Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Впервые за все время доктор Рейнольдс не сидит за столом, когда Уилл заходит в кабинет. На самом деле он так привык видеть ее там, что ее отсутствие производит на него поистине ошеломляющее впечатление — словно выбитый зуб в безупречной улыбке — и требуется несколько секунд, чтобы осознать: она стоит у окна, сцепив руки за спиной и глядя на неспокойное, затянутое тучами небо. Картина мрачных черных облаков, раскинувшихся по горизонту, выглядит как раз в тему безрадостно, и в случае с кем-то другим он мог бы подумать, что поза выбрана специально — для драматического эффекта. С кем-то вроде Ганнибала, например… его легко представить прислонившимся к оконному стеклу, аккуратно подбирающим позу и располагающего каждую длинную конечность, чтобы создать желаемое впечатление у наблюдателя. Только в данном случае Уилл знает, что это вовсе не представление, а скорее выражение душевного смятения, которое просто нашло образ потрясения, равный собственному, в виде бушующего неба за окном. При звуке шагов Уилла доктор Рейнольдс мгновенно оборачивается; и одного взгляда на ее лицо достаточно, чтобы понять: этот визит она уже много раз заранее проигрывала в голове. Трудно теперь не гадать, как именно она представляла себе этот разговор и различные варианты поведения Уилла — думала ли она, что он будет агрессивным, сочувствующим или даже высокомерно самодовольным тем, что наконец разгадал правду. Возможно, у нее даже нарисовался предпочтительный вариант, пока она писала мысленный сценарий; и, быть может, она даже разочаруется, когда настоящий Уилл отклонится от прописанных в ее воображении реплик? Доктор Рейнольдс смотрит на него пустым взглядом, не выдавая ничего, и Уилл, после короткой паузы, выбирает вежливо-нейтральный тон, садясь в свое обычное кресло, будто это всего лишь еще один прием, и он снова выпрашивать просить рецепты на подавители, а она — советовать терапию или выражать сочувствие по поводу ужасов, творимых альфами. Когда Уилл усаживается, доктор Рейнольдс нехотя отходит от окна и осторожными, почти выверенными движениями отодвигает свое кресло, чтобы сесть за стол, словно боится, будто одно неверное движение может разрушить ее самообладание. — Мистер Грэм, — говорит она, и, когда ее взгляд быстро пробегает по нему, Уилл понимает: она до смерти напугана, но изо всех сил старается этого не показывать. — Чем я могу вам помочь? — Мне нужно задать вам несколько вопросов, — ровно отвечает Уилл. Он смотрит на нее несколько секунд, молча разделяя ощущение странности происходящего, затем тянется к карману и осторожно раскрывает удостоверение. — Я пришел не как пациент. — Конечно не как пациент, — отвечает доктор Рейнольдс, и на этот раз в ее голосе проскальзывает нотка обреченности. — Я так и думала. Она больше ничего не добавляет, и Уилл невольно поражается тому, с каким упорством она пытается определить, насколько много он знает, прежде чем выдавать себя. Сдерживаться таким образом требует крепких нервов, но у него нет желания вступать в битву умов — и никакого интереса затягивать неприятный разговор дольше необходимого, — поэтому он решает обойтись без уловок и перейти сразу к сути. Убирая значок обратно в карман, он говорит: — Полагаю, сестра уже позвонила вам, — стараясь сформулировать это как утверждение, а не вопрос. У доктора Рейнольдс с лица сходят краски, словно ее худшие опасения подтвердились. — Ах да, звонила, — отвечает она с явной горечью. — Рассказала, что к ней наведывались из ФБР, так что я знала, что это лишь вопрос времени. Конечно, Хелена никогда не умела держать язык за зубами. Ее тон скован неодобрением, и Уилл не может не представить, как могла проходить их беседа: нервная и заискивающая на том конце провода, и доктор Рейнольдс — холодно язвительная, возмущенная ее неспособностью «не ворошить прошлое». Мысленно он теперь поздравляет себя, что первой нашел именно Хелену, учитывая, что доктор Рейнольдс никогда не стала бы делиться подобной информацией добровольно; и доктор Рейнольдс, словно читая его мысли, на мгновение умолкает, а затем выглядит искренне раскаявшейся. — Я была в ярости на нее, — добавляет она. — Накричала на нее… наговорила ужасных вещей. Потом пришлось перезвонить и извиниться. — Мне понравилась ваша сестра, — спокойно говорит Уилл. — Наверное, ей непросто оставаться в том же городе; я считаю, она очень храбрая. — То есть я, по-вашему, нет? — огрызается доктор Рейнольдс. — Это упрек? — Нет, — еще спокойнее говорит Уилл. — Вовсе нет. Просто констатирую