волнение, откровение, озарение… процесс, когда тебя методично разбирают по кусочкам изнутри. — Игра, — бубнит Уилл скорее себе, чем Джеку. — Что-что? — Прости, ничего, — говорит Уилл. — Просто мысли вслух, — а потом он улыбается и старается казаться искренним, потому что понимает: они с Джеком больше не говорят об одном и том же. — Ну, у меня для тебя есть хотя бы одна хорошая новость, — добавляет Джек, когда становится очевидно, что Уилл не собирается развивать тему. — Мы перенесли вводное мероприятие для новых стажеров. — Уилл смотрит на него пустым взглядом, и Джек нетерпеливо вздыхает: — Помнишь? То самое, которое должно было состояться на прошлой неделе. — А, да, — отвечает Уилл, который, как и со многими другими событиями в последнее время, может вспомнить об этом только в контексте разговора с Ганнибалом. — Я думал, оно уже прошло. Джек поднимает брови, изображая сарказм. — Вряд ли. Ты исчез, затем объявился в полицейском участке, а вскоре после этого о себе решил напомнить Чесапикский Потрошитель. Можно сказать, все были слегка заняты, — он делает паузу и ловит взгляд Уилла, мрачно признавая, что Потрошитель, как и Скульптор, остается в тени — неизвестным и не пойманным. — В общем, — продолжает Джек, явно пытаясь приободриться, — мы подумали, что всем не помешает немного отвлечься. Несколько приветственных речей, выпивка… может, немного музыки, — он снова замолкает и морщит лоб от усилий, пытаясь придумать другие развлечения, которые можно было бы считать весельем. — Может, даже танцы, — с торжеством говорит он. — Ясно. — И я хочу, чтобы ты был там и познакомился с ребятами. — Окей, супер, — рассеянно говорит Уилл. — Погоди… что? — Я хочу, чтобы ты пришел и поболтал с ребятами, — с преувеличенным терпением повторяет Джек. — Мы не можем приветствовать новобранцев без тебя. — Почему? — спрашивает Уилл, и его голос практически срывается на крик. Джек удобно устраивается в кресле и бросает Уиллу откровенно самодовольный взгляд. Почему? — говорит этот взгляд. — Я скажу тебе почему. Потому что я сраный Джек Кроуфорд, а ты — нет. Просто смирись, малыш. — Тебе понравится, — бодро говорит Джек. — Отвлечет от ненужных мыслей. Мольба в его тоне очевидна — Джек не гнушается эмоциональным шантажом, когда это ему выгодно, — и Уилл вздыхает и откидывает голову назад, бесцельно глядя в окно, где снег начинает падать рваными серыми хлопьями, словно перья. Он отчетливо видит надежду на лице Джека и внутренне ругает себя за внезапную волну неуютного отвращения, совершенно несоразмерную тому, о чем его просят. Ну как встреча может пройти прям настолько ужасно? По крайней мере, Ганнибал в прошлый раз выразил желание пойти с ним — может, он все еще не против. И это всего лишь на пару часов. — Так ты придешь? — подталкивает Джек. Уилл с трудом выпрямляется и заставляет себя посмотреть Джеку прямо в глаза. — Полагаю… да, — говорит он. Джек благодарно расплывается в улыбке, а Уилл с усилием пытается придать своему голосу хоть намек на энтузиазм, добавляя: — Уверен, все будет нормально, — затем он пытается добавить что-то о том, как будет «весело», но это кажется уже чересчур натянутым, поэтому в итоге просто замолкает и скрещивает руки. Но ведь «нормально» — это уже достаточно неплохая оценка, верно? Хотя на самом деле неважно, неплохая или нет, потому что выбора все равно не будет. Придется довольствоваться этим «нормально». — Конечно, — соглашается Джек. — Это просто вечер с несколькими коллегами. — Уилл едва слышно вздыхает, и Джек вздыхает в ответ, а затем наклоняется через стол и ободряюще повторяет: — Просто несколько коллег, Уилл. Вот и все. Уилл апатично кивает, и Джек снова улыбается, стараясь выглядеть дружелюбно. — Серьезно, — говорит он, — расслабься. Знаешь, если так подумать… что такого ужасного вообще может случиться?
