Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Следующее утро встречает их серым, мрачным небом, почти полностью затянутым тучами, и влажным, душным воздухом, от которого веет грозой. На этом фоне аэропорт кажется удушающе искусственным, со своим стойким запахом пота, застоявшегося кофе и чужого раздражения, и Уилл стоит под ослепительным светом зоны регистрации, покачиваясь и пытаясь не поддаваться жгучему чувству тревоги перед возвращением в город, который невозможно не воспринимать как охотничьи угодья Скульптора. На самом деле единственное, что сильнее этого предчувствия беды, — это всепоглощающая усталость, и спустя почти час беспокойной дремоты он наконец отбрасывает любую сдержанность, отстегивает ремень, вытягивается поперек сиденья и засыпает, положив голову на колено Ганнибалу (потому что ему до пизды, что там подумают стюарды или кто-то еще), а затем повторяет то же самое по дороге домой (потому что и на таксиста он хуй клал). Признаться, в нормальном состоянии он бы так себя не повел, но все равно невозможно отрицать, как приятно игнорировать чужие идиотские мнения, и Уилл несколько раз мысленно проверяет это ощущение, прежде чем решить, что вполне мог бы к нему привыкнуть. Потом он поднимается наверх, бросает чемодан на пол, будто живет здесь уже годы, и, лишь слегка замявшись, спрашивает у Ганнибала, не возражает ли тот, если он закажет специальные затемненные шторы с плотной подкладкой для их спальни, которые он недавно видел в рекламе, предназначенной для успокоения омег перед течкой. Выражение лица Ганнибала говорит, что он совсем не против, — и Уилл так занят поздравлением себя с тем, что упомянул о шторах так непринужденно, что лишь некоторое время спустя осознает, насколько легко у него вышло назвать «их» спальню чем-то взаимно принадлежащим, хотя технически она вообще не его. Следующее, что делает Уилл, — это ныряет в душ, чтобы смыть всю аэропортовую грязь, а затем, мокрый, пробирается по коридору, чтобы натянуть свежую одежду и найти ключи от машины. Сейчас уже далеко за полдень — самое время расслабиться — но та же навязчивая одержимость, что гнала его всю неделю, не думает утихать, и он знает, что не успокоится, пока не получит возможность проследить, как продвигается расследование по делу Скульптора (или, если быть честным, продвигается ли вообще). Ганнибал явно недоволен этим, но Уилл игнорирует неодобрительные взгляды и, вопреки здравому смыслу, решает совершить унылое паломничество на работу, чтобы забрать несколько папок и лично проинформировать Джека. Джек оказывается у себя в кабинете, когда Уилл приходит (скрывается там в этой своей мрачной величавости, как Линкольн на постаменте) и сопровождает каждый ответ серией вздохов и хмурых взглядов, пока Уилл излагает, как все до сих пор подтверждает подозрения о связи с Ричардом Блэком, включая встречу с Хеленой (вздох), исчезнувших дочь и сына (хмурый взгляд) и явные судебно-медицинские сходства между делами Немезиды и Скульптора. Последняя часть вызывает у Джека комбинацию и вздохов, и хмурых взглядов, что выглядит физически болезненно, так что Уилл тоже вздыхает из солидарности, а затем еще на всякий добавляет меланхоличное пожимание плечами. Джек тут же пожимает плечами в ответ, словно участвуя в безмолвном соревновании, кто из них более изможден и пресыщен жизнью, и Уилл мудро решает, что сейчас самое подходящее время закончить встречу, поэтому оставляет Джека дальше спокойненько пожимать себе плечами и хмуриться. Уилл теперь намеревается забрать кое-какие документы из лаборатории и отправиться домой, но, сам того не замечая, он в последнюю минуту сворачивает направо, а не налево, будто его ноги действуют по собственной воле, — и вот он спускается в самое нутро здания, в направлении камер содержания. На самом деле, это побуждение похоже на привычку расковыривать зажившую ранку — в том смысле, что он знает: ничего хорошего и приятного из этого не выйдет, устоять все равно не может — и вот он уже стоит, окутанный пыльным слоем тени, уставившись через двустороннее зеркало, чтобы хоть мельком увидеть Мэттью Брауна. В зловещем эхо полумрака ситуация очень похожа на воссоздание момента, когда они впервые увидели друг друга. Только на этот раз, конечно, ситуация обратная: Уилл свободен и наблюдает в тишине, а Мэттью Браун заперт в клетке… по крайней мере, на данный момент. Его кожа пугающе бледная и влажная, словно у существа, живущего под камнем и обитающего во тьме и сырости, не видящего солнечного света, а губы приоткрыты, обнажая влажный блеск зубов под флуоресцентным светом. Уилл чуть хмурится и вглядывается пристальнее, пытаясь обнаружить хоть какое-то сходство с Хеленой. Он действует с настороженной скрытностью, словно боится сделать что-то, что может предупредить Мэттью Брауна о своем присутствии, но даже понимая, что это невозможно, ощущает, как по коже пробегает холодок, когда бледные глаза вдруг поворачиваются прямо к зеркалу. Мэттью Браун тут же растягивает губы шире, обнажая зубы, — хотя улыбка это или оскал, сказать невозможно — и Уилл невольно содрогается от глубинного чувства тревоги. Это выражение слишком напоминает тот момент, когда