факты. Доктор Рейнольдс несколько секунд сверлит его взглядом, явно борясь с искушением продолжить этот бессмысленный спор, но потом понимает, что оно того не стоит. — Хелена, может, и храбрая, — наконец отвечает она, — но она не умеет держать язык за зубами, и никогда не умела. Перейду к делу, мистер Грэм: если это всплывет, моя карьера будет разрушена. Вы хоть представляете? Дочь Ричарда Блэка — и работает врачом, специализирующимся на омегах? — Я понимаю, — говорит Уилл. Осторожно он разводит руки ладонями вверх, стараясь подчеркнуть искренность и открытость. — Именно поэтому я вообще здесь. В обычной ситуации я бы не пришел сам, учитывая наши прошлые отношения, но я знаю, что вы хотите избежать огласки. Я хотел бы избавить вас от этого, если смогу. Доктор Рейнольдс коротко кивает в знак признательности, потом берет ручку и начинает постукивать ею по столу. Этот жест она совершала бесчисленное количество раз, когда тревожилась о нем, и теперь странно видеть, как вся эта нервная энергия обращена на нее саму. — Как вы догадались? — спрашивает доктор Рейнольдс после напряженной паузы. — Полагаю, она не назвала меня прямо — даже Хелена бы так не сделала. — Нет, — соглашается Уилл. — Она мне не сказала. Но упомянула вас как Лиз. — Он делает паузу и указывает на сертификат на стене за столом. — И хотя она не сказала, что вы врач, все же обмолвилась о медицине для омег. К тому же между вами есть легкое внешнее сходство; когда я встретил ее, почувствовал, что она кого-то мне сильно напоминает. Плюс ее повадки — она постоянно смотрела на меня поверх очков, так же, как и вы. — С оттенком иронии он вспоминает, как впервые обратил внимание на этот жест у доктора Рейнольдс потому, что тот напомнил ему самого себя, и как тогда поклялся перестать так делать… но так и не перестал. — Но дело было еще и в маске, — добавляет он, снова указывая на стену. — Я столько времени смотрел на то место за вашим столом, что оно, можно сказать, выжжено у меня в памяти. У моих друзей есть похожая, и я вспомнил, где недавно видел такие же: одну у вас в кабинете и одну — в гостиной вашей сестры. — Прекрасная работа, — сухо говорит доктор Рейнольдс. В ее голосе звучит откровенная враждебность, но Уилл, сам отлично знающий, как часто гнев служит прикрытием страха, решает не реагировать. — Это не было чем-то одним конкретным, — добавляет он. — Скорее сочетание мелочей. Вам не стоит беспокоиться, что кто-то еще заметит связь. Он не добавляет, хотя и думает об этом, что множество раз обращал внимание на сходство между ее визитками и теми, что находили на местах преступлений Скульптора. Отчасти потому, что вероятность совпадения слишком велика, чтобы считать это доказательством, но еще и потому, что произнести это вслух — значит спровоцировать ее без нужды и сразу поставить в оборонительную позицию. Тем не менее это осознание продолжает его тревожить. — Это все равно неприемлемо, — резко говорит доктор Рейнольдс, которую это явно не успокаивает. — У вас нет права втягивать меня в расследование дела Скульптора. Никакого. — Я знаю, простите, но у вас есть информация, которая мне нужна. Чем скорее я ее получу, тем скорее смогу оставить вас в покое. — Это харассмент, — ядовито отвечает доктор Рейнольдс. — Вы прекрасно знаете, что я не обязана вам ничего говорить. — Вы правы, — соглашается Уилл, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и умиротворяюще. — Вы не обязаны, и если бы сказали мне уйти прямо сейчас, я бы ушел. Но в приоритете для рабочей группы по делу Скульптора — поговорить с семьей Ричарда Блэка. Нам нужна эта информация. И у меня нет выбора, кроме как настаивать, пока я ее не получу. — Не за мой счет. — Это не входит в мои намерения. Именно поэтому я пришел к вам… — Уилл на мгновение замолкает, пытаясь подобрать слово, менее драматичное, чем «под прикрытием». — Именно поэтому я пришел неофициально. Послушайте, я понимаю, насколько это может быть разрушительно для вас, если станет известно: есть реальный риск, что люди начнут смотреть на вас иначе. Полагаю, вы читали статьи о Скульпторе? — Конечно читала. На них невозможно не наткнуться. — Тогда вы в курсе, что существует много предположений, что человек, совершающий эти убийства, обладает хирургическими навыками? Доктор Рейнольдс мельком смотрит на диплом по хирургии на стене, и лицо ее заметно дергается. — Вы в чем-то меня обвиняете, мистер Грэм? Потому что если обвиняете, так и говорите прямо. — Я говорю, — отвечает Уилл очень медленно и вдумчиво, чтобы не оставить места для недоразумений, — что в ваших интересах