Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Сцена на парковке сама по себе была достаточно неприятной, неуклюжая просьба Джека тоже не шибко обрадовала (ну-ну, «что такого ужасного вообще может случиться», еб твою за ногу, — бубнит Уилл себе под нос), но нет сомнений, что вместе эти два события создали уровень раздражения поистине эпического масштаба. Уилл предполагает, что достойное поведение и умение сдержать себя в руках в подобной ситуации (или ситуациях) можно считать испытанием характера; впрочем, это даже как-то напоминает ему те мотивационные плакаты, которые периодически появляются в кафетерии, когда на Джека накатывают приступы вдохновения, — «Будь лучшей версией себя!», «Смотри страху в лицо!», «Принимай вызов смело!» — и извечно изобилуют громадными восклицательными знаками и громоздким шрифтом всех основных цветов, но даже со всем этим оптимистичным настроем постеры обречены одиноко висеть на стенах, пока не облезут, не отклеятся, и в конце концов их не заменят новыми. Однако сейчас Уилл решает, что вся эта «сила характера» может пешком прогуляться ко всем хуям, и метафорически посылает два средних пальца плакатам Джека, выбирая провести остаток этого херового дня, прячась в кабинете и делая вид, что проверяет работы, пока не пробьет пять часов и не появится возможность сбежать обратно в дом Ганнибала. Грязные зимние сумерки окутывают парковку рваной серой пеленой, скрывая кровавые разводы краски, когда Уилл наконец покидает здание. К этому моменту ему уже отчаянно хочется поскорее оказаться дома, но, как назло, на кольцевой дороге ведутся работы, из-за чего путь занимает гораздо больше времени, чем должен: Уилл еле ползет в потоке машин, в беспокойном расстройстве стискивая зубы на каждом красном свете и беспричинно колотя по рулю. Но хуже всего — это сообщение, которое приходит ему на полпути: сначала Уилл радуется, увидев имя отправителя — Ганнибал, — но, прочитав текст, тут же оказывается в бешеном разочаровании, потому что Ганнибал задерживается и, скорее всего, вернется домой не раньше девяти. Уилл, с нетерпением ждавший трапезы, компании и того тихого уюта, что умел создавать только Ганнибал, тут же чувствует себя разочарованным, отперев дверь и войдя в дом с тем особым ощущением опустошенности, которое всегда приносит внезапно испорченный вечер. Даже сам дом, всегда такой уютный и гостеприимный, когда Ганнибал внутри, теперь кажется безжизненным и чужим, как выставочный образец на продажу, и Уилл, разувшись, неуверенно крадется по комнатам, словно непрошеный гость, не имеющий права здесь находиться. Единственный след присутствия Ганнибала — его забытый в прихожей портфель (или один из них, потому что у Ганнибала, кажется, таких несколько). Уилл бережно поднимает его, держит в руках несколько секунд, а потом, осознав, как это глупо, поспешно возвращает на место. Он вздыхает, проводит рукой по волосам и босиком идет в гостиную, размышляя, чем занять себя в ближайшие, мать их, несколько часов. Если так подумать, еда кажется самым очевидным решением. Только вот Уилл не готов разбираться в премудростях кухни Ганнибала — для этого нужна недюжая смелость и ментальные усилия, которые могут вполне оказаться фатальными — поэтому просто делает себе сэндвич и грустно жует его, облокотившись на стойку с несчастным выражением лица. Его унылая безысходность, если честно, настолько очевидна, что ему становится даже как-то неловко от мысли, как жалко он выглядит со стороны. Словно сошел с благотворительного буклета, а то и с иллюстрации к статье о социально неадаптированных омегах (подпись: «взгрустнувший лошок ест сэндвич»). Поэтому он пытается хоть как-то взбодриться и смотрит на часы, проверяя, сколько еще осталось до возвращения Ганнибала. Стрелки упрямо показывают на двенадцать и шесть: с последней проверки прошло жалких десять минут. — До этого еще несколько часов, — беспокойно говорит Уилл. На самом деле ему ужасно хочется позвонить Ганнибалу, просто чтобы услышать его голос, но он боится показаться навязчивым и зависимым, поэтому вместо звонка поднимается наверх и принимает душ (при этом выливая на себя метрическую тонну возмутительно дорогого шампуня Ганнибала — ведь с хрена бы и нет?), а затем крадется в кабинет Ганнибала, чтобы тайком порыться в книжных полках. Книги носят занятные названия вроде «Идея Я», «Феноменология духа» и «Симулякры и симуляция» и представляют собой привлекательное сочетание новеньких, еще хрустящих, современных изданий вперемежку со старыми кожаными переплетами, а также большое количество академических журналов с одинаковыми корешками, аккуратно расставленных по датам и выстроенных ровно, как шеренга солдат в одинаковых мундирах. Уилл проводит вполне приятные полчаса, листая их и отмечая те, которые хотел бы прочитать, но постепенно снова начинает чувствовать себя одиноким (а еще его преследует образ фотки с подписью «взгрустнувший лошок пялится на книги»), поэтому сдается и решает вздремнуть, чтобы скоротать время. Собственно, сон в полседьмого вечера кажется самым грустным из всех возможных занятий для взгрустнувшего лошка, но он решает сделать себе поблажку в этот раз — не в последнюю очередь потому, что уборка на парковке была ну просто ебануто утомительной. План Уилла — проснуться через полтора часа — в теории выглядит вполне разумно, но, как оно всегда и бывает с планами, на практике обречен на провал: он настолько устал, что очень даже правдоподобно имитирует трупак и впадает чуть ли не в полукоматоз, да притом настолько беспробудный, что приходит в себя и понимает, что прошло аж четыре часа и что за окном уже темно. Ганнибал сидит рядом на кровати, листая журнал с иностранным названием, и, заметив, что Уилл зашевелился, поворачивается к нему и начинает улыбаться. Уилл, желающий извиниться за то, что был в своем полукоматозе слишком «беспробудно» и по итогу не поприветствовал его, как планировал, открывает рот, но в конце концов с досадой обнаруживает, что издает лишь хриплый звук, похожий на усталое карканье. — Вот как? — спрашивает Ганнибал. — До чего же интересно. Уилл зевает во весь рот, демонстрируя язык и почти все зубы, потом переворачивается на спину и потирает лицо ладонью. — Ты не настолько смешной, каким себя возомнил, — говорит он. — Ты в курсе, да? У тебя какое-то печальное заблуждение насчет собственной остроумности. — Вполне возможно, — соглашается Ганнибал, начиная гладить волосы Уилла свободной рукой. — Хотя, по крайней мере, твоя способность к восстановлению поистине необыкновенна: ты уже строишь полноценные предложения. Кстати, прошу прощения, если разбудил тебя. Я старался быть как можно тише. — Нормально, — говорит Уилл. Он снова зевает, потом подползает ближе к Ганнибалу, залезает на него и прячет голову у него под подбородком. Это классический омежий жест и, честно говоря, довольно постыдный («взгрустнувший лошок ластится к альфе»), но чувство безопасности и комфорта перевешивает смущение, и, несмотря на неловкость, Уилл вдруг понимает, что совершенно не хочет отстраняться. Ганнибал, шурша журналом, начинает рассеянно водить ладонью вверх-вниз по его спине, но Уилл раздраженно ерзает, стараясь избежать прикосновений. — В чем дело? — безмятежно спрашивает Ганнибал. — Почему ты так вертишься? — Прекрати. — Прекратить что? — Вот это, — говорит Уилл, когда Ганнибал повторяет движение. — Такое ощущение, будто ты меня гладишь. В смысле, как собаку. — Разве так гладят собак? — отвечает Ганнибал, убирая руку с его спины. — Признаю твой более глубокий опыт в этом вопросе. И снова прошу прощения. Если подождешь, пока я дочитаю статью, я полностью посвящу тебе все свое внимание. Уилл тут же чувствует вину за свою неразумность (хотя это и правда было похоже на поглаживание собаки), затем вытягивает ноги, переплетая их с ногами Ганнибала, и проводит стопой вдоль его икры. У Ганнибала крепкие, мускулистые ноги — вполне типично для альфы, — но при этом изящные и вылепленные, как у атлета или танцора, что уже совершенно нетипично и, пожалуй, даже больше похоже на омежью физиологию. Если быть с собой честным, у Уилла к этим ногам определенно есть некоторая слабость — что не так уж плохо, учитывая, что Ганнибал настолько высок и строен, что кажется, будто большая часть его тела состоит из ног. Ганнибал, ничего не подозревая о таком восхищении, начинает ерзать, отчего лицо Уилла, прижатое к его плечу, тоже двигается; Уилл решает, что его волосы, наверное, щекочут, поэтому кладет ладонь ему на грудь, чтобы он оставался на месте. — Ты теперь проснулся полностью, да? — раздается голос Ганнибала из-за журнала. — Боюсь, что да, — бодро отвечает Уилл. — Похоже, тебе придется не ложиться спать еще дольше, чтобы развлечь меня. Ганнибал едва слышно вздыхает, и Уилл ухмыляется про себя, а потом меняет положение, чтобы снова сесть прямо, и проводит пальцем по ключицам Ганнибала. Со стороны это выглядит как совершенно случайное прикосновение, но на самом деле оно такое же внимательное и выверенное, как у палеонтолога, тщательно