они стояли напротив друг друга в его собственной камере: тогда лицо Мэттью сияло уродливым рвением и фанатизмом: он твердил, насколько Уилл особенный — настолько особенный, что даже Скульптор это понял, — и тем самым до боли ясно дал понять: ему хватило нескольких статей на «TattleCrime», чтобы постичь ноты и нюансы Темного Отражения Уилла. Тогда Уилл ощущал себя так, будто его раздели догола и живьем содрали кожу, и именно так он снова чувствует себя сейчас: осознание, что его самые мрачные, скрытые части полностью обнажены во всей своей сочащейся, гротескной безобразности для таких, как Мэттью Браун — таких, кто хочет их видеть. Внезапно Уилл отворачивается и отступает обратно по коридору, переходя почти на бег на последних метрах, а потом судорожно бьет по кнопке выхода. В офисе службы безопасности охранник настроил монитор на бейсбольный матч и виновато выключает его, прочищая горло, прежде чем заметить выражение лица Уилла. — Что случилось, сэр? — говорит он, и его собственное лицо медленно омрачается беспокойством. — Он что-то сказал вам? У вас вид, будто вы призрака увидели. Именно призрака я и увидел, — оцепенело думает Уилл, и на несколько безумных секунд ему кажется, будто он слышит голос Ганнибала, звучащий в голове, как в тот день в больнице. Это жуткое ощущение: словно его мысли приобрели дымный акцент с тлеющими гласными, которые на мгновение кажутся даже реальнее его собственного голоса. «Настоящие призраки — живые, а не мертвые. Мы преследуем сами себя — никогда не забывай этого, Уилл. Блуждаем среди обломков наших жизней, поглощенные всеми тяготами и сожалениями, которые так и не нашли в себе сил отбросить». — Сэр? — Ничего, — коротко говорит Уилл. Охранник смотрит на него, явно не убежденный, и с огромным усилием Уилл заставляет себя расплыться в чем-то вроде улыбки. — Ничего не случилось, — повторяет он. — Совсем ничего… Я в порядке.

* * *

              Лаборатория в такое позднее время дня обычно пустует, поэтому Уилл оказывается крайне удивлен (и невероятно недоволен), когда, подойдя к двери, узнает безошибочно костлявый силуэт Скиннера, мелькающий за стеклом. Под таким углом его черный костюм и угловатые конечности напоминают большое неуклюжее насекомое, и Уилл тихо чертыхается себе под нос, а затем неохотно толкает дверь. Скиннер резко оборачивается на звук, потом будто каменеет на несколько секунд, прежде чем его черные, как у жука, глазки-бусинки начинают поблескивать и бегать, вглядываясь с интенсивностью, почти равной взгляду Мэттью Брауна. На самом деле напряженность его взгляда настолько сильна, что Уилл поначалу даже не понимает, в чем дело; и требуется несколько мгновений искреннего замешательства, чтобы осознать, что Скиннер пытается разглядеть его шею сзади. Признаться, Уилл мысленно готовился, что многие альфы уловят признаки его приближающейся течки, но наблюдать это на деле все равно отвратительно, и в тот момент ему требуется вся выдержка, чтобы не вздрогнуть. К счастью, осознавая изменение своего запаха, он заранее предусмотрительно надел одну из рубашек Ганнибала, чтобы его замаскировать, и теперь с огромным облегчением замечает, как ноздри Скиннера начинают подергиваться, а потом тот бледнеет и инстинктивно делает шаг назад. Рубашка ему слишком велика, и Уилл подозревает, что из-за этого он выглядит раздражающе тщедушным и хрупким (к тому же воротник бесяче спадает), но это все равно более чем стоит того, чтобы увидеть, как воздействие альфа-феромонов эффективно распространяется по комнате и бьет Скиннера по лицу. Конечно, необходимость полагаться на присутствие другого альфы для защиты тоже не особо его радует, но по сравнению с тем, что было несколько месяцев назад, когда Уилла буквально скручивало от постоянных спазмов тревоги, подавителей и феромоновых спреев, контраст не может не радовать. Воодушевленный этой мыслью, Уилл теперь делает вызывающий шаг вперед и прислоняется к столу, скрестив руки, словно бросая Скиннеру вызов попробовать предпринять хоть что-нибудь. — А, это ты, Уилл, — говорит Скиннер рвано. Слова будто сливаются воедино — свистящая «т» подчеркивает резкость отрывистой «у» и перебивает ее, из-за чего кажется, будто он говорит скомканное «это ил». Вряд ли он специально, но ассоциация, тем не менее, несомненно премерзкая. Ил — всякая гадость и мутная грязь… какая бывает от свиней. Почему-то у Уилла в памяти вспыхивает воспоминание, как Ганнибал однажды сравнил людей со свиньями, и он прочищает горло, несколько раз моргая, вновь чувствуя смутное беспокойство, которому не может дать четкого определения. — Привет, — говорит Беверли дружелюбнее. Щеки у нее раскраснелись, выражение раздраженное, и несложно догадаться, что это результат какой-нибудь бессмысленной беседы о всякой хренотени, в которую втянул ее Скиннер. — Я думала, ты вернешься только завтра. Хорошая выдалась поездка? Краем глаза Уилл видит, как Скиннер снова косится на него. На этот раз сомнений нет — он определенно пытается рассмотреть его шею. Повернувшись обратно к Беверли, Уилл улыбается и заставляет себя звучать расслабленно. — Вроде того, — говорит он. — Я не слишком многого ожидал. На самом деле он