сотрудничать со мной. Чем скорее рабочая группа по делу Скульптора получит нужную нам информацию, тем скорее мы сможем исключить прямую связь с семьей Блэк. — Или нет, — мысленно добавляет он про себя. — И тем скорее мы перестанем вас беспокоить. Даю вам слово, я сделаю все возможное, чтобы сохранить вашу личность в тайне. Но чем дольше это тянется, тем сложнее будет сохранять это между нами; поверьте мне — вам не захочется, чтобы половина Отдела поведенческих наук появилась у вас в клинике. Ручка доктора Рейнольдс резко замирает, и хотя стук ее никогда не был громким, его внезапное отсутствие кажется теперь особенно заметным. — Мне не нравится ваш тон, мистер Грэм, — говорит она сквозь побелевшие губы. — Вы обращаетесь со мной так, будто я совершила что-то плохое. — Нет, я просто практичен. Вы располагаете информацией, необходимой расследованию, и я предлагаю вам возможность передать ее мне конфиденциально и тихо. Другой путь — грязный и, возможно, публичный. Потому что пресса очень пристально следит за расследованием — и если они подхватят тему, тут уж я ничем помочь не смогу. Почти сразу же ручка снова начинает постукивать: стаккато резких щелчков по столешнице, словно эпилептический код азбукой Морзе. — Я не знаю, — говорит доктор Рейнольдс тем же едким тоном. — Вы до сих пор не сказали мне, чего вы хотите. — Я хочу опросить вас об отце, — отвечает Уилл. — Аналогично тому, о чем я спрашивал вашу сестру. И затем я хотел бы, чтобы вы добровольно подтвердили свое алиби по убийствам Скульптора. — Доктор Рейнольдс открывает рот, чтобы возразить, и Уилл поднимает руку. — Я прошу это скорее как формальность. Не как обвинение — воспринимайте это как возможность исключить себя из подозреваемых лиц. — Эти убийства длятся месяцы, — резко говорит доктор Рейнольдс. — Я физически не могу дать алиби по всем. — Вам и не нужно. Именно поэтому мы так усердно стараемся объединять убийства в серию — если вы не причастны к одному, вы не причастны ко всем. — Хорошо, ладно, — говорит доктор Рейнольдс. — Это все? — Нет, — отвечает Уилл. Слегка помедлив, он откидывается на спинку кресла, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. — Я хочу, чтобы вы сказали мне, где ваш брат. Доктор Рейнольдс смотрит на него вызывающе, но Уилл выдерживает ее взгляд, и в конце концов именно она отворачивается первой. — Я не знаю, — говорит она тише. — Ни Хелена, ни я. Мы не поддерживаем связь. — Простите, доктор Рейнольдс, но мне трудно в это поверить. У вас наверняка есть хотя бы номер телефона? Глаза доктора Рейнольдс снова мечутся, настороженные и торопливые, как у животного в ловушке. — Только старый. Не уверена, пользуется ли он им до сих пор. — Дадите? — Даже не знаю… — бубнит доктор Рейнольдс, и на несколько мгновений Уиллу кажется, что он видит след той маленькой девочки, которой она когда-то была — задумчивой и неуверенной среди повседневных жестокостей взрослого мира, — прежде чем это ощущение так же быстро исчезает и ее тон снова становится привычно деловым. — Мне не нравится идея действовать за его спиной. Я бы предпочла попросить его позвонить вам самой. — Хелена сказала, что сделает то же самое, — резко отвечает Уилл. — И он не позвонил. Он снова пристально смотрит на нее, и доктор Рейнольдс снова отворачивается первой. Уилл видит, как она прикусывает губу, а затем неохотно достает телефон из кармана, делая все с преувеличенной осторожностью, словно пытаясь выиграть для себя еще немного времени. Затем она снова берет ручку и зависает над блокнотом, не записывая номер. — Будьте со мной честны, — говорит она. — Если я дам вам этот номер, вы используете его, чтобы организовать за ним слежку? — Нет, — признается Уилл, втайне желая, чтобы это было возможно. — Для этого мне нужен ордер, а доказательств для его выдачи недостаточно. У меня нет намерения преследовать вашу семью, доктор Рейнольдс, но дело вашего отца тесно связано с делом Скульптора, и вы понимаете, почему я хочу поговорить с его детьми. Я уже беседовал с Хеленой и с вами, теперь хочу поговорить и с вашим братом. Вот и все. — Доктор Рейнольдс коротко и напряженно кивает, и Уилл снова подается вперед в кресле. — Я знаю, вы хотите защитить его — но если он невиновен, ему нечего бояться. Под столом доктор Рейнольдс начинает постукивать ногами. — Да, мистер Грэм, вы так говорите, но сколько раз вы слышали о судебных ошибках? Сколько невинных людей полиция преследует ради скорого приговора? Ее тон явно риторический, словно она ожидает, что Уилл начнет приводить примеры всех этих невинных, чтобы доказать свою