изучающего каждый изгиб кости, где она переходит в плечо и расходится по груди. Интенсивность этого интереса даже слегка смущает самого Уилла, но это ведь не в первый раз. Более того, он замечает, что в последние недели делает это все чаще, а желание возникает из ощущения, что одной эмоциональной близости уже недостаточно — теперь ее нужно усилить, познав каждый дюйм тела Ганнибала. — Очередной твой осмотр? — спрашивает Ганнибал долготерпеливым тоном. — Да. Не извивайся. — Я не извиваюсь, — с подчеркнутым достоинством отвечает Ганнибал. — Ну, может, не извиваешься… скорее ерзаешь. Ну ты можешь не двигаться? Я хочу рассмотреть твою грудь. — Зачем? Не могу представить ничего более утомительного. Уилл пропускает это мимо и прижимается щекой к его грудной клетке, мысленно отсчитывая удары сердца. — Почему у тебя такой длинный стернум? — В сравнении с твоим? Полагаю, потому что я альфа, а ты — нет. — Правда? — Почему ты звучишь так скептично? — спрашивает Ганнибал, ненадолго выглядывая из-за журнала. — Какое объяснение тебя устроит больше? — он делает паузу, затем чуть заметно усмехается. — Может, потому что я высокий, а ты крошечный? — Я даже не удостою тебя ответом. — И правильно, — соглашается Ганнибал, снова медленно исчезая за страницами. — Я, кстати, реально этого не знал, — признается Уилл. — Ну, про стернум. Хотя я знал, что ребра у альф обычно длиннее — так определяют пол по скелету. Вот здесь, — он опускает палец на дюйм ниже и надавливает. — Ну не шевелись же. Ты боишься щекотки? — Нет. Просто не могу не реагировать, когда меня тыкают в грудь. — Я проявляю к тебе интерес. Ты должен быть польщен. — Я безмерно польщен, — монотонно отвечает Ганнибал. Уилл тоже усмехается, а потом переключает внимание на его акромион — очень крепкую кость с округлым концом и гладкой мышцей под ней. — Как прошел твой день? — спрашивает он, переходя к бицепсу. — Ты, наверное, кучу часов там проторчал. — День прошел совершенно без событий. — Скучно? — Вовсе нет. После всего недавнего отсутствие событий казалось скорее идеальным. — Мой стал хуже, — мрачно говорит Уилл. — Джек перенес встречу с новыми стажерами: хочет, чтобы я провел для них что-то вроде приветствия и знакомства. — В таком случае прими мое сочувствие, — отвечает Ганнибал, наконец откладывая журнал, чтобы обнять Уилла за талию обеими руками. — Не сомневаюсь: событие выдастся столь же ужасным, сколь и звучит. — М-м-м, — говорит Уилл. — Сам знаю, — он делает паузу, а потом беспокойно сплетает пальцы и бросает на Ганнибала взгляд из-под ресниц. — Я тут подумал… пойдешь со мной? — Разумеется, — без промедления отвечает Ганнибал. — Я ведь уже сказал, что приду. Хотя, насколько я помню, в прошлый раз ты был категорически против моего присутствия. — Ну, я передумал. — Твое право, безусловно, — говорит Ганнибал, когда становится очевидно, что Уилл не собирается объяснять дальше. — Расскажи мне детали, и можешь рассчитывать на мое присутствие — хотя от приветствия и общения с практикантами я, пожалуй, все-таки откажусь. Уилл улыбается в ответ, довольный тем, что гарантированно получит моральную поддержку на мероприятии, при этом не обязанный объяснять свое иррациональное беспокойство при одной только мысли о посещении этого самого мероприятия. Затем он снова смотрит на Ганнибала, словно высеченного из камня, со львиной грацией в мягком свете лампы, и вновь испытывает ту же необъяснимую тревогу от осознания, что Ганнибал окажется в окружении толпы молоденьких и куда более обаятельных агентов… некоторые из которых вполне могут оказаться омегами, пусть и скрытыми под слоями феромонного спрея. Эта неуверенность, если честно, кажется ему довольно презренной, и он ее искренне ненавидит, но игнорировать ее невозможно — не в последнюю очередь из-за своей тайной убежденности, что Ганнибал, как богатый, успешный и чистокровный альфа, легко может привлечь омегу, бесконечно более желанного и социально успешного, чем сам Уилл. Чтобы отвлечься, он вновь берется рассматривать плечи Ганнибала, проводя подушечкой указательного пальца по маленькому шраму сбоку. — А как ты его получил? — спрашивает он после паузы. — Этот? — говорит Ганнибал. — Не спрашивай. История не особенно интересная. — Неужели? — Нет. Что важнее, это была стычка, в которой я не показал себя с лучшей стороны. У другого альфы было оружие, у меня — нет. Уилл громко вздыхает, а затем замирает на несколько мгновений, прежде чем наклониться вперед и прильнуть лицом к груди Ганнибала. — Пожалуйста, не делай так. — Как именно? — Не веди себя так, будто ты непогрешим. Я знаю, ты не специально, но это заставляет меня чувствовать себя снисходительно приниженным, будто ты меня опекаешь. Понимаешь? Я не какое-то немощное, низшее существо, которое ты должен впечатлять, изображая из себя неуязвимого. — Ах, понимаю. Ты имеешь в виду, потому что ты омега? — Но я не… — упрямо говорит Уилл. — То есть да, я омега, но… — он хмурится и ненадолго замолкает, пытаясь подобрать точные слова. — Я просто Уилл. — Я думал, мы договорились, что ты — «Тот Самый уилл», — отвечает Ганнибал, начиная перебирать пальцами его волосы. — И, если тебя это утешит: дело не только в тебе. Я, кажется, вечно стремлюсь произвести впечатление на всех. Уилл фыркает, едва слышно смеясь, подпихивает Ганнибала лбом и слезает с него, чтобы вытянуться на матраце. — Ну так не обращайся со мной так, как со всеми остальными. — Поверь, Уилл, ради тебя я делаю всевозможные исключения, — говорит Ганнибал с проблеском серьезности. — Не всегда полностью по своей воле. — Я хочу слышать о случаях, когда ты проигрывал или ошибался, — добавляет Уилл, закидывая руки и продевая пальцы сквозь рейки изголовья. — Это со всеми случается — даже с тобой. Я хочу, чтобы ты был настоящим со мной. — Ганнибал кивает, показывая, что понимает, и Уилл слабо улыбается, а затем наклоняет голову так, чтобы их взгляды встретились. — Этот парень с оружием, — говорит он. — Уверен, ты все равно его убил, да? — Да, убил, — спокойно отвечает Ганнибал. Уилл, который уже давно даже не притворяется шокированным подобным, снова ловит взгляд Ганнибала, между ними проскальзывает безмолвное, взаимное выражение удовлетворения. — Некоторые люди настолько безнадежно испорчены в своей способности жить достойно, — добавляет Ганнибал с оттенком удовольствия. — Настолько грубы и неотесаны — настолько лишены утонченности — что остается лишь диву даваться, как вообще они смогли столь долго влачить существование в этом мире. Удалить их из него — почти благодеяние. Можно даже сказать, акт милосердия. — Вообще-то, я не думаю, что кто-то бы так сказал. — Но я только что сказал, — отвечает Ганнибал, переводя взгляд темных глаз на лицо Уилла и задерживая его там. — Наши моралисты, в конце концов, проявляют изрядную самонадеянность, пытаясь определять принципы милосердия. Возьмем, к примеру, докторов… — Как ты. — Как я, — соглашается Ганнибал с медленной улыбкой. Уиллу приходит в голову, что его смех звучит как-то легко и странно… хотя, возможно, лишь потому, что раздается он крайне редко, и Уилл еще не привык к нему. — Взять докторов, спасающих жизни и называющих это «комплексом бога». Так уж сильно отличается игра в бога, когда ты спасаешь жизни, от игры в бога, когда ты их отнимаешь? — Не говори ерунды, конечно отличается. Хотя одно сходство я могу назвать. Ты сам только что его озвучил — высокомерие. — Ну вот мы и углубились в философию, — оживленно отвечает Ганнибал. — Но, как говорится, действия говорят громче слов, — он замолкает, а потом бросает на Уилла выразительный взгляд. — Сегодня на парковке произошла весьма интересная сцена. — Не сказал бы, — говорит Уилл, которому совсем не хочется обсуждать Скиннера. — В отличие от тебя, я в свой «комплекс бога» не облачался. Я не собирался причинять ему вред. — Я знаю, ты не настолько несдержан. Но ты бы стал запугивать его словесно, а это, в свою очередь, повлекло бы за собой последствия. — Я в курсе, — соглашается Уилл с видимым раздражением. — С другой стороны, будь я альфой, всем было бы плевать. — Но ты ведь не альфа, верно? Так что придется мириться с тем что есть и использовать с умом, — Ганнибал снова улыбается, проводя пальцем по краю его скулы. — А у тебя есть немало. Вопрос лишь в том, чтобы выждать нужный момент, а затем… нанести удар. — Я терпеть его не могу, — с необычным для него ядом в голосе бросает Уилл. — Он подлец, каких поискать надо: то, как он издевается — это просто гнусно. — Безусловно. Но если эти слова прозвучат для тебя хоть сколько-нибудь отрадно — а я не особенно на это рассчитываю — я считаю, что ты доставляешь ему куда больше раздражения, чем он тебе. — Думаешь? — саркастично говорит Уилл. — Да, и я скажу почему. Вчера по дороге домой я видел мальчика на детской площадке, который дергал за волосы свою подругу. Он вел себя крайне неприятно, и было очевидно, что он отчаянно жаждет ее внимания, но не знает лучшего способа его заполучить. «Ах, — подумал я. — Вот и агент Скиннер». — Нет, ты ошибаешься. Чтобы его ко мне