с удовольствием рассказал бы ей, что произошло, но не решается вдаваться в подробности при Скиннере — который, в конце концов, не имеет никакого отношения к судебно-медицинской стороне дела — так что лихорадочно перебирает в уме подходящий, звучащий официально вариант, который можно было бы использовать, чтобы отделаться от него. — Скорее ситуация из разряда «наблюдаем и ждем», — добавляет он после короткой паузы. — Ах да, я слышал, ты смотался в Новый Орлеан, — выпаливает Скиннер, чьи бледные глазенки вращаются в глазницах каждый раз, когда Уилл двигается. — Нашел, что искал? Уилл вызывает своего внутреннего Джека, вздыхает, а потом пожимает плечами, намеренно изображая неопределенность. — И да, и нет. Беверли, можешь принести мне протокол вскрытия по Пятому номеру? — Конечно, — отвечает Беверли. На мгновение она переводит взгляд с Уилла на Скиннера и обратно, явно ощущая напряжение, но опасаясь сделать что-либо, что может привлечь к нему лишнее внимание. — Это ведь тот парень, которого мы нашли за городом, верно? — Да, это перевернуло ход расследования, — вклинивается Скиннер, явно стремясь высказать свое мнение, хотя его, в общем-то, никто и не спрашивал. — А, Уилл? Именно это убийство заставило тебя начать связывать Скульптора с Ричардом Блэком. — Я запомнила по визитке, — говорит Беверли с легкой дрожью. — Это был первый раз, когда он начал выходить с нами на контакт. — Так не с нами же, а? — говорит Скиннер. Медленно его глаза снова обводят комнату, прежде чем зафиксироваться. — С Уиллом. Уилл тихо угукает, притворяясь, что пролистывает страницы дела, мысленно передавая Скиннеру недвусмысленный сигнал, чтобы тот любезно съебался ко всем хуям собачьим и не только собачьим и дал им с Беверли возможность поговорить наедине. — Все равно рада, что ты вернулся, — добавляет Беверли, словно читая его мысли. — Придешь все-таки пообедать к нам? Обещал же. Уилл замолкает, поднимая взгляд от файла. — Конечно, — отвечает он довольно застенчиво. — Мы… эм… оба придем. При упоминании множественного числа Скиннер резко вскидывает голову, и Уилл невольно ловит его взгляд, и его тут же охватывает внезапное ползучее ощущение, что Скиннер пытается выяснить, кем может быть этот второй человек. — Позвони мне завтра, — настаивает Беверли. — Конечно. — Обещаешь? — Я позвоню тебе, — повторяет Уилл. Осознавая, что Скиннер все еще таращится на него, он решительно возобновляет разглядывание папки, чтобы исключить любой риск дальнейшего зрительного контакта. Скиннер тут же по-рептильи высовывает язык, влажный и чуть желтоватый на фоне бледных губ. — Ну, в общем, доктор Катц, — объявляет он в наступившей неловкой тишине. — Как я и говорил до того, как Уилл нас прервал: если вы не поддержите мою политику, мне придется обратиться напрямую к мистеру Кроуфорду. — Обращайтесь куда хотите, — отрезает Беверли. — Он с вами тоже не согласится. — Вот уж точно, — соглашается Скиннер с усмешкой. — Это самый абсурдно политкорректный полевой офис, в котором я когда-либо работал. Вы все наперегонки стараетесь никого не ущемить. Его тон источает столько яда, что Уилл чуть не опускает взгляд на пол, ожидая увидеть следы на плитке от этих слов, будто они сорвались у него с языка и прожгли пол. Скиннер теперь замирает, снова делает паузу, агрессивно расправляя плечи, словно разминаясь перед дракой, и делает шаг ближе к Беверли. — Посмотрим, насколько вам это поможет, когда нас завалят иностранные альфы, — добавляет он. Несмотря на свой план игнорировать Скиннера, это настолько дикое заявление, что Уилл не может не посмотреть на саму Беверли в безмолвной просьбе о разъяснении. — Мистер Скиннер хочет лоббировать ограничительные критерии допуска для стажеров альф, — говорит Беверли уничижительно. — Дополнительные проверки биографии и тому подобное — особенно если они родились за границей. — Каким образом это связано? — требует Уилл. — К тому же сначала нужно иметь гражданство, прежде чем подавать заявку. На самом деле общие критерии приема постоянно меняются, до такой степени, что сам Уилл, вероятно, с трудом прошел бы отбор, если бы подавал заявку сейчас, а не несколько лет назад. Бюрократия в этом деле невероятно раздражает… очередные плоды верхушки ФБР, вечно дающей осечку. — Альфы невероятно агрессивны, — отвечает Скиннер, которого явно не впечатлила оценка Уилла относительно того, что уместно, а что нет. — Разные культурные нормы оказывают большое влияние. Есть исследования. — Нет их, — скучающим голосом говорит Уилл. — Не неси чепуху. Причина, по которой такой политики нет — она попросту не нужна. — Тебе легко говорить, — шипит Скиннер. В этот момент он оттягивает губы, как собака, и несколько брызг слюны вылетают изо рта, оседая на лацкане в виде блестящих капелек. — Страна может быть оккупирована, а вашим представителям это нисколько не повредит. Уилл чуть выгибает бровь, и Скиннер, принимая презрение за недоумение, тут же решает прояснить: — Омеги вроде тебя будут сидеть дома и ничего не делать, — говорит он с чем-то, близким к отвращению. — А альфам вроде меня придется идти и разбираться. И даже если Америка проиграет, вы все равно будете в шоколаде, потому что в