позицию, но Уилл снова разводит руками в том же умиротворяющем жесте, что и прежде. — Я не полицейский, — говорит он просто. — Все, что меня волнует, — это поймать психически нестабильного и опасного человека, пока он не причинил вреда кому-то еще. Поверьте, я не меньше вашего заинтересован в том, чтобы приговор оказался правильным, а виновный не оказался на свободе. Доктор Рейнольдс лишь тяжело вздыхает в ответ, хотя на этот раз выражение ее лица кажется чуть менее враждебным. — Тогда ладно, — говорит она, замечая, как Уилл слегка наклоняет голову, пытаясь разглядеть экран ее телефона вверх ногами. — Я хочу попытаться получить его разрешение, прежде чем передавать его номер, но я готова поговорить с вами. Только не уверена, что смогу сказать что-то, чего вы уже не слышали от Хелены. — Неважно, если информация не новая, — отвечает Уилл. — Меня интересует именно ваше восприятие. Давайте начнем с вашего отца… Немезиды. — Он осторожно изучает ее лицо, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию на прозвище, но выражение остается по-прежнему непроницаемым и каменным. — Вы верили тому, что он говорил, — будто он убивал омег в отместку альфам? — Понятия не имею, каков был его мотив, — жестко говорит доктор Рейнольдс. — Единственный, кто точно это знал, — он сам. Очевидно, что она намерена скрыть как можно больше, отвечая нарочно расплывчато, и Уилл, привыкший иметь дело с неохотными собеседниками, решает немного усилить давление. — Хелена сказала, что ваш отец воспитывал вас и с братом и сестрой в ненависти к альфам, — добавляет он он с нажимом. — Она также сказала, что вы все с годами это переросли, но, судя по нашему разговору, мне кажется, вы — нет. Доктор Рейнольдс слегка напрягается, сразу попадаясь на наживку. — Как и вы, мистер Грэм. Насколько я помню, вы тоже не слишком к ним расположены. — Так что насчет вашего брата? — парирует Уилл, ловко замыкая круг своего аргумента. — Он перерос это? — Я… я не знаю, — отвечает доктор Рейнольдс, и впервые в ее голосе слышится неуверенность. — Возможно. Я уже много лет его не видела. — А когда видели в последний раз? Что он тогда думал об альфах? — Понятия не имею. Это не тот вопрос, который мы бы обсуждали. Ответ вроде бы отрицательный, но интонации говорят Уиллу все, что нужно. Удовлетворенный тем, что добился нужного, он ловко меняет тему. — Можете показать мне его фотографию? — У меня нет никаких фотографий. — Уилл приподнимает бровь. — Нет их, — резко говорит доктор Рейнольдс. — У меня нет свежих снимков никого из семьи; мы не проводим время вместе. Хелена — единственная, с кем у меня вообще хоть какой-то контакт, и я не видела ее лично почти пять лет. — Хелена сказала мне, что вы все трое сменили имена, — продолжает Уилл, в душе раздосадованный, что не может заставить ее доказать отсутствие фотографий. — Очевидно, вы сменили свою на Рейнольдс; он сменил свою с Блэка на Браун? — Не в последний раз, когда я его видела. Не знаю, как он теперь себя называет. Уилл несколько секунд внимательно смотрит на нее, потом тянется к своему портфелю и достает из него фотографию Мэттью Брауна, уже довольно потрепанную после поездки из Балтимора в Новый Орлеан и обратно в попытке установить ее личность. Уиллу вдруг остро хочется показать еще и фотографию Скиннера, он прекрасно понимает, что обвинение коллеги без единого доказательства может стоить ему карьеры, и заставляет себя подавить это желание, ограничившись тем, что поднимает снимок. — Ваш брат, — говорит он. — Это он? — Доктор Рейнольдс скользит по фотографии таким же настороженным взглядом, как и Хелена, и тут же снова отводит глаза. — Если это он, вам лучше сказать мне, — мягко добавляет Уилл. — Все равно правда всплывет. — Это не мой брат. Уилл молча оценивает вероятность того, что она говорит правду, а затем решает чуть сильнее надавить, просто чтобы посмотреть на ее реакцию. — Поэтому вы переехали сюда? — спрашивает он. — Чтобы присматривать за ним? Сейчас он работает в больнице; родственница с медицинскими связями вполне могла помочь ему получить это место. — Это не он, — резко говорит доктор Рейнольдс. — Кроме того, этот молодой человек явно альфа. Мой брат — бета. — Вы уверены? — Не несите глупости. Конечно я уверена. Для большинства людей ее отрицание, вероятно, прозвучало бы достаточно убедительно, но для Уилла оно приправлено как раз достаточной оборонительностью, чтобы не позволить воспринять его за чистую монету. На самом деле, по сравнению с обсуждением взглядов ее брата на альф, здесь и вовсе неясно, где проходит граница между