влекло? Быть не может. — Возможно, не в общепринятом смысле, но как минимум он испытывает… как бы это назвать? — Ганнибал задумчиво замолкает, затем убирает палец со скулы Уилла, чтобы вместо этого погладить его по лбу. — Завороженность тобой. Иначе зачем тратить столько сил на твои мучения? Противоположность ненависти — не любовь, а равнодушие, в конце концов. Будь ты ему просто неприятен, он избегал бы твоего общества — так же, как ты избегаешь его. Нет, я думаю, ты занимаешь весьма видное место в его мыслях. Уилл пожимает плечами с недовольным видом, явно не желая признавать это, и Ганнибал наконец перестает гладить его по лицу и начинает массировать затылок. — Ты действительно преуменьшил масштаб происходящего, — мягко добавляет он. — Иногда ты бываешь слишком стоическим в ущерб себе; тебе стоило прийти ко мне раньше. — Не думаю. Все равно же не случилось ничего такого, с чем бы я сам не справился. — Не в этом суть; иногда человеку просто нужен союзник. Быть объектом такой яростной одержимости — очень некомфортное положение. Как я сказал, ты преуменьшал в своих рассказах, но когда я наблюдал за ним сегодня утром, все было предельно очевидно. Думаю, он постоянно размышляет о тебе наедине с собой и зацикливается на твоем присутствии при встрече. Я бы даже не удивился, если бы он использовал тебя как источник эротической стимуляции. Уилл открывает рот и тут же давится слюной, вынужденный прокашливаться несколько секунд, прежде чем смочь ответить. Ганнибал вежливо приподнимает бровь. — Да бога ради, — наконец выдыхает Уилл. — Ты реально сейчас сказал, что он дрочит на меня? Сказал, да? Ты считаешь, что я вдохновляю Скиннера на мастурбацию. — Разумеется, я не могу утверждать с абсолютной уверенностью. К счастью для себя, я не могу заглянуть в его сознание — к счастью и для него, стоит добавить. Но да, я считаю подобное возможным. Если это правда, он бы фантазировал о сцене подчинения, где ты предельно унижен и покорен и умоляешь его о защите и прощении в духе стереотипного омеги. Подобная фантазия лишает тебя силы — а это единственный способ, которым он вообще способен с тобой взаимодействовать. — На несколько секунд выражение лица Ганнибала становится исключительно мрачным, но потом он вновь бросает взгляд на Уилла, позволяя своим чертам смягчиться. — Впрочем, вполне возможно, это и маловероятно, ведь для изображения тебя в такой роли потребовалось бы воображение, которым он почти наверняка не обладает. — Что ж, я выбираю отрицание. Моя официальная позиция: я по-прежнему ничего такого не вижу. — Я не ожидал иного. Вообще, единственный случай, когда я наблюдаю, как тебя подводит проницательность — это когда ты пытаешься оценить свои достоинства с чужой точки зрения. Взгляни, как ты был слеп к моему восхищению — мне практически пришлось отправить тебе письменное приглашение. — Уилл закатывает глаза и игриво толкает Ганнибала, а Ганнибал в ответ улыбается и обнимает его за плечи. — Кроме того, дело не в сочувствии к Скиннеру, а в анализе его мотивов. И мне как стороннему наблюдателю — и как другому альфе — куда проще это сделать. Уилл слегка хмурится, вспоминая безумную выходку Скиннера за фургоном криминалистов в ту кошмарную ночь, когда у него началась течка. — Ты уважаешь омег, а он — нет. Порой мне кажется, он их буквально ненавидит. — Согласен. — Кстати, ты удивительно спокоен на этот счет, — добавляет Уилл. Он протягивает руку и небрежно взъерошивает волосы Ганнибала — просто потому, что вид слегка растрепанного Ганнибала странным образом притягателен. — Я ожидал, что ты разозлишься сильнее. Куда подевалась твое альфа-собственничество? Обычно оно тут как тут, в компании твоего комплекса бога. — О, будь уверен, я испытываю исключительную ярость, — говорит Ганнибал. — И если бы я считал его реальной угрозой для тебя, я бы устранил его давным-давно. В данном же случае я проявляю сдержанность. Мне бы ничего не доставило большего удовольствия, чем преподать ему урок, но я не хочу лишать тебя этого удовлетворения. В конце концов, ты вполне способен придумать решение, столь же… элегантное, как и мое. — Уилл ловит его взгляд, на мгновение задерживает его, а затем снова отводит глаза. — И это, между прочим, еще одна причина его бесконечных нападок, — плавно продолжает Ганнибал. — Он чувствует угрозу в твоем успехе и интеллекте и стремится наказать тебя за те чувства, которые ты в нем вызываешь. В действительности же, я полагаю, он поглощен отчаянием и одиночеством, но является продуктом классического альфа-воспитания, внушающего ему, что агрессия — единственный допустимый способ выражения душевной боли. — Если ты ждешь, что я его пожалею… — Разумеется, нет, — твердо говорит Ганнибал. — Можно ведь понимать что-то, не оправдывая этого. И почему бы ему не чувствовать угрозы с твоей стороны? Твои способности исключительны. Кто-то вроде Джека может ценить и уважать их без зависти, тогда как Скиннер воспринимает их как посягательство на собственную значимость. А то, что ты омега, лишь усугубляет ситуацию, — он ненадолго замолкает, задумавшись, а потом поворачивается на бок, чтобы смотреть Уиллу прямо в глаза. — Хотя он далеко не единственный, правда? Твои чары распространяются далеко за пределы ФБР. — Ты имеешь в виду Скульптора, — мрачно произносит Уилл. — Да, — отвечает Ганнибал, лаская взглядом его лицо. — А также неуловимого Мэттью Брауна — если он действительно существует как отдельная личность. Все эти выродки, Уилл, ты для них словно кошачья мята, правда? И как только тебе удается привлекать столь зловещих поклонников? — Вроде тебя? — не отводя взгляда, говорит Уилл. Ганнибал с одобрением улыбается, признавая удачное замечание: touché. — Пожалуй, не совсем как я, — отвечает он. — По крайней мере, не полностью. Они жаждут обладать тобой безраздельно, но достижение этой цели неизбежно привело бы к твоему уничтожению. — А чего хочешь ты? — Естественно, я хочу обладать тобой, — спокойно отвечает Ганнибал. — Но на этом сходство заканчивается. Моя цель — деконструкция, а не осквернение. — Да ну? — резко говорит Уилл. — Когда что-то деконструируют, это разбирают на части. И ломают. — Именно, — не моргнув глазом отвечает Ганнибал. — А затем создают нечто прекрасное из осколков, — он снова улыбается, протягивает руку и ласково ладонью обхватывает лицо Уилла. — Какой ты катастрофически умный мальчик. Но если ты действительно считаешь меня столь искусным архитектором, то переоцениваешь мои заслуги. Истинный творец этого шедевра — ты сам, и, полагаю, ты уже это прекрасно осознаешь. — Вот во что я не верю, — отвечает Уилл, перехватывая его руку, — так это практически в каждое твое слово. По-моему, ты просто считаешь себя хозяином положения во всем — включая мою так называемую «метаморфозу». — Так ты помнишь тот разговор? — спрашивает Ганнибал, и его улыбка становится шире. — Хотя о чем это я? Конечно помнишь — твоя память почти не уступает моей. Что ж. Ты знаешь: я считаю этот процесс становления полностью твоим, и что я могу влиять, могу убеждать, но то, что в итоге проявится, последует собственной природе и будет вне моей власти. Я бы никогда не пожелал иного, Уилл. Если бы я видел в тебе лишь адепта или подмастерье — ты бы мне давно наскучил. Уилл молча смотрит на него несколько мгновений, неторопливо сплетая пальцы с его и снова отпуская. — И кто же я тогда? — Мой равный, — мягко отвечает Ганнибал. — А еще зеркало, отражающее бесконечные возможности. Иронично, что ты так ненавидишь зеркала, ведь твой образ — источник постоянного озарения. Он снова улыбается, на мгновение становясь сосредоточенным и почти мечтательным, будто созерцая внутреннюю панораму, выходящую далеко за пределы происходящего в комнате. — Ты для меня как произведение искусства, Уилл, — наконец продолжает он. — До боли прекрасное. Вдохновение и откровение, с юношеской жизненной силой и грацией зрелости… столь яростный и дерзкий, с изощренным умом и темной утонченной душой. Лишь ты сам никогда не смог бы это увидеть, так что мне пришлось стать твоими глазами, а затем поднести зеркало, чтобы ты наблюдал преображение. Лишь ты один, Уилл: маленький, бедный мальчик из дома, полного осколков стекла, стал для меня воплощением всех великих воинов и философов мира. Ты — беспринципная поэзия: вся нежность, ярость, грация и страсть. Ты пронзаешь мой разум, но поглощаешь мой интерес, и когда мы лежим вот так, я чувствую, что мог бы счастливо жить в мире, от которого отказался ради тебя, где нет никого, кроме нас. На этот раз Уилл не отвечает сразу: делает глубокий вдох, а потом дрожаще выдыхает. — Ладно, — наконец говорит он, и в голосе слышится легкая хрипотца. — Довольно хороший ответ. Высший балл за старание. — Превосходно, — отвечает Ганнибал, моментально переходя в прежний, более игривый тон, потому что видит, что Уилл почти на грани эмоциональной перегрузки. — Чувствую себя оправданным. Какова будет моя награда? — Кто сказал, что ты ее заслужил? — Я. И как альфа, я гарантированно буду ужасно дуться, если не добьюсь своего. Уилл