конфликтной ситуации победившие альфы всегда убьют своих соперников, а их омег забирают себе. — Значит, омег «забирают», да? — рявкает Беверли. — Ну да, омегам же это так приятно. Кто бы не мечтал о жизни в сексуальном рабстве у того, кто убил твоего партнера? — Лучше, чем быть убитым самому, — отвечает Скиннер, чья обычно желтоватая кожа цвета воска теперь покрыта пятнами и крапинками от гнева. — О них будут заботиться и защищать. Альфы никогда не причинили бы вред омеге. — Это вы о таких альфах, как Скульптор? — с очевидным сарказмом спрашивает Беверли. Уилл отчасти хочет указать, что они не знают точно, является ли Скульптор альфой, но он ни за что не встанет на сторону Скиннера против Беверли, так что в конце концов просто прикусывает губу и хранит молчание. Впрочем, это даже к лучшему: разговор распалил в нем такую ярость, что он не совсем уверен, сможет ли сдержаться и не рявкнуть какую-нибудь угрозу, которая в итоге может создать проблемы ему самому. Помня совет Ганнибала — выждать момент, когда дело касается Скиннера, — он теперь довольствуется одним лишь насмешливым взглядом, как раз когда Беверли с резким «щ-щелк» захлопывает ящик шкафа, явно обозначая конец разговора. — Думаю, можно с уверенностью предположить, что Штатам в ближайшее время не грозит завоевание армией иностранных альф, — чеканит она. — Так что я не вижу причин, почему вы не можете смириться с небольшим притоком своих же соотечественников. Нет никаких причин пытаться сократить наш прием альф. — Снова взглянув наверх, она сладко улыбается Скиннеру. — Вас не пугает мысль о конкуренции, м-м? — Не будьте смешной, доктор Катц. Конечно нет. Беверли улыбается еще слаще: — Нет, конечно нет. Как же глупо с моей стороны. Скиннер бросает на Беверли взгляд, полный неприязни (на который она отвечает с тем же азартом), затем напыщенно выпрямляется, повторно поправляет лацканы, хватает портфель и выходит из лаборатории. В этой своей темной одежонке и с паукообразными конечностями он похож на длинную полосу тени, скользящую по полу, и Беверли дожидается, пока за ним закроется дверь, прежде чем повернуться к Уиллу с выражением искреннего недоумения. — Боже, этот тип, — с отвращением говорит она. — У него с головой не все в порядке. Кому-то нужно снова поговорить с Джеком. — Я знаю. Нужно. Беверли громко вздыхает, начиная сгребать в кучу серию фотографий с последнего места преступления Скульптора. Под ярким светом они выглядят скорее как абстрактное искусство, нежели настоящее человеческое существо — гротескные разрезы клубятся и полнятся пеной, спекшейся кровью и брызгами алого — и Уилл застает себя смотрящим на них, изо всех сил стараясь не вздрогнуть. — Он стал намного хуже после твоего появления, — добавляет Беверли, и на этот раз она говорит так, словно очень тщательно подбирает слова. — Слушай, Уилл, это не мое дело — и я не буду тебя расспрашивать — но мне показалось, что он не мог себя контролировать рядом с тобой. — И что в этом нового? — Нет, я не про профессиональную зависть, мы все к ней привыкли — он всем завидует. Я имею в виду ту странную тираду про омег. И то, как он пялился. Ты же заметил? Было очевидно, что он почувствовал запах Га… — она запинается, мельком ловя взгляд Уилла. — …эм, другого альфы на тебе. Некоторые из них ведут себя так, когда омега не связан узами, — у них просто срывает крышу. — Я думал, Джек заставлял его пройти тренинг по повышению чувствительности к омегам? — Да, заставлял — видишь, как помогло. — Но дело не только в омегах, да? — мрачно говорит Уилл. — Он и других альф, кажется, ненавидит. На самом деле он знает, как важно не позволять личной неприязни затмить рассудок, но даже говоря это, невозможно не заметить очевидное сходство с Ричардом Блэком. Уилл слегка хмурится, прокручивая мысль. В конце концов, наверняка было бы столь же безответственно не признать этого? Вслух он просто добавляет: — Я сам снова поговорю с Джеком. Проблема в том, что я не думаю, что он может что-то сделать. Он давно следит за ситуацией, но говорит, что пока Скиннер официально не переступит грань, его руки связаны. — Этот парень — ходячая бомба замедленного действия, — мрачно говорит Беверли. — Я уже встречала альф вроде него: огромная кипящая масса комплексов, подавленная слоями ярости и агрессии. Уилл, который и без того прекрасно это понимает, снова устало кивает, прежде чем что-то из предыдущего разговора всплывает в памяти и заставляет его замереть, а затем взглянуть на Беверли. — Кстати, — резко говорит он. — Ты говорила ему, что я был в Новом Орлеане? — Нет, он услышал не от меня. Хотя несколько человек уже упоминали — это ведь не было секретом. — Понятно, — говорит Уилл. — Наверное, Джек ему сказал. В сущности, это вполне правдоподобно: нетрудно представить, как новости о его поездке могли облететь весь отдел, и, как и прежде, он знает, насколько опасно пытаться подогнать каждую новую деталь под удобную теорию о подозреваемом. Ведь Скиннер даже не является официальным подозреваемым… даже близко нет. Тем не менее Уилл все же осторожно откладывает эту информацию в памяти — чтобы потом, при случае, достать и обдумать снова.                          