ложью и правдой, но хотя он и хотел бы верить, что она лжет, он в конечном счете слишком осторожен, чтобы позволить собственным предубеждениям ввести себя в заблуждение и быть слишком убежденным в том или ином варианте. В конце концов, страх не раз заставлял невиновных выглядеть куда подозрительнее настоящих преступников. Мысленно он теперь откладывает ее реакцию для дальнейшего изучения, а затем решает снова сменить тему. — Хелена сказала, что в детстве он был любимчиком отца, — спрашивает он вместо этого. — Это правда? — Да, правда, — устало отвечает доктор Рейнольдс. — Мать больше любила Хелену. Хотя все ее любили, она была вся такая милая и доброжелательная. Бантики в волосах, розовые платья по воскресеньям и все такое. Просто двое нерадивых родителей, у которых не хватило любви на троих, — думает Уилл, неожиданно испытывая к ней жалость. Нетрудно представить, каким ребенком она была: проницательная, с острым языком (возможно, немного как Ганнибал), сиротливо следующей за более яркими братом и сестрой, подбирающей крошки внимания, что оставались после них. Хотя, по правде говоря, родительская любовь не принесла особой пользы ни Хелене, ни, если уж на то пошло, брату — доктор Рейнольдс, при всей своей мучительной сдержанности и увиливании, выглядит самой уравновешенной из троих. — Она также сказала, что брату труднее всех было смириться с тем, что сделал ваш отец, — вслух добавляет он. — И что это спровоцировало у него некий кризис? — Доктор Рейнольдс откидывается на спинку кресла и хмуро смотрит на Уилла поверх очков, не отвечая. — Вы согласны с этим? — По-моему, это очевидно, — коротко отвечает она. — Вы явно подводите почву для некоего вывода, мистер Грэм — я была бы признательна, если бы вы просто перешли к сути. Несмотря на личные неудобства, которые это ему часто причиняло, Уилл всегда восхищался ее прямотой, и теперь он склоняет голову в безмолвном уважении. — Хорошо, — говорит он. — Буду откровенен. Я хочу знать, считаете ли вы, что ваш брат способен на преступления того типа, в которых обвиняют Скульптора? На этот раз доктор Рейнольдс не отвечает сразу, лишь глубоко вдыхает, а потом резко выдыхает, будто выпуская напряжение. — Что это вообще за вопрос? — наконец говорит она. — Именно тот, который прозвучал. — Что, ради всего на свете, вы ожидаете от меня услышать? — резко говорит доктор Рейнольдс. Она снова вздыхает и обхватывает руками собственный торс, мягко обнимая себя, словно ей больно. — Скажите, мистер Грэм, у вас есть брат? — Нет. — Ну вот представьте, что есть. А теперь представьте, что кто-то спрашивает вас, способен ли ваш брат — ваш младший братик, тот, кого вы катали в коляске, кому рассказывали сказки на ночь, кого утешали, когда ему было страшно, — способен ли этот ребенок на садистские серийные убийства? Понятно же, что вы скажете «нет». Вы бы никогда не захотели в такое поверить. — Я спрашиваю не о том, во что вы хотите верить, — мягко говорит Уилл. — Я спрашиваю, что, по-вашему, правда. — Я не знаю! Я не могу разделить эти два понятия. — А что насчет вашего отца? — добавляет Уилл еще мягче. — Вы бы сказали, что он способен на такое? Если бы кто-то спросил вас до того, как его поймали? — Доктор Рейнольдс лишь пожимает плечами и смотрит куда-то вдаль, сосредоточенно, будто видит что-то невидимое прямо за плечом Уилла. — Хелена сказала, что он был добр ко всем вам; вы чувствовали эту доброту в общении с ним? — Она остается неподвижной, словно окаменев, и Уилл еще сильнее смягчает голос: — Похоже, ваши родители относились к вам троим по-разному. — Боюсь, я не собираюсь это обсуждать, — резко говорит доктор Рейнольдс, словно внезапно оживая. — Не с вами. Вы не мой терапевт. Она, кажется, не осознает, что только что невольно призналась в посещении терапевта, и Уилл смотрит на ее измученное лицо и чувствует новую волну уважения и сочувствия. — Я не прошу вас анализировать брата, — говорит он теперь, намеренно смещая фокус внимания с нее самой. — Вы не профайлер, и я этого от вас не ожидаю. Но самое надежное предсказание будущего поведения — это поведение человека в прошлом. — Доктор Рейнольдс слегка вздрагивает, и Уилл снова наклоняется вперед в кресле, добавляя очень серьезно: — Замечали ли вы когда-нибудь за ним склонность к насилию? — Да, — говорит доктор Рейнольдс, прежде чем, поймав взгляд Уилла, быстро добавить: — Но не в том смысле, о котором вы думаете. Не как Скульптор. Но у него бывали вспышки гнева; он кричал, терял контроль над собой… однажды напал на соседа, потому что решил, что тот посмотрел на него «не