громко смеется, явно радуясь смене атмосферы на что-то более безобидное и менее напряженное. Ганнибал отвечает необычайно доброжелательной улыбкой, Уилл морщит нос в ответ, затем улыбается чуть шире и отстраняется, садясь прямо. Он какое-то время пристально смотрит на Ганнибала, будто тщательно его оценивает, и когда тот в ответ приподнимает бровь, Уилл выжидает еще несколько секунд, прежде чем резко наброситься на него: оседлав его грудь и прижав запястья к изголовью. — Какой невероятно коварный прием, — весело говорит Ганнибал. — Покорись! — торжествующе отвечает Уилл. — Конечно. Я сдаюсь безоговорочно. — Умница. — Не особо. В этом нет особой заслуги — просто я не вижу иного выбора, когда ты сидишь на мне с таким безумным видом. — Не такой уж грозный, как тебе нравится думать, да? — Похоже, что нет. Я — несостоявшийся альфа. Уилл усмехается и притворяется, что кусает Ганнибала за скулу: — Ничего. Я никому не расскажу. — Тогда ты заслуживаешь мою вечную благодарность. — Победителю — добыча, — добавляет Уилл. — Так что же мне с тобой делать? — Надеюсь, ты проявишь немного милосердия, — говорит Ганнибал, слегка поворачивая запястье, чтобы провести пальцами по руке Уилла. — Или нет? Может, ты слишком беспощаден и планируешь воспользоваться моим поражением? Уилл плавно покачивает бедрами, прижимаясь к бедрам Ганнибала, а потом наклоняется и начинает целовать его вдоль линии челюсти. — Ты и правда покорился бы, да? — тихо спрашивает он. — Если бы я велел? Ганнибал тут же расплывается в почти кошачьей улыбке: — Разумеется, — отвечает он, запрокидывая голову, чтобы чтобы Уиллу было удобнее. — Кажется, мы это уже выяснили. — Но ты говорил серьезно? — шепчет Уилл. Он мягко тянет зубами за мочку уха, потом снова продолжает медленно целовать его шею, говоря прямо в кожу. — Или ты на этот раз перестанешь говорить и просто докажешь это? Ганнибал снова медленно улыбается. На сей раз, кажется, скорее для себя, чем для Уилла, и позволяет улыбке играть на губах несколько секунд, а затем поворачивает голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — У меня нет ни малейших возражений против доказательств, — говорит он. — Делай со мной, что пожелаешь. Уилл в последний раз проводит по его шее зубами, затем снова медленно садится прямо, делая вид, что сохраняет непринужденность, хотя не ожидал такого быстрого согласия, и осознает, что первоначальное удивление быстро сменяется пониманием, что он не совсем уверен, что хочет с этим согласием делать. Ганнибал, лежа под ним, смотрит вверх с почти вызывающей бесстыдностью, потом потягивается и расправляет плечи, словно человек, у которого полно времени и совсем нет ни тревоги, ни сомнений, и полное отсутствие у него нервозности кажется Уиллу слегка раздражающим по сравнению с его собственным беспокойством несколькими ночами ранее в похожей ситуации. Ганнибал безмятежно улыбается в ответ, будто угадав его мысли, и Уилл ловит его взгляд, невольно отвечая улыбкой и гладя его по щеке. В действительности, отсутствие четкого понимания своих желаний хотя бы помогло прояснить, чего он точно не хочет — а именно чего-то, что могло бы причинить настоящую боль или унижение (впрочем, ни то, ни другое не кажется достижимым даже при желании). Тем не менее, идея проверить, действительно ли Ганнибал готов отпустить доминирующую роль альфы на час или два, бесспорно заманчива. — Я не буду просить ничего сложного, — наконец говорит Уилл. — Не в этот раз. Фактически, все, что тебе нужно сделать — это то же, чего ты хотел от меня той ночью: не говорить без разрешения и выполнять мои указания. Ганнибал вздыхает в предвкушении и изящно выгибает шею: — Ты собираешься меня связывать? — Нет, — отвечает Уилл со слабой улыбкой. — Поверь, руки тебе понадобятся. Ганнибал в ответ тоже улыбается, потом медленно, с ленцой потягивается, словно хищник в джунглях, и пытается обхватить Уилла за талию. — Нет, — резко останавливает его Уилл, перехватывая его запястья и прижимая их обратно к постели. — Ты не можешь прикасаться ко мне, пока я не разрешу. Ганнибал склоняет голову в знак согласия и спокойно смотрит на него снизу вверх, не произнося ни слова. — Ты только посмотри на себя, — говорит Уилл, стараясь не звучать слишком ласково. — Притворяешься покорным — почти убедительно, — он лениво проводит ладонью по груди Ганнибала, время от времени позволяя себе легко задевать кожу ногтями. — Жаль, мы уже раздеты, а то заставил бы тебя раздеться для меня. Альфы обычно на такое не идут, да? Конечно, они ждут этого от омег, но сами терпеть не могут, когда их просят. Хотя ты такой тщеславный… тебе бы и дела не было. Безмятежное выражение Ганнибала не дрогнуло ни разу, но их взаимная сонастроенность друг на друга позволяет Уиллу легко понять, как для него неприятно — не иметь возможности говорить. Впрочем, учитывая, как сильно ему самому нравится голос Ганнибала, он вполне готов время от времени отменять это правило… хотя нельзя отрицать, что вынужденное молчание пока что доставляет удовольствие. Очень медленно он снова начинает покачивать бедрами, наслаждаясь тем, как у Ганнибала перехватывает дыхание. — Все так много говорят о том, как альфы держат у себя омег, — тихо продолжает Уилл. — Как вы владеете нами, будто мы ваша собственность. Но ты знал, что в некоторых странах раньше все было иначе? — он делает паузу и усмехается с долей иронии. — Уверен, ты знал. Местами в Европе и Азии, а в какой-то момент даже в Северной Америке. Богатые омеги держали альф всего-то лишь в качестве наложников — такой себе элитный племенной скот. Если какой-то особенно нравился, омега мог даже позволить себя оплодотворить, но в основном их единственным предназначением было… — он наклоняется, скользя губами по горлу Ганнибала, подчеркивая каждое слово легким укусом, — …быть. Живой. Дышащей. Игрушкой для траха. Ты бы хотел так, Ганнибал? Что, если твоей единственной обязанностью в жизни было бы доводить меня до оргазма по моему приказу? — Какая оригинальная концепция, — отвечает Ганнибал, звуча искренне заинтригованным идеей столь радикальной инверсии роли альф. — Уверен, мне бы это чрезвычайно понравилось: без сомнения, я чувствовал бы себя счастливцем, имея такого прекрасного и жестокого омегу-хозяина. — Тогда тебе пришлось бы действительно работать за право остаться, да? — с мрачным удовлетворением добавляет Уилл. — Я мог бы вышвырнуть тебя по капризу. — А мне полагалась бы инструкция к обязанностям? — спрашивает Ганнибал невинным тоном. — Или ты потребовал бы, чтобы я угадывал твои желания без слов? — И то, и другое, — отвечает Уилл. — Зависело бы от моего настроения, разве нет? Он делает последний толчок бедрами и выгибает спину, слегка откидываясь назад, чтобы Ганнибал получил наилучший вид его возбужденного, намокшего члена. Ганнибал тут же судорожно вдыхает, и Уилл медленно проводит большим пальцем по головке, а потом прижимает его к губам Ганнибала. — Если бы ты хотел, чтобы я оставил тебя, тебе пришлось бы научится очень, очень хорошо предугадывать мои желания. Я ожидал бы, что ты сможешь с одного взгляда — всего одного — понять, сколько инициативы я хочу от тебя видеть. — А неудачи карались бы? — мурлычет Ганнибал. — Разумеется. На лице Ганнибала вновь появляется загадочная кошачья улыбка, когда он берет Уилла за подбородок и мягко поворачивает его голову в одну и в другую сторону, изучая лицо с разных ракурсов. — Такой капризный, — тихо говорит он. — Полагаю, ты привык к пылу и обожанию своего гарема альф и потому естественно ожидаешь, что они знают твое тело не хуже тебя самого. Обычно ты просто предлагал бы им себя, ожидая, что они будут услаждать тебя без лишних указаний. Однако сегодня, я вижу, ты настроен требовательно — а потому намерен диктовать мои действия предельно точно. — Верно, — говорит Уилл, усаживаясь так, чтобы его бедра плотно охватили таз Ганнибала. — На этот раз ты перестанешь говорить и будешь делать, как велено. — И ты со всеми такой контролирующий? — безмятежно спрашивает Ганнибал. — Или это исключительно моя привилегия? Уилл запускает пальцы в его волосы и тянет. — Со всеми, разумеется — о чем ты? Если хочешь особого обращения — придется его заслужить. — Естественно, любовь моя, — отвечает Ганнибал, смеживая веки. — Мы все стремились бы заслужить его… все мы, пленные альфы, — он внезапно открывает глаза, скользя взглядом по лицу Уилла с почти тлеющим выражением. — Позволил бы ты нам объединить таланты, как думаешь? Разрешил бы двум из нас взять тебя одновременно? — М-м. Да. — А третьему присутствовать? Наблюдать? Возможно, это усилило бы твое наслаждение — знать, что тебя жаждут и восхищаются, пока тобой обладают другие. Уилл слегка задерживает дыхание при этом образе. — Возможно. — А если бы мы потеряли контроль, возлюбленный? Альфы теряют голову от одного только запаха омеги. Позволил бы нам быть грубыми, если бы мы захотели? Уилл снова дергает его за волосы. — Нет, точно нет — только если бы я сам захотел. Ганнибал снова довольно вздыхает, словно ему нравится это ощущение, и