* * *

              Уилл ожидает вернуться в пустой дом, поэтому приятно удивляется, обнаружив, что на кухне горит свет, в воздухе витает манящий аромат готовящейся еды и, самое главное — у стойки стоит Ганнибал с бокалом вина в руке и выглядит необычно по-домашнему: без галстука и с закатанными до локтей рукавами рубашки. В комнате звучит мягкая, тоскливая мелодия, и, услышав ее, Уилл невольно улыбается, вспоминая, как та же мелодия доносилась из зала во время того концерта, который они планировали посетить и на который так и не попали, проведя весь вечер в баре. Прошло не так уж много времени, но после всего случившегося то воспоминание кажется другой жизнью — призрачная, сказочная интерлюдия, случившаяся с кем-то другим. — Неплохо, — говорит теперь Уилл, указывая на колонки. — Мендельсон, — отвечает Ганнибал. — Я решил, что сейчас уместно что-нибудь умиротворяющее. Уилл, заподозрив, что это еще один завуалированный намек на подготовку к его течке, невнятно угукает в ответ, а потом бросает портфель на пол и направляется к стойке, чтобы взять бутылку вина. — При всем желании я бы с удовольствием тебе ее отдал, — добавляет Ганнибал, ловко отодвигая бутылку в сторону, подтверждая тем самым его подозрение. — Но, думаю, сначала тебе следует поесть. — Ах, вот как? Думаешь, да? — Думаю. Так алкоголь усвоится лучше. — Ты начинаешь звучать как Мэри Поппинс, — раздраженно говорит Уилл. — Просто чтобы ты знал. — Как кто? — Мэри Поппинс. Уф-ф, ты безнадежен; неужели ты не вообще не знаешь никаких отсылок к поп-культуре? — Ганнибал выглядит озадаченным, явно ожидая дальнейших разъяснений. — Я, по сути, называю тебя сиделкой, — добавляет Уилл. — Няней. Няннибалом. Губы Ганнибала слегка подрагивают, будто он с трудом сдерживает смех. — По крайней мере, я проявляю чуткость даже в лишениях, — замечает он. — Тем более ты ведь даже не любишь вино. Извечно высмеиваешь меня за приверженность к вину. — Ах да, — с усмешкой отвечает Уилл. — Последний из Мальбеков. — Именно, — отвечает Ганнибал. Он тоже улыбается и уже тянется вперед, будто собираясь коснуться щеки Уилла, прежде чем с ним происходит внезапная перемена, которая заставляет его мышцы полностью напрячься, а лицо застыть холодной, бесстрастной маской. Уилл в замешательстве смотрит в ответ, и Ганнибал чуть прищурившись, резко протягивает руку и сжимает его плечо. — Господи, что опять? — требует Уилл, пытаясь высвободиться. — Прекрати. Ты делаешь мне больно. — Прошу прощения, — отвечает Ганнибал, ослабляя хватку, но не отпуская окончательно. — Но сегодня рядом с тобой был альфа, я прав? Не просто Беверли или Джек — кто-то другой. Я чувствую его запах на тебе. Теперь нахмуривается уже Уилл, пытаясь подавить привычный всплеск мощнейшего отвращения, который всегда приходит с мыслью быть пропитанным феромонами какого-то случайного альфы. — Это… фу, — наконец выдает он. — Мерзость. Ты серьезно чувствуешь? — Чувствую. Кто это был? — А как ты думаешь? — угрюмо говорит Уилл. Ганнибал поднимает бровь; Уилл снова вздыхает, а затем, пользуясь моментом, пока тот отвлечен, украдкой наливает себе бокал вина и садится за стол, принимаясь ворчать и в красках рассказывать о Скиннере (за ворчанием следует обязательная часть жалоб на Джека и Мэттью Брауна, плюс бонусная тирада о деле Скульптора вообще, просто чтобы выговориться как следует). Ганнибал терпеливо слушает, не перебивая, хотя слышал версии этих жалоб много раз прежде, а когда Уилл наконец выдыхается, кладет ему ладонь на затылок — мягко и успокаивающе. — Мне жаль, — говорит он. — Похоже, у тебя был очень утомительный день. — А что, бывает по-другому? — бурчит Уилл, который решил, что хочет побыть страдальцем из-за этого. — Нет. В этом и состоит моя точка зрения. — Какая точка зрения? — Я хочу, чтобы ты перестал работать хотя бы за неделю до начала течки, — твердо отвечает Ганнибал. — Предпочтительно за две; тебе нужно некоторое пространство для восстановления. Уилл сразу открывает рот, чтобы поспорить, но Ганнибал улыбается и прижимает палец к его губам, чтобы остановить поток возражений. — Мы можем обсудить это ближе ко времени, — говорит он. — Просто имей это в виду. Хорошо? — Ну ладно, — говорит Уилл, изо всех сил стараясь не звучать слишком угрюмо. — А пока я хотел бы следить за твоим физическим состоянием, — добавляет Ганнибал. — Ничего сложного, конечно; лишь в целях наблюдения. Для начала, позволишь измерить твой пульс? Уилл замирает на несколько мгновений, явно тревожась, не услышит ли чего-то неприятного, но все же медленно откидывает голову и открывает шею, давая Ганнибалу доступ. — Даже не говори мне, — уныло произносит он. — Опять участился, да? — Да, — отвечает Ганнибал деловитым докторским голосом. Он сдвигает руку выше и кладет ладонь на лоб Уиллу, чтобы проверить