так». — Сосед был альфой? — Не помню. Уилл чувствует, что она лжет, но притом достаточно хорошо читает ситуацию, чтобы понимать: дальнейшие расспросы бесполезны и могут заставить ее полностью замкнуться. — Кажется, вы были близки с братом, — говорит он вместо этого. — Ближе, чем Хелена. Вы говорите, что не поддерживаете с ним связь, но как вы думаете, мог ли он приехать в тот же город, где живете и вы? — проходит несколько мгновений молчания, и он пристально следит за ее лицом. — Как вы думаете, он может быть в Балтиморе? Доктор Рейнольдс вздрагивает, и под кожей на ее челюсти дергается мышца. — Ну, если он и здесь, то ко мне не приходил. Я же сказала, мистер Грэм: я не видела его много лет. — Хорошо, не видели. Но слышали же? Глаза доктора Рейнольдс снова начинают метаться. — Да. — Когда? — Давненько. Больше года назад. — И как он звучал? — Он звучал… нормально. Был в Канаде, в отпуске; сказал, что ему нравится ритм жизни там. Подумывал переехать, но я не знаю, переехал ли в итоге. — Чем он зарабатывает на жизнь? — Да всем подряд. Кажется, у него новая работа каждый раз, когда мы созваниваемся. — Например? — Не помню точно. По-моему, он упоминал графический дизайн, еще работал кассиром в банке. Два лета назад он проработал сезон в Вайоминге батраком. — Уилл резко поднимает взгляд: он мгновенно вспоминает шестую жертву Скульптора и разговор с Беверли о том, что горло у нее было перерезано именно так, как режут животным. — Еще он как-то сказал, что занимается актерским мастерством. Реклама, озвучка… все такое. — Не слишком правдоподобное сочетание, — замечает Уилл. — Как думаете, он лжет вам? — Доктор Рейнольдс снова лишь пожимает плечами, дескать, возможно. — Так каким именем он сейчас пользуется? Следует короткая пауза, прежде чем доктор Рейнольдс медленно поворачивает голову и прямо смотрит на Уилла. — Эндрю, — тихо говорит она. На несколько секунд Уилл замирает, чувствуя, как один за другим поднимаются волосы на затылке. — Прошу прощения? — Эндрю. — Так, — ошеломленно отвечает Уилл. Конечно, это не может быть ничем иным, как странным совпадением, но слышать это имя в данном контексте глубоко жутко, и он невольно вздрагивает. — Простите, — добавляет он, видя, как она смотрит на него. — Просто… — в голове у него всплывает выражение «будто кто-то прошелся по моей могиле», и он несколько раз моргает, прочищая горло. — Просто голова разболелась. Значит, его имя, э-э, Эндрю. А новая фамилия? — Я не знаю. Уилл громко, раздраженно вздыхает, затем резко отодвигает кресло от стола. — Доктор Рейнольдс, пожалуйста. Вы же не ждете, что я поверю. — Мне все равно, верите вы или нет, — резко говорит доктор Рейнольдс. — Это правда. Мой брат был сильно травмирован тем, что сделал наш отец, и он стал чрезвычайно осторожным и скрытным. Он не доверяет никому полностью и очень осторожен в отношении информации, которой делится. — И это не кажется вам подозрительным? Что он даже не делится собственным именем? — Попробовали бы вы вырасти сыном Ричарда Блэка, мистер Грэм, — парирует доктор Рейнольдс. — Вырасти сыном этого… этого монстра, а затем сидеть и осуждать моего брата за то, как он выбрал справляться с этим. Пока Уилл молча смотрит на нее, слова Ганнибала, сказанные несколько месяцев назад, вспыхивают в его памяти потоком тлеющих гласных: «кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если долго вглядываться в бездну — бездна начнет вглядываться в тебя». Конечно, бездна и чудовища в этих словах относились к самому Уиллу, и все же — разве не закономерно, что потомки Ричарда Блэка должны встретиться лицом к лицу с бездной той же глубины и тьмы? В тусклом зимнем свете он замечает отблеск влаги на ее ресницах, и в этот миг решает, что зашел сегодня уже достаточно далеко. — Прошу прощения, — говорит он ласковее. — Я не хотел, чтобы это прозвучало так, будто я осуждаю вашего брата, у каждого есть причины для своих поступков. Но вы должны понимать, как важно, чтобы мы поговорили с ним. Доктор Рейнольдс снова не отвечает, лишь бросает тревожный взгляд на маску позади себя — будто укоряет ее за то, что та выдала ее секреты и привела Уилла обратно в этот кабинет. — Она красивая, — говорит Уилл, следуя за ее взглядом. — Это сестра купила вам? Похоже, она любит путешествовать. Доктор Рейнольдс криво улыбается. — Нет, это был брат. Он прислал по одной нам обеим. Я уверена, Хелена рассказала вам, что он уехал из Штатов после того, как отца осудили? Он утверждал, что объездил весь свет. — Утверждал, — повторяет Уилл, который всегда быстро подмечает выбор слов людьми. — То