пытается повернуть голову, чтобы поцеловать его запястье. — Звучит крайне удовлетворительной для тебя ситуацией, — говорит он. — Поздравляю с ее успешной организацией. Однако, не скрою: мысль о других твоих альфах меня совершенно не радует. С этим пришлось бы что-то сделать. Уилл чувствует, как у него начинают подрагивать уголки губ от смеха, но тут же вспоминает, что должен играть роль строгого, и быстро пытается скрыть улыбку, пока Ганнибал не заметил. — Ты так думаешь? — пренебрежительно говорит он. — Да. Ты можешь держать нас покорными и послушными, но даже ты не в силах полностью подавить нашу природу. — И что бы ты сделал? Пожаловаться мне ты бы не смог — мне было бы плевать. — Разумеется, я бы не жаловался тебе. Я бы обратился с жалобами к другим альфам. — Да ну? — говорит Уилл и снова начинает плавно покачивать бедрами, прижимаясь к Ганнибалу. — Ты бы подрался с ними? — Я бы уничтожил их, — с удовольствием отвечает Ганнибал. — Ни у кого не осталось бы сомнений в том, кто из нас самый доминантный, ни у кого. Однако я бы не полагался лишь на грубую силу. Я бы посвятил себя тому, чтобы угождать тебе так преданно и самозабвенно, что они померкли бы в сравнении, и ты в конце концов отослал бы их прочь, пресытившись. Их ласки казались бы тебе неуклюжими и неудовлетворительными рядом с моими. Уилл на секунду сдается и хихикает, хотя это совершенно не вяжется с образом, который он пытается создать. Ганнибал отвечает самодовольной усмешкой, и Уилл ненадолго выходит из роли, наклоняясь, чтобы прижаться лицом к его шее. — То есть даже тогда ты бы пытался мной манипулировать? — говорит он. — Да, — соглашается Ганнибал, целуя его в висок. — Но тебе было бы так хорошо, что ты не стал бы возражать. — Цель оправдывает средства, видимо, — говорит Уилл. Он улыбается, чувствуя кожу Ганнибала под губами, потом несколько секунд пытается вернуться в прежнее настроение, прежде чем выпрямиться и слезть с него, вытягиваясь на кровати. Прохладные простыни приятно касаются его разгоряченной кожи, и он блаженно извивается, широко раздвинув ноги, затем медленно проводит ладонью по груди вниз к животу. Он весь мокрый от выделяющегося предэякулята, и, когда Ганнибал издает слабый звук разочарования, Уилл стонет и закрывает глаза, запрокидывая голову и демонстрируя горло, другой рукой неторопливо лаская свой член. Как бы ни обстояли дела, он знает, что никогда и ни за что не устанет от этого: от того, как Ганнибал заставляет его чувствовать себя объектом желания, а не проблемой или поломанной вещью. — Хотя ты меня все равно не убедил, — намеренно пренебрежительным тоном говорит он. — Зачем мне вообще ты, если я могу справиться сам? Единственным ответом становится легкий шелест простыней, и Уилл тут же чувствует, что Ганнибал собирается двинуться к нему, поэтому резко выставляет ногу, упираясь ею ему в грудь. — Нет, — резко говорит он. — Не смей. Даже не думай прикасаться ко мне, пока я не разрешу. Ганнибал в ответ едва слышно вздыхает — почти шипит, — но Уилл его игнорирует, выгибая спину, чувственно, вызывающе и нарочито распутно, ускоряя движения руки. Он позволяет ситуации продолжаться чуть дольше, дразня себя, пока в животе не начинают расцветать первые острые всплески удовольствия, а потом неохотно замедляется и проводит ладонью по груди, чтобы погладить соски. Кожа у него теплая и скользкая от пота, и он слышит, как Ганнибал с усилием сглатывает, кончиком пальца скользя по все еще прижатой к своей груди стопе. — Я сказал «нет», Ганнибал. Ганнибал вздыхает, но убирает руку, и Уилл прикусывает нижнюю губу, еще несколько раз неспешно поглаживая член. Дыхание у него уже сбилось, и он несколько секунд пытается взять себя в руки, прежде чем резко открывает глаза и, толкнув, грубо прижимает Ганнибала к кровати. Ганнибал покорно позволяет ему двигать себя, и Уилл садится на него верхом и берет его член в обе руки, чтобы потереть головку большим пальцем. — Боже, посмотри на себя, — шепчет Уилл, слегка усиливая давление. — Ты такой твердый. Блять. Ты отчаянно хочешь войти в меня, да? Ты всегда ведешь себя так, будто выше всего этого, будто лучше других альф. Но на самом деле все вы хотите одного — почувствовать, как омега кончает на вашем члене, а затем сразу наполнить нас узлом. — Ганнибал снова задерживает дыхание, но не отвечает. — Я хочу, чтобы ты признал это, — тихо добавляет Уилл. — Скажи это вслух. Если скажешь — разрешу прикоснуться ко мне. — Признаю, — тут же говорит Ганнибал. — Что именно ты признаешь? Будь конкретен. — Признаю, что я ничем не лучше других альф. — И? — И я такой же низменный и распутный, как все они. — Хорошо, — отрывисто говорит Уилл. — Тогда, полагаю, ты не против это доказать, правда? Даю тебе пять минут — только пальцы, и ничего больше. И постарайся. Потому что если не справишься — оставлю тебя здесь и закончу без тебя. Ну же, — добавляет он, когда Ганнибал не двигается. — Впечатли меня. Ганнибал смотрит на него в ответ горящими глазами и медленно улыбается — явно голодный и хищный под маской покорности — а затем подхватывает Уилла так, будто он ничего не весит, переворачивает на кровати и раздвигает его ноги. Несколько секунд Уилл чувствует его дыхание, горячее, как раскаленное железо клейма, на своей шее, прежде чем теплые ладони начинают уверенно скользить по его коже: лаская изгибы спины и плеч, скользя по соскам, поглаживая живот и талию. Уилл напрягается в предвкушении, слегка смущенный тем, как начинают подрагивать его бедра, и глухо стонет, чувствуя, как Ганнибал плюет на его дырочку, а потом издает довольный звук и повторяет снова и снова, пока пальцы не становятся мокрыми и скользкими от смеси смазки и слюны, и он начинает массировать его дырочку круговыми движениями, затем скользит вниз, лаская член, и снова вверх, с каждым разом проникая глубже и сильнее. — О да, — говорит Уилл. Он уже двигается в прерывистом, дрожащем ритме, мечась между желанием опуститься вниз, навстречу руке, или подняться вверх, туда, где пальцы исследуют его. — Да. Блядство. Вот так. По его бедрам течет новая струйка смазки, и, когда Ганнибал проводит по ней языком, Уилл издает беспомощный стон, отчаянно сжимаясь вокруг пальцев внутри себя, пытаясь удержать их как можно глубже. — Это сводит тебя с ума, да? — с трудом выдыхает он. — Ты хочешь трахнуть меня, но не можешь. Ганнибал вздыхает в согласии — уже далеко за той гранью, где это можно было бы скрыть, — и Уилл раздвигает ноги еще шире и подается назад, прижимаясь к паху Ганнибала, начиная потираться об него. Он выбирает медленный, нарочито мучительный ритм, прекрасно понимая, как это раздражает Ганнибала — видеть, как ягодицами он скользит по его члену, без возможности взять контроль над движениями. Эта мысль невероятно возбуждает: Уилл знает, как Ганнибалу нравится брать его в этой позе именно ради того, чтобы видеть, как он входит в его тело. Не то чтобы Уилл мог его винить… он и сам не прочь на это взглянуть. — Однажды я хочу, чтобы ты меня снял, — слышит он собственный голос. — Хочу увидеть, как я выгляжу, когда ты меня трахаешь. Дыхание Ганнибала снова прерывается — громче, чем прежде. — Ты всегда выглядишь идеально, — отвечает он. Делает паузу в несколько секунд, медленно лаская его и исследуя изнутри. — Тугой, мокрый, сладкий… и так красиво меня принимаешь. — О боже, — тихо отвечает Уилл. Пока Ганнибал говорит, он почти полностью вынимает пальцы, а потом резко вгоняет обратно, и Уилл стонет, утыкаясь лицом в согнутую руку. — Ох, — выдыхает он, и, начав, уже не может остановиться. — О боже… Ганнибал. Как же хорошо. Ганнибал тихо шепчет что-то восторженное на иностранном языке и наклоняется вперед, чтобы прижаться грудью к спине Уилла и щекой к его щеке. — Я бы с удовольствием снял тебя, — говорит он. — Думаю, тебе понравилось бы на себя смотреть. Уилл судорожно выдыхает и поворачивается, чтобы поймать губы Ганнибала для поцелуя. Страстного, почти болезненного — голодные укусы, сталкивающиеся языки; они отрываются друг от друга лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха, прежде чем снова слиться в поцелуе. — В следующий раз будем перед зеркалом, — говорит он, и только произнеся это вслух, с неподдельным потрясением осознает: то, что было невыносимым всего несколько дней назад, теперь кажется не только захватывающим, но и, откровенно, мрачно желанным. Ганнибал издает низкий рычащий звук, будто думает о том же, а затем с еще большей силой впивается зубами в шею Уилла. Ощущение электризует, и Уилл громко и без стыда стонет, чувствуя, как его член пульсирует, выделяя предэякулят. И все же, когда Ганнибал раздвигает его ноги шире, он мгновенно напрягается и пытается отстраниться. — Нет, — резко говорит он. — Что я сказал насчет ожидания? Ганнибал снова рычит, зарываясь лицом в его волосы, будто пытаясь вобрать его запах до остатка. Его рука все еще зажата между ног Уилла, и, когда он не двигается, Уилл раздраженно шипит и собирает все силы, чтобы резко подняться и оттолкнуть его. Ганнибал аккуратно приземляется на