температуру, и Уилл снова вздыхает, встречая его взгляд. — Сколько? — спрашивает он еще несчастнее, чем прежде. Ганнибал ненадолго замолкает, явно производя быстрые мысленные расчеты. — Трудно сказать точно. Я бы предположил минимум месяц, но более вероятно — пять недель. О Уилл… не смотри так замучено. Это совершенно естественный процесс. — Я знаю. Мы уже обсуждали это: ты считаешь это естественным, а я — ужасным. — Ну, она ведь не начнется прямо сейчас, правда? — отвечает Ганнибал. — У тебя еще есть время привыкнуть к этой мысли. И я намерен в высшей степени хорошо заботиться о тебе в промежутке — начиная с массажа, который я по нерадивости не сделал, когда мы были в отъезде. — Я не хочу массаж, — капризно говорит Уилл. — Я не в настроении. — Просто сделай мне одолжение. И если тебе действительно не понравится, я остановлюсь. — Уилл переминается с ноги на ногу, явно колеблясь между отказом и боязнью показаться неблагодарным, и Ганнибал добавляет мягче: — Помнишь, что я говорил насчет профилактических мер? — Да, помню. — Ну вот и все. Есть веские основания полагать, что тебе станет легче, если ты будешь более расслаблен в предшествующие недели, и сейчас самое подходящее время начать. Я хочу, чтобы ты наслаждался, когда все начнется, Уилл, а не просто терпел. Уиллу хочется огрызнуться, что у него больше шансов взлететь, чем наслаждаться пребыванием в течке, но не может придумать способа сделать это, который не прозвучал бы грубо — или даже откровенно раняще, учитывая, что Ганнибал будет рядом все это время. Поэтому в итоге он только уныло пожимает плечами и соглашается съесть приготовленную Ганнибалом еду (легко зажаренную курицу с нежным салатом из гороха, цукини, полбы и крошечных зеленых бобов, приправленных лимоном и петрушкой), ни разу не пожалившись, что блюдо явно продумано как часть «здоровой диеты перед течкой». Затем он позволяет Ганнибалу взять его за руку и отвести наверх в гостевую комнату, где его мягко уговаривают снять пиджак и даже тихо сесть на кровать без каких-либо признаков бунта. — Хорошо, что на тебе моя рубашка, — одобрительно говорит Ганнибал, начиная ее расстегивать. — Я хочу, чтобы ты продолжал носить мои рубашки, пока течка не закончится. Уилл снова кивает и послушно поднимает обе руки, чтобы Ганнибал мог стянуть рубашку с его плеч и бросить на пол. — Какой ты покорный, — с легким весельем добавляет Ганнибал. — Это очаровательно; особенно потому, что совершенно тебе не свойственно. — Его улыбка становится чуть шире, и он останавливается, положив палец под подбородок Уилла и приподняв его лицо. — Настолько, что внутренне я убежден: это лишь притворство, предназначенное, чтобы ввести меня в ложное чувство безопасности и напасть. У Уилла возникает внезапное ужасное ощущение, что он, возможно, краснеет, поэтому он быстро опускает голову, чтобы скрыть это. В сущности, он и сам искренне хотел бы, чтобы это было притворством, но правда в том, что в последние несколько дней на него накатывает определенное состояние перед течкой, которое делает его до неловкости тактильным и уступчивым всякий раз, когда Ганнибал прикасается к нему. Само по себе это не неприятно, но проведя столько лет, избегая течек как чумы, Уилл чувствует себя крайне неуютно, осознавая, как быстро его побеждают омежьи инстинкты. Только вот он мало что может с этим поделать, так что в конце концов просто прикусывает губу и молчит, позволяя снять с себя всю одежду с необычной пассивностью, пока не остается лежащим на животе поверх покрывала полностью голым. — Ты ведь продолжаешь думать о том, что я сказал, да? — произносит Ганнибал с привычным, почти сверхъестественным умением угадывать мысли Уилла без всяких слов. — Не стоит. Одно из моих стремлений для тебя — одно из нескольких — чтобы ты принимал склонности, проистекающие из того, что ты омега, без какого-либо чувства стыда. Общество обусловило тебя считать их синонимами слабости или неполноценности, но это не так. Ты можешь быть ласковым, или игривым, или искать утешения и защиты у альфы, и это никоим образом не умаляет твоей внутренней силы или целеустремленности. Прими все свои склонности, — добавляет Ганнибал с оттенком наслаждения; и хотя подтекст не высказан, Уилл прекрасно понимает: речь не только об инстинктах, но и о тех мрачных побуждениях, которые он видит почти каждый раз, глядя в зеркало. Но, разумеется, легкого ответа на это нет — и никогда не было, — и надежды на него тоже не видно — так что Уилл просто молча кивает и остается лежать неподвижно, пока не слышит, как Ганнибал мягко произносит его имя. В тоне ясно слышится восхищение, и при этом звуке Уилл забывает прежние сомнения и начинает выгибать спину в ответ — зная, даже в тот момент, что это чисто омежий жест, которым добиваются одобрения альфы — Ты