есть вы не уверены, что это правда? — Честно говоря, не знаю, — отвечает доктор Рейнольдс. Говоря это, она отодвигает свое кресло, давая понять, что встреча окончена, и противный скрежещущий звук заставляет Уилла снова вздрогнуть. — Надеюсь, что правда; все-таки приятно думать, что он хоть немного повидал мир. Но иногда я думаю, что он просто заказал эти маски в интернете и сделал вид, будто купил их за границей. Уилл насмешливо приподнимает бровь: — И зачем ему это? — Наверное, чтобы на словах сделать свою жизнь интереснее, чем она есть на самом деле. — Возможно, — соглашается Уилл. — Хотя это может быть потому, что он не хотел, чтобы вы знали его настоящее местоположение; вы ведь сами сказали, что он очень скрытен. — Доктор Рейнольдс лишь пожимает плечами, не подтверждая, но и не отрицая, что так могло быть. — У вас сохранилась упаковка? — Конечно нет. Это было много лет назад. В наступившей тишине Уилл снова переводит взгляд на маску, наблюдая, как она спокойно смотрит на него пустыми глазами, в которых невозможно ничего прочесть. Это такой символичный выбор подарка: инструмент, созданный исключительно для маскировки, скрывающий личность носящего и выставляющий миру искаженный лик. Невозможно не вспоминать, как Скульптор пытался содрать кожу с лица второй жертвы, и, представляя это сейчас, Уилл изо всех сил старается не содрогнуться. Беверли считала, что ему помешали до того, как он завершил свой жуткий замысел, но надрезы ясно давали понять его намерения — и именно тогда Уилл повернулся к Джеку с бледным и серьезным лицом, впервые произнеся слова: «по-моему, мы имеем дело с серийником». Тогда его просто окрестили «Неназванным» — «Неизвестным Субъектом» по коду ФБР — но уже через несколько месяцев он получил прозвище, под которым навсегда останется печально известным в хрониках насильственных преступлений. В тот день Неназванный умер, и родился Скульптор. Но, конечно, это лишь две точки триады, потому что у него есть и третье имя — которое в настоящее время известно только ему самому, но которое, несомненно, станет его погибелью, приведя Уилла прямиком к его двери, так же как привело его к двери сестры. Перспектива эта неоспоримо мрачная, и Уилл прекрасно осознает: сколько бы часов он ни провел, изучая документы дела, сколько бы вскрытий ни посетил, и как бы ни мучила его собственная проклятая эмпатия и мрачное воображение, он до сих пор не понимает до конца, с чем именно имеет дело. Но притом он знает, что уже слишком поздно поворачивать назад — ведь хотя выстраивать профиль подозреваемого по косвенным данным далеко не идеально, сейчас он ощущает внезапный укол уверенности, не оставляющий места ни тени сомнений: убийца, известный как Скульптор, и сын Ричарда Блэка — это один и тот же человек. — Ладно, — наконец говорит Уилл. — На сегодня, пожалуй, хватит. — На самом деле ему хотелось бы обсудить все подробнее, но он чувствует нарастающее напряжение в комнате и сам уже устал. Доктор Рейнольдс просто вздыхает в ответ, явно желая отказать, но не решаясь настаивать. — Я свяжусь с вами, — добавляет Уилл. — Вы предпочтете, чтобы я связывался с вами здесь или дома? Если хотите встретиться в более уединенном месте, я могу это устроить. — Нет, можно и тут, в клинике. Хотя я была бы признательна, если бы вы продолжали притворяться, будто приходите как пациент. — Конечно, — говорит Уилл. — А я пока поищу нового врача. — Да, — отвечает доктор Рейнольдс ровным, механическим голосом. — Да, думаю, это лучший вариант. Уилл кивает, собирая пальто, но затем останавливается и медленно оборачивается. — Еще один вопрос, — говорит он. — Просто из личного интереса. Когда меня впервые направили к вам — вы узнали меня? — Я сначала даже не узнала ваше имя, — с явной горечью отвечает доктор Рейнольдс. — Не то что лицо. Может, я и должна была узнать, но тогда было замешано столько людей. Полиция, психиатры, связные… к концу они все слились в сплошную массу. К тому же я не видела вашего выступления в суде. Я даже не присутствовала на процессе. — Нет? — переспрашивает Уилл, который предполагал, что она по крайней мере следила за делом. — Я старшая из нас троих, — сухо говорит доктор Рейнольдс. — К тому времени, когда дело дошло до суда, я уже переехала на север. Я поняла, кто вы, только когда вы начали появляться в новостях по делу Скульптора. А потом вдруг Хелена связалась со мной и сказала, что вы провели с ней весь вечер; представьте себе, что я почувствовала. — Я прекрасно понимаю. Но я не намерен создавать вам проблемы. Еще пара встреч — и, надеюсь, вам больше