пятки рядом и несколько секунд выглядит искренне удивленным отказом, прежде чем на его лице появляется жуткое, пустое выражение, граничащее с пугающим. В нем есть определенное очарование и опасность, едва скрытая под поверхностью — голод и угроза, исходящие от каждого изгиба мышц и хриплого вздоха, — и Уилл просто смотрит в ответ, внутренне охваченный головокружительным осознанием, что за всю свою жизнь он никогда не хотел ничего так сильно, как хочет Ганнибала. — Ложись, — говорит он вместо этого, отказываясь пугаться этого взгляда. Глаза Ганнибала вспыхивают в ответ, и осторожный уголок разума Уилла тут же шепчет, что ситуация становится слишком рискованной — он дразнит альфу, который явно на грани потери контроля и достаточно силен, чтобы нанести ему вред, если захочет. Это как держать тигра за хвост, и он знает, что большинство докторов по омежьему здоровью сочли бы его безумцем за то, что он доводит альфу до такого состояния. И все же, несмотря на первоначальную вспышку страха, он инстинктивно чувствует: Ганнибал не сделает ему ничего плохого. Он не может объяснить, почему так уверен — но это уже не имеет значения, потому что он просто… знает. — На спину, — добавляет он, чтобы доказать это самому себе. И, произнеся это, он осознает, что говорит тем же тоном, каким обычно приказывает собакам: спокойно, но с неуловимым оттенком твердости. — Сейчас же. Ганнибал медлит пару секунд, будто вот-вот оскалится, и тогда Уилл наклоняется, грубо толкая его. Прикосновение длится мгновение, но очевидно, что ощущение кожи Уилла каким-то образом действует на Ганнибала успокаивающе — на этот раз он ложится спокойно, даже не пытаясь зарычать. Уилл улыбается в ответ, потом становится над ним на колени и кладет руку ему на лоб, нежно массируя виски — классический омежий жест успокоения. — Вот так, — говорит он. — Уже лучше. Будь умницей. Ганнибал закрывает глаза и благодарно льнет к прикосновению, и Уилл не может устоять перед искушением наклониться и поцеловать его в переносицу. — Ну, и чего ты ждешь? — добавляет он лукаво. Обхватив член свободной рукой, он проводит головкой по губам Ганнибала. — Открой рот. Ганнибал немедленно подчиняется, и Уилл стонет, закрывая глаза. — Очень хорошо, — говорит он. — Блядство. Неужто ты умеешь использовать рот не только для разговоров, а? Теперь слушай меня. Ты слушаешь? Потому что вот что будет дальше, — он намеренно говорит резко и властно, хотя при этом не может удержаться и убирает руку со лба Ганнибала, нежно проводя пальцами по его волосам. — Когда я скажу, ты обопрешься об изголовье, чтобы я мог сесть к тебе на колени и оседлать тебя. Я буду трахать себя этим толстым альфьим членом, пока не кончу на нем — и тогда, если я буду тобой доволен, я позволю кончить и тебе. Ганнибал гулко мурлычет в знак согласия, и Уилл позволяет ему продолжать еще несколько мгновений, пока не понимает, что вот-вот кончит прямо ему в горло, и с усилием заставляет себя отстраниться. Ганнибал тут же садится, как было велено, обхватывает Уилла обеими ладонями за талию и помогает ему усесться к себе на колени. — Ну надо же, какой послушный, погляди только на себя, — говорит Уилл, целуя его в щеку. — Или ты просто так отчаянно хочешь секса? По-моему, так и есть: ты просто отчаялся — альфы ведь всегда отчаянно хотят. Это даже как-то жалко, если честно. Едва сказав это, Уилл ощущает, как его охватывает чувство вины — кажется, он наконец перешел границу в своих насмешках. Но Ганнибал не проявляет ни малейших признаков обиды или оскорбленности, напротив, он смотрит на него с чем-то близким к упоенному восторгу, легонько водя ладонями по его спине. В этом взгляде столько тоски и нетерпения, что Уилл чувствует: самоконтроль, которого он так долго держался, начинает трещать по швам. Наклонившись снова, он прижимается губами ко лбу Ганнибала, затем одной рукой берет его член, а другой опирается на его плечо. — Полагаю, вежливо было бы сперва спросить, — саркастически замечает он, — но думаю, можно с уверенностью предположить, что ты готов? Ганнибал, что удивительно, кажется, уже попросту не способен говорить и просто целует его шею, крепче обхватывая за талию. — Я-то точно готов, — добавляет Уилл. — Боже, ты даже не представляешь. Я так сильно кончу верхом на тебе. Все еще держась за плечо Ганнибала, он начинает опускаться, задыхаясь от того, как головка члена давит на его дырочку, а тугое кольцо мышц сжимается в предвкушении. О боже, он и впрямь такой узенький, и мышцы вот-вот поддадутся… в любую секунду. — Блять, — прерывисто выдыхает Уилл. Проникновение под этим углом гораздо глубже, чем он привык, и он двигается осторожно — отчасти ради собственного комфорта, но в основном потому, что Ганнибала, кажется, сводит с ума запрет толкнуться вверх, в скользкий жар его тела. Затем он хватается за другое плечо Ганнибала для опоры и поднимается над ним почти полностью, выдерживая несколько мучительных секунд, прежде чем медленно опуститься снова. Ганнибал вздрагивает, с шумом выдыхает и наклоняется вперед, чтобы прижаться лбом к его лбу. — Пожалуйста, Уилл, — тихо говорит он. Тон, которым произнесены эти слова — любящий и искренний, — заставляет Уилла невольно вздрогнуть. Если честно, он не был готов, но это вызывает ощущение, будто нечто глубинное, фундаментальное изменилось: будто все вдруг перестает быть игрой, будто всего двумя словами Ганнибал обнажает себя полностью — раскрывается без тени стыда или сдержанности, просто давая понять, как сильно он его хочет. Это мощное ощущение — даже со всей этой нежностью, и на этот раз Уилл забывает о желании дразниться и просто шепчет имя Ганнибала, охотно преодолевая тугое сопротивление мышц, пока они не сливаются воедино, тесно прижавшись друг к другу, и он наконец находит его губы для еще одного пылкого поцелуя. А потом Уилл выгибается в спине и начинает двигаться: громко стонет, насаживаясь и скользя по невероятно твердой длине, пока Ганнибал нежно направляет его бедра ладонями. Желание полностью захватывает их, и не остается ни намека на сдержанность — только жар и отзывчивость, когда член Ганнибала так плавно скользит внутри него. — О да, да, — низко и напряженно выдыхает Уилл. — Я чувствую тебя целиком. — И я тебя, возлюбленный. — Мне так хорошо, — почти в отчаянии говорит Уилл. — О боже… Я близко. Кажется, я сейчас кончу. Ганнибал выдыхает что-то на иностранном языке и берет член Уилла, начиная двигать рукой в такт каждому толчку. Уилл тоже задыхается, резко ускоряя движения бедер — яростно и быстро, но вместе с тем грациозно и изящно: в этом есть нечто дикое и первобытное, почти звериное, пронизанное необузданным желанием завладеть, поглотить, обладать. Будто кожа в огне… будто ты в свободном падении. Он ведет языком по челюсти Ганнибала, ощущая вкус соли и пота, хватает его за волосы и грубо тянет, обнажая его горло. — Ты мой, — слышит он собственный голос. — Мой. Понимаешь? — Твой. Всегда. Уилл снова вскрикивает, выгибаясь у него на коленях. — Если хоть раз даже посмотришь на другого омегу, я устрою тебе такой ад, — рычит он. — Я не собираюсь ни с кем тебя делить. Ганнибал шепчет согласие, проводя ногтями вдоль его позвоночника. И пусть даже он искренен, слов уже недостаточно, и Уилла внезапно охватывает потребность пометить доказательство своего собственничества — настолько яростная, что даже шокирует. Сдвинув бедра, чтобы освободить себе больше места, он наклоняется и, не спрашивая разрешения и даже не предупреждая, впивается зубами в шею Ганнибала, пока не чувствует медный привкус крови. Ощущение острое, страстное и, о боже, от этого его член становится еще тверже; но хотя Ганнибал ахает от неожиданности, он не отстраняется. Вместо этого он лихорадочно касается каждой части его тела, до которой может дотянуться — волос, лица, спины — и Уилл слышит, как он повторяет его имя, называя «драгоценный», «мой дорогой» и «любовь моя», целуя его щеки и веки. Бедра Уилла дергаются в последнем отчаянном толчке, тело становится мягким и податливым под прикосновениями Ганнибала, пока он обвивает обеими руками его спину и льнет к нему. — О, блядство, я кончаю, — говорит он. — Я кончаю. Ганнибал. Я кончаю. А потом он понимает, что не может перестать повторять это, запрокидывая голову и сильно содрогаясь, когда начинает густо изливаться на них обоих. Его стеночки сжимаются вокруг члена Ганнибала так сильно, что он кажется невероятно огромным, и когда Ганнибал толкается бедрами, этого достаточно, чтобы Уилл снова затрясся, а глубокая волна удовольствия прокатилась по всему его телу. — Теперь ты, — с трудом выдыхает он. — О боже. Давай. Кончи в меня. Ганнибал издает стон облегчения, и Уилл сразу понимает, когда он кончает: настолько горячо, обильно и, кажется, бесконечно долго. Честно говоря, ощущение такое, будто его наполняют изнутри до краев, а Ганнибал гладит его ладонью по животу снова и снова в откровенно собственническом жесте, пока Уилл только и может, что беспомощно всхлипывать от интенсивности ощущений. Вообще, угол для узла не самый удобный, и