выглядишь прекрасно вот так, — говорит Ганнибал, восхищенно проводя ладонью по его позвоночнику. — Тебе комфортно? Не слишком холодно? — Все нормально, — бубнит Уилл, с довольством прижимаясь к его к прикосновению. — Но почему мы здесь? Почему не в нашей… э-э, не твоей комнате? — Потому что я, скорее всего, повсюду разолью масло. И немало. — Говоря это, он достает маленький флакон с прикроватной тумбочки и наливает немного себе на ладони, потирая их друг о друга, чтобы согреть, а потом начинает скользить по плечам Уилла медленными кругами. — Я не хочу спать в нем, и полагаю, ты тоже. — Можно было просто постелить полотенца, — говорит Уилл, стараясь не слишком заметно извиваться от ощущения масла. Оно оказывается удивительно здоровским: аромат по-настоящему дурманящий, с нотками специй и гвоздики, а текстура — шелковистая, без ощущения жирности. — Полотенца легко постирать. — Полотенца совсем не подойдут, — отвечает Ганнибал с такой брезгливостью, словно Уилл предложил валяться на мусорных мешках. — Я хочу, чтобы ты лежал на чем-то более роскошном. — Но это же шелковое покрывало. А если масло не отстирается? — Тогда я куплю новое. — Послушай себя, — говорит Уилл с улыбкой. — Ты такой декадент. — Да, действительно. Виновен по всем пунктам. — Живешь на полную катушку. — Снова абсолютно прав, — отвечает Ганнибал, ни капли не озабоченный этим. — Хотя, полагаю, это было бы уместным переходом к извинениям за свою абсолютную неспособность не касаться тебя. Обычно я могу проявлять больше самообладания, но ты и без того довольно неотразим, а накануне течки — просто невероятно соблазнителен. — Пока что нет. Ты сам сказал, что до нее больше месяца. — До самой течки — да. Но ты уже в продромальной фазе, я точно чувствую. — Мне придется тебя кастрировать, — говорит Уилл, когда Ганнибал начинает массировать напряженные мышцы у основания лопаток. — Ты явно не можешь себя контролировать. Ай, нет… не там. Ниже. — Здесь? — М-м-м, да, идеально. — Хороший мальчик, — мягко говорит Ганнибал. Ладонями, влажными от масла, он скользит по талии Уилла, затем касается его бедер легкими, почти невесомыми движениями — достаточно медленно и осторожно, чтобы дать ему время расслабиться и привыкнуть к ощущению. — Видишь? Я же говорил, тебе понравится, стоит только позволить себе попробовать. — Приятно, — бубнит Уилл, снова начиная выгибать спину. — Но советую тебе остановиться, пока ты в выигрыше. — Ах да? Это твой совет для меня? — Да. Я знаю, к чему ты клонишь, так что даже не думай продолжать свою «если ты позволишь себе насладиться» аналогию применительно к течке. Ганнибал хмыкает, проводит ладонями вниз по позвоночнику и обратно, словно знакомясь с каждым изгибом и контуром его тела. — Ты не единственный, на кого она влияет, Уилл, — говорит он после короткой паузы. — Процесс взаимный — и для меня, и для тебя — и если тебе от этого станет хоть немного легче, скажу, что твое присутствие влияет на меня непривычным образом. Я никогда прежде не был так близок с омегой, и это постоянный путь адаптации. Временами это почти как наркотик. Я постоянно тоскую по тебе, когда тебя нет, а когда ты рядом, я чувствую собственничество и желание защищать тебя равной степени. Та ночь на парковке, например; ты не представляешь, как тяжело было слышать, как ты зовешь меня, и не иметь возможности ответить. Уилл хмурится и, дотянувшись, слегка пинает Ганнибала ногой. — Даже не смей начинать. Если ты думаешь, что я должен тебя пожалеть… — Вовсе нет, — спокойно говорит Ганнибал. — Я просто констатирую факты. А именно, что те обстоятельства были частью тщательно продуманного плана, и все же знание, что ты напуган и нуждаешься во мне, едва не поставило под угрозу его исполнение. — Но не поставило же, да? — резко обрывает его Уилл, не желая говорить о Мэттью Брауне. — Ты все равно бросил меня одного. — Да, но лишь потому, что в твоих интересах было взять ситуацию под контроль. Я хочу сказать, что это была борьба — поставить твои потребности выше моих собственных, а отдавать привилегию потребностям кого-то другого — это не та борьба, к которой я особенно привык. — Я в это вообще не верю, — раздраженно говорит Уилл. — Ты прекрасно знал, что делаешь. Только у него не хватает энергии, чтобы по-настоящему разозлиться, и в конце концов проще просто оставить тему и сосредоточиться на том, чтобы не издавать смущающих мурлыкающих звуков или не тереться бедрами о матрац слишком очевидно каждый раз, когда он чувствует, как руки Ганнибала скользят по его коже. — Твоя температура действительно поднялась за последние несколько дней, — одобрительно говорит Ганнибал после нескольких мгновений комфортного молчания. — Ты буквально влажный. Кажется, если поднести к тебе зеркало, оно запотеет. — М-м, ты уже говорил. Честно говоря, я не