не придется слышать обо мне или моей команде. Доктор Рейнольдс рассеянно кивает, затем, наконец, отходит от стола и протягивает ему руку. — Прошу прощения, если вела себя немного… резко, — говорит она; видно, что облегчение от скорого окончания встречи сделало ее дружелюбнее. — Просто вы же понимаете, какое это ужасное потрясение. — Все в порядке, правда. Не беспокойтесь. — Как бы то ни было, я считаю вашу работу достойной восхищения, — добавляет доктор Рейнольдс. — Я знаю, вам от меня эти слова вряд ли нужны, но я все равно хочу это сказать. Та жизнь, которой вы живете, выбор, который вы сделали… это поразительно для альф и бет, но для омеги — просто необыкновенно. Ее выражение лица очень серьезное, и оно напоминает Уиллу о том, как Хелена описывала свою сестру, работающую с омегами, чтобы попытаться хоть как-то загладить проступки отца. Признаться, его собственный опыт общения с ней был особенно приятным, но, несмотря на частую неуклюжесть, но, несмотря на неловкость, он все же видит в ее словах искреннее желание защищать и помогать. — Спасибо, — говорит он, сжимая ее руку в ответ. — Я ценю это. — Я бы хотела, чтобы больше омег имели такие возможности, — добавляет доктор Рейнольдс тем же торжественным тоном. — И не потому, что они исключительные, как вы, а потому что они этого заслуживают — и потому что это просто их человеческое право. — Я тоже, — говорит Уилл. Он делает паузу и встречается с ней взглядом. — Может, однажды. — Тот альфа, о котором вы упоминали… он все еще заботится о вас? — Да, — отвечает Уилл, позволяя себе легкую, сокровенную улыбку. — Сказать по правде, мы заботимся друг о друге. Доктор Рейнольдс снова кивает, потом наконец отпускает руку Уилла и делает шаг назад. — Ну тогда… — говорит она, казалось бы, растерянная, теперь, когда ее запас ответов окончательно иссяк. — Полагаю, еще встретимся? — В какой-то момент, — отвечает Уилл, стараясь сделать голос как можно более успокаивающим. — Но, пожалуйста, постарайтесь пока не переживать; нет причин, чтобы это попало в прессу. Доктор Рейнольдс несколько секунд смотрит на него, а затем кивает коротко и решительно, прежде чем быстро захлопнуть за собой дверь. Звук эхом разносится по пустому коридору, и еще несколько секунд Уилл продолжает стоять неподвижно, молча анализируя только что произошедшее. Вспышки образов и обрывки ощущений теперь проносятся в его сознании с молниеносной скоростью, но, несмотря на их силу, больше всего он осознает, как начало покалывать место вчерашнего укуса. Болью это назвать трудно — скорее ноющее ощущение в том месте, где были губы и зубы Ганнибала, — и Уилл медленно проводит по нему кончиками пальцев, вспоминая лицо Ганнибала над собой, когда его непроницаемые глаза с оттенком красного пристально смотрели в его собственные. Окажись здесь сейчас Ганнибал и Джек, их реакции были бы очень разными. Джек тяжело вздыхал бы от разочарования, внутренне сетуя на процедуры защиты гражданских прав, которые мешают им заставить доктора Рейнольдс выложить все, что она знает, и хмурился бы от раздражения. Но Ганнибал ничего из этого делать не стал бы. Он просто стоял бы там, стройный и собранный, в полумраке, наблюдая за Уиллом с едва заметной улыбкой; потому что Ганнибал, как никто другой, полностью понимал бы, в какую игру они играют. На самом деле он осознал это еще раньше Уилла. Он сказал об этом в Новом Орлеане, весь вечер внимательно изучая лицо Уилла и с присущей ему смертельной точностью разбирая его мышление: «рыбалка — это форма охоты, не так ли? Она требует планирования, настойчивости и терпения. Бесконечного терпения: устанавливаешь наживку и забрасываешь приманку, затем ждешь, пока добыча сама не попадется на крючок. Так скажи мне: насколько ты будешь разочарован, если окажется, что забросил леску не в те воды и лишишь себя возможности лично встретиться со Скульптором?» В этот момент Уилл мельком бросает взгляд на тяжелую дубовую дверь, пытаясь оценить, что сейчас происходит за ней. Может, она уже планирует предупредить брата? Или, возможно, Хелена уже предупредила. Возможно, он уже знает — кем бы и где бы он ни был — что сеть сузилась еще на несколько дюймов и его личная немезида идет за ним? — Если мы действуем как хищники, они — как добыча, — шепчет Уилл сам себе. Наклонившись, он достает из кармана клочок бумаги и быстро записывает номер, который успел запомнить за короткий взгляд на телефон доктора Рейнольдс. Затем он медленно разворачивается и растворяется в темноте коридора; его шаги отдаются эхом и затихают, пока он не исчезает в глубине теней.