чувство растяжения внутри почти переходит в боль, но у Уилла по-прежнему нет желания двигаться — вместо этого он наклоняется вперед, чтобы упереться лбом в лоб Ганнибала, и падает ему на грудь, укладывая голову на плечо. — Mylimasis, — нежно говорит Ганнибал. Он одной рукой придерживает голову Уилла, другой гладит по спине, медленно двигая бедрами, чтобы снова и снова вдавливать узел глубже, пока Уилл не издает тихий мяукающий звук, всхлипывая, и не кончает во второй раз. — Ты только посмотри, — с явным восторгом говорит Ганнибал. — Ты идеален. Мой прекрасный мальчик. Я хочу, чтобы ты сделал это для меня еще раз, Уилл, всего один. Попробуешь? — М-м, нет. Не могу, — бубнит Уилл с изнеможением. — Не хочу. — Хочешь, — мурлычет Ганнибал. Он поднимает руку, проводит большим пальцем по нижней губе Уилла и придерживает его за подбородок. — Плюнь. Смочи как следует. — Боже, ты ненасытен, — ворчит Уилл, закатывая глаза. Но все равно повинуется, и, когда Ганнибал использует руку, чтобы снова подразнить его член и довести его до твердости, он низко стонет и впивается пальцами в его волосы. В конце концов Ганнибал держит его на коленях еще долго после того, как узел спадает, придерживая за бедра и покачивая, пока Уилл наконец не напрягается, содрогаясь, и не кончает снова с отчаянным стоном — будто его тело принадлежит Ганнибалу больше, чем ему самому. Когда он, наконец, соскальзывает вниз, на его бедрах заметны несколько густых струй спермы, и глаза Ганнибала загораются при виде этого, когда он хватает Уилла за бедро, чтобы удержать на месте. — Отпусти, — без особого энтузиазма — так, больше для вида — говорит Уилл, а потом снова тихо стонет, чувствуя, как пальцы Ганнибала ловко проталкивают сперму обратно в его тело. — Прекрати. О боже. Это… ах. — Это… что? — шепчет Ганнибал тоном настолько тлеющим и многозначительным, что заслуживает отдельного возрастного ограничения. — Развратно? Непристойно? — Уилл стонет еще громче, и Ганнибал одобрительно вздыхает, начиная целовать его тазовую косточку. — Может, «уместно»? — Может, «безумно»? — затуманено отвечает Уилл, снова запуская пальцы в его волосы. — Может, «смехотворное альфье собственничество»? Ах, нет, используй большой палец. Вот там. Блядство. Да, вот так. — О да, я тот еще собственник, — ласково говорит Ганнибал. — Мне нужно не забыть купить тебе пробочку, драгоценный, чтобы хранить семя внутри твоего тела, где ему и место. Ты даже не представляешь, как сильно мне этого хочется. Сначала небольшую, чтобы не причинить тебе боли, а потом научу тебя расслабляться настолько, чтобы ты смог принять пробку побольше. Тебе это тоже очень понравится, Уилл, я обещаю. Я вставлю ее так медленно и нежно, а потом откажусь вынимать — и тебе тоже не позволю, любовь моя. Хочу, чтобы ты целый день чувствовал ее и думал обо мне. С каждым твоим шагом, с каждым движением. Хочу, чтобы все рассматривали тебя, любовались твоим телом и прекрасным лицом, ощущая при этом, чем ты занимался и кому принадлежишь. Уилл автоматически закатывает глаза от этой тирады, хотя легкий румянец на скулах выдает, что он не так уж и против этой идеи. Потом ему наконец удается спихнуть с себя Ганнибала, и он плюхается на кровать, как тряпичная кукла, громко вздыхая и закидывая руку на лицо. — Боже мой, — говорит он. — Все это было… охуеть. Ганнибал тут же приобретает самодовольный вид, и Уилл чуть опускает руку, чтобы взглянуть на него поверх нее: — Ага, хорошая попытка, доктор Комплекс Бога, но лавры целиком мои. — Как пожелаешь, — говорит Ганнибал, выглядя еще самодовольнее. Уилл усмехается, перекатывается на бок и приподнимается, опираясь на локоть. Ганнибал безмятежно смотрит на него, и Уилл снова улыбается, проводя пальцем по его скуле. — Ну, может, не все лавры, — говорит он. — Может, только девяносто процентов. — Полагаю, мне стоит поторговаться, — отвечает Ганнибал. — Но у меня нет сил, так что я смиренно приму свои десять процентов. — Тогда пятнадцать процентов. Больше не получишь. — Целых пять процентов сверху? Ты истинный филантроп. Уилл смеется, нежно проводя пальцем вдоль линии челюсти Ганнибала. — А если серьезно, — добавляет он после паузы. — Ты в порядке? — Конечно. Я только что заслужил пять процентов. — Да, но все что я наговорил, — осторожно продолжает Уилл. — Ты же знаешь, что я не всерьез? Ганнибал, который, кажется, наслаждается поглаживаниями, тут же приоткрывает один глаз и смотрит на Уилла с иронией. — Всерьез, — говорит он. — Более того, ты был не так уж неправ. — Нет? — Нет. Альфы и вправду довольно отчаянные — и, как следствие, более чем жалкие. Уилл снова смеется и прижимается ближе к Ганнибалу, касаясь носом его горла. — Но мне правда жаль, — говорит он, осторожно касаясь следов укуса. — Я не планировал так увлекаться. — Все в порядке. — Но тебе больно. — Нет, — отвечает Ганнибал с легкой усмешкой. — Не будь так мелодраматичен. Всего лишь укус. Уилл вздыхает, не выглядя убежденным, и Ганнибал переворачивается, чтобы смотреть ему прямо в глаза: в полумраке его зрачки светятся, как у кошки, тревожным сочетанием алого и черного. — Послушай, — говорит он. — Я не испытываю ни капли дискомфорта от того, что мы только что делали, поэтому настаиваю, чтобы и ты не испытывал. Я не чувствую себя униженным, показывая, как сильно нуждаюсь в тебе или желаю тебя. Уилл ерзает и открывает рот, словно собираясь возразить, но Ганнибал нежно прикрывает его губы его пальцами. — Перестань проецировать, — добавляет он. — Ты так напряженно думаешь, что я почти слышу, как крутятся шестеренки в твоей голове. Я понимаю, Уилл; знаю, поменяйся мы местами сейчас, ты чувствовал бы себя уязвимым сейчас — возможно, даже униженным — поэтому предполагаешь, что я чувствую то же самое. Ты ошибаешься; и будь ситуация обратной, ты тоже ошибался бы, испытывая это. Уязвимость — не противоположность силы и не признак слабости. Когда я показываю, как сильно нуждаюсь в тебе, я просто открыт. В этом даже есть определенное мужество: я показываю, что у тебя есть сила ранить меня, и доверяю тебе не причинять мне боль — хотя ты и можешь. Уилл несколько раз моргает, а затем вздыхает, касаясь губами пальцев Ганнибала, прежде чем отвернуть лицо, чтобы ответить: — Да, — тихо говорит он. — Я понимаю, о чем ты. И речь не только о физическом, да? — Нет, конечно же нет. В конце концов, ты уже должен знать, что можешь причинить мне боль, просто уйдя? Если бы ты отверг меня — это бы ранило. Если я по-настоящему покажу тебе себя… — Ганнибал замолкает на несколько секунд, на мгновение становясь задумчивым и меланхоличным. — Если бы я позволил тебе увидеть меня настоящего, а ты отказался принять то, что увидел, мне было бы… больно. — Я понимаю. — В самом ли деле? — легко спрашивает Ганнибал. — Да, полагаю, ты должен понимать; думаю, ты чувствовал нечто подобное, когда признался, что убил своего альфу. И все же мы оба здесь. Это хорошо, Уилл, нам это понадобится. Нам понадобится это взаимное доверие и уязвимость, потому что без них невозможна подлинная связь. И я сказал бы то же самое несколько месяцев назад, когда мы были просто друзьями. И говорю сейчас, — он снова смолкает, взглядом мягко скользя по лицу Уилла. — И сказал бы и в будущем, будь мы связаны узами. На этот раз замолкает Уилл, осторожно взглядывая на Ганнибала и отводя глаза, обдумывая все сказанное и придавая словам должное значение. Признаться, соблазн такой полной, всепоглощающей близости трудно отрицать, но в то же время сама мысль об узах с любым альфой — даже с Ганнибалом — вызывает глубинную тревогу и сопротивление на уровне инстинктов. Дело не только в биологических изменениях, даже не в потере независимости. А в том, что в глубине души он знает: он не может так легко и надменно, как Ганнибал, позволить себе быть уязвимым для боли. Ведь быть связанным узами — значит открыться альфе настолько, чтобы перестать быть для него загадкой и позволить ему знать тебя так хорошо, чтобы понять, как именно тебя уничтожить. Мельком он вспоминает, как нашел ту старую книжку — «Плюшевый кролик» — и как пренебрежительно отнесся к ее посылу о подлинности и уязвимости, к идее, что твои изъяны и шрамы могут быть преображены любовью к себе и принятием других. Настоящим становятся, — медленно думает он, — а не рождаются. Но как вообще начать этот процесс принятия? Кажется, для этого требуется эмоциональное мужество, которого у него, возможно, вовсе и нет. — Это тревожит тебя, да? — необычно ласково спрашивает Ганнибал. — Да, — признает Уилл. — Ты же знаешь. Я всю жизнь старался этого избегать. Ганнибал терпеливо смотрит на него, не пытаясь настаивать, и Уилл несколько секунд изучает его лицо, а затем придвигается ближе, пока они не оказываются вплотную, касаясь друг друга, и Ганнибал может обнять его за спину. — Прости, — тихо говорит Уилл. — Мне трудно. Мне со всем этим… правда сложно справляться. — Я знаю, — так же тихо отвечает Ганнибал. Уилл кивает, хмурится и прячет лицо в перекате его плеча, бубня что-то неразборчивое. — Прошу прощения? — касаясь губами его лба, спрашивает Ганнибал. — После всех твоих осмотров ты, кажется, все еще не уверен, где у меня уши. — Я сказал, что ты мне тоже нужен, — повторяет Уилл тихим голосом. — Очень… ты нужен постоянно. — Возлюбленный, — шепчет Ганнибал, касаясь щекой его волос. — Я знаю, как нелегко тебе в этом признаться, многим это нелегко. Однако это редкий случай, когда моя способность к эмпатии соперничает с твоей. — Да ну? — Да, — просто говорит Ганнибал. — Потому что ты мне жизненно необходим. Уилл издает довольный звук, и Ганнибал крепче прижимает его к себе, снова целуя в лоб, готовый, на этот раз, просто позволить тишине говорить за него.

* * *

              С заднего ряда аудитории Уилл щурится в полумрак, где Джек произносит свою речь про «вы все — ученые разума», отчаянно делая вид, что слушает, хотя слышал ее так часто, что знает практически наизусть. На сцене Джек делает зловещую паузу, будто почувствовал его невнимательность, а потом окидывает море лиц тяжелым взглядом — человек, полностью владеющий материалом и прирожденный оратор. Прожектор освещает его трибуну с театральностью, которая всегда кажется Уиллу излишней — будто они на гламурном кабаре, а не на правительственном семинаре с претензией, — но стажерам, кажется, это нравится и (что важнее) нравится самому Джеку. Уилл видит их всех сейчас: устремивших восторженные взгляды на сцену, преисполненных импозантности и чувством собственной значимости от того, в какое дело они вступают; у некоторых даже приоткрыты рты. Уилл понимает, что, наверное, стареет, потому что с каждым годом новые потоки стажеров кажутся ему нелепо юными, хотя он знает, что это не так, и некоторые из них, вероятно, его ровесники или даже старше. А еще он знает, что этот восторг до уровня сердечек в глазах никогда не длится долго и через несколько месяцев они станут такими же циничными и изможденными, как остальные в «ОПН». Но начинают они всегда так, и год за годом повторяется одно и то же: речь Джека и его любимый прожектор и обманчиво юные стажеры с их наивным рвением и представлениями об ФБР, сформированными под влиянием кино и книг, которым суждено разбиться всего через несколько дней. — Он все еще языком мелет? — шипит Прайс, материализовавшийся слева от Уилла с парой бокалов вина. Уилл кивает, подтверждая, что Джек действительно все еще говорит, а потом с благодарностью принимает бокал и осушает половину залпом. Несмотря на все усилия, затяжное чувство паранойи все никак его не отпускает, и отсутствие всяких причин никак не влияет на ее упорство. Хотя никакого смысла в этом нет — ничего не произошло, даже близко. Если честно, худшее, что можно сказать об этом мероприятии на данный момент — оно попросту скучное. Были чрезмерно восторженные стажеры (неловко), прожектор Джека (раздражает), холодная еда и теплое вино (безразлично; он же не Ганнибал, в конце концов), но ничего хотя бы отдаленно напоминающего реальную угрозу или стресс. Украдкой он проверяет часы и с облегчением вздыхает: всего час-другой — возможно, два, если Джек все-таки исполнит угрозу устроить встречу со стажерами, — и он сможет схватить Ганнибала, запихать в машину и умчаться с ним домой. В мыслях Уилл начинает представлять дом Ганнибала как острог спокойствия среди всего этого прожекторного абсурда и ненадолго закрывает глаза, переносясь туда, как вдруг Ганнибал (отказавшийся от вина и без энтузиазма прихлебывающий воду) возникает справа от него и смотрит через плечо на трибуну. Вопреки тоненьким пластиковым стаканчикам и кружкам пива в руках почти всех присутствующих, Ганнибал каким-то образом умудрился очаровать обслуживающий персонал и раздобыть колотый лед и даже дольку лайма для его стакана, и Уилл чувствует, как при виде этого у него подрагивают губы. — Ты же знаешь, что она не бутилированная, да? — шепчет он. — Она прямо из-под крана. Ганнибал в ответ лишь едва заметно ухмыляется и бросает взгляд на бокал Уилла с таким выражением, будто уж лучше пить воду из-под крана, чем это богом забытую виноградную мочу, что здесь подают в винных бутылках. Придвинувшись ближе, он касается губами его уха. — Перестаньте дуться, агент Грэм, — говорит он. — Это делает вас невозможным соблазнителем. — Отвалите, доктор Лектер, — отвечает Уилл, с трудом сдерживая смех. — Ты ведешь себя жутко и странно. И я не дуюсь. — Дуешься, — мурлычет Ганнибал. — Никто не может оторвать от тебя глаз. Думаешь, мне придется напомнить им о границах? Смотреть можно, трогать — нет. Я бы убил любого, кто попробует. Уилл, прекрасно осознающий, что на него глазеют, горько вздыхает. — Хорошая попытка, — говорит он. — Только вот настоящая причина в том, что они узнали меня из новостей. — И о чем же они думают? — Думают: «вон тот стремный омега, который не оказался Чесапикским Потрошителем». Ганнибал снова усмехается, и, пользуясь темнотой, целует Уилла в челюсть. — Потанцуй со мной, когда речи закончатся, — говорит он. — Я хочу, чтобы все на нас смотрели. — Забудь об этом. — Но как я могу забыть? — спрашивает Ганнибал, уделяя внимание нежной коже у него за ухом. — Я хочу прижимать тебя к себе под ритм элегантной музыки. Хочу смотреть тебе в глаза, скользя руками по твоему телу. — Нет, — шипит Уилл. — Ни за что. — Почему? — А как ты думаешь? Легкая улыбка Ганнибала становится шире: — Застенчивость — ужасная вещь, Уилл. — Тогда я ужасен — что ж, смирюсь. Я не стану танцевать с тобой при всей этой толпе. — Неужели, возлюбленный? — мурлычет Ганнибал. — Когда-нибудь я все же попытаюсь переубедить тебя. Потом он нежно прикусывает и тянет ухо Уилла, а следом послушно растворяется в тенях так же бесшумно, как появился, — как раз вовремя, чтобы на его месте между Прайсом и Уиллом возник Зеллер. Уилл вздыхает про себя и бросает взгляд на сцену, где Джек размахивает конспектом лекции, словно палкой для собаки, подводя всех в «Клятве верности». В нескольких рядах впереди Сименс старательно повторяет слова, открывая и закрывая рот, как рыба, хватающая воздух, и Уилла вдруг охватывает волна презрения от этого зрелища, за которой тут же следует чувство вины. — Да неужели он все еще говорит? — шепчет Зеллер. — Клянусь, с каждым годом речь все длиннее, — соглашается Прайс. — Хорошо хоть мы в задних рядах — первыми рванем к бару, когда все закончится. — Я был уверен, что он уже закончил, — бурчит Зеллер, явно недовольный. — Я так и понял. Где ты все это время пропадал? Если бы у меня еще осталась воля к жизни, я бы тебя отругал. Зеллер указывает большим пальцем через плечо в сторону парковки: — Охраннику показалось, что он видел постороннего снаружи. Мы дважды обыскали территорию, но ничего не нашли. — И что там было? — резко спрашивает Уилл. — Да какой-нибудь стажер перебрал с выпивкой, наверное. — По-моему, он просто сошел с ума от речи Джека, — шепчет Прайс. — Я и сам скоро буду шататься по парковке, как привидение. — К тому же в фойе отключилось электричество. Там сейчас как раз пытаются починить его до того, как Джек закончит. — Тогда у них все получится, — говорит Прайс. — У них в запасе уйма времени — до завтрашнего утра точно уложатся. — Это странно, — еще резче добавляет Уилл. — С чего бы электричеству отключаться? — Наверное, выбило предохранитель. — Вину за его гибель возлагаю на Джека, — заявляет Прайс. — Бедняга предохранитель, наверное, слушал его и потерял волю к жизни так же, как и я. Уилл снова хмурится и машинально косится в сторону фойе, тревожный и напряженный, хотя и пытается убедить себя, что этот беспричинный всплеск подозрений ничем не обоснован — возможно, это действительно всего лишь перегоревший предохранитель. И нет никаких реальных причин сомневаться: он ведь нервничал, когда свет погас в доме Ганнибала, а в итоге все оказалось пустяком. Сквозь стеклянную панель двери он видит группу уборщиков с фонариками, улыбающихся и смеющихся, пока один из них копается в ящике с инструментами. Они выглядят такими неунывающими и беззаботными. Впрочем, как и все остальные вокруг — единственный, кто реагирует на отключение света слишком остро, так это он сам. С усилием он пытается расслабить плечи, как вдруг замечает, что Ганнибал снова появился неподалеку, и его охватывает свежая волна вины за то, как резко обошелся ним ранее. Конечно, танцы даже близко не вариант, но все равно так грубить ему не стоило. Оглядевшись, Уилл решительно ловит взгляд Ганнибала и улыбается, мысленно пообещав найти его позже и как следует извиниться. Ганнибал отвечает улыбкой, и Уилл беззвучно шепчет: «скоро увидимся», — прежде чем заставить себя снова смотреть на сцену и делать вид, что слушает Джека. Еще пара секунд — даже меньше, быть может — и он бы заметил… Но, как назло, Уилл отворачивается с роковой точностью, и потому, пока он оцепенело смотрит на Джека, он полностью упускает из виду темную фигуру, скользнувшую в нескольких футах от них — на мгновение замершую, будто принюхиваясь к воздуху, затем поворачивающую голову из стороны в сторону и наконец бесшумно двинувшуюся вдоль коридора, как призрак, растворяющуюся в глубине темноты.