чувствую особой разницы. — Это хорошо — чем меньше симптомов, тем лучше. — Полагаю. — Что насчет поведенческих изменений? — добавляет Ганнибал, ненадолго наклоняясь, чтобы поцеловать Уилла в затылок. — Чувствуешь ли ты себя готовым к ним? — К каким именно? В прошлый раз ничего особенного не было. — Только потому, что течка была спровоцирована внезапной отменой подавителей. На этот раз все будет более явно. — А… ты про гнездование, — мрачно говорит Уилл. — Верно. Я полагаю, начнется в течение следующих трех недель. Ты, вероятно, заметишь внезапное, сильное нежелание находиться среди незнакомцев, — Ганнибал замолкает, потом снова наклоняется, целуя Уилла в шею, и добавляет с явной самодовольной ноткой: — И, напротив, желание быть со мной как можно больше. — Кажется, уже началось, — признает Уилл. — Хотя я всегда ненавижу находиться среди незнакомцев, так что тут я хотя бы знаю, что делать. — В самом деле, — с нежностью говорит Ганнибал. — Маленький волк-одиночка. Ты действительно не любишь бывать среди людей, правда? — В основном. — Это потому, что ты интроверт; ты очень легко перегружаешься. Конечно, это не то же самое, что быть антисоциальным, ведь ты прекрасно понимаешь людей. Вообще-то, ты понимаешь их слишком хорошо, поэтому они тебя и перегружают. — Иногда я не против, — говорит Уилл. — Я знаю, тебе самому это нравится. Я не ожидаю, что ты будешь сидеть дома все время из-за меня. — Лишь в духе компромисса, — отвечает Ганнибал, которому, в отличие от Уилла, совершенно не неловко обсуждать их общее будущее таким будничным тоном. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто тебя принуждают. Наблюдать за твоими муками все время — не мое представление о приятном времяпрепровождении. Кроме того, мне нравится, какой ты отстраненный. Ты тихий и прекрасный. — Иногда я не против, — повторяет Уилл, осторожно подумывая, не самое ли это подходящее время, чтобы упомянуть приглашение от Беверли. — Что ж, даже так, стремление к уединению — очевидное поведение перед течкой, — продолжает Ганнибал, принимаясь разминать особенно упрямый узел под лопаткой Уилла. — Так что вероятно, ты захочешь отстраняться больше, чем обычно, в недели перед ее началом. Непосредственно перед ней тебе, возможно, понадобится создать дома тихое, защищенное пространство для себя. — Господи, какая чушь, — несчастно говорит Уилл. — Закопаться куда-то в тихое место. Звучит так, будто я… Он замолкает, пытаясь придумать достойную аналогию, но в конечном счете вынужден признать поражение, потому что единственное, что приходит на ум, — это песчанки или хомяки, — и лежать в элегантной гостевой комнате Ганнибала, отождествляя себя с песчанкой, — это явно черта, которую не следует переступать. — Будто я животное, — наконец говорит Уилл после короткой паузы. — Ничуть, — отвечает Ганнибал. — Речь идет о самоограничении и эмоциональной безопасности. К тому же ты ведь не собираешься прятаться в коробке или сидеть на дереве — даже с твоими обезьяньими пальцами ног. — Хватит уже про обезьяньи пальцы, — говорит Уилл, толкая его ногой. Ганнибал улыбается и ловит его ногу, чтобы провести пальцами по своду стопы, наслаждаясь тем, как при этом шевелятся и изгибаются пальцы Уилла. — В этом нет ничего зловещего или тревожного, — мягко добавляет он. — Нечего бояться: это просто типичные омежьи инстинкты гнездования. На самом деле единственное, что может показаться тебе действительно несвойственным, — это внезапное желание начать уборку и переставлять мебель по комнатам. Уилл, который уже подумывал о более мягком варианте того и другого, мгновенно краснеет от смущения и неловко ерзает, прежде чем успевает себя остановить. Ганнибал в ответ издает успокаивающий звук и нежно гладит его по шее, поощряя лежать смирно. — Все будет хорошо, Уилл, — говорит он. — Я буду с тобой все это время. И ты ведь знаешь, нам не обязательно оставаться здесь, если хочешь. Ты смог посмотреть тот отель, о котором я упоминал? Уилл качает головой, так что Ганнибал роется на прикроватной тумбочке, достает планшет и кладет его на кровать, чтобы Уилл мог рассмотреть экран. Веб-сайт неплохо оформлен визуально, а фотографии самого отеля передают изысканную, сдержанную красоту: папоротники и плющ вьются по расщелинам золотого известняка, по обе стороны обрамленного бархатными кустами роз. — Местечко неплохое, — одобрительно говорит Уилл, пролистывая остальные фотографии. И правда, все выглядит невероятно умиротворяюще, и хотя он понимает, что на фото, скорее всего, позируют нанятые модели, есть что-то обнадеживающее в том, чтобы видеть омег и альф вместе, выглядящих так любяще и безмятежно: прогуливающихся рука об руку по лужайкам и берегу озера, ужинающих при свечах, и даже женщину-альфу, лежащую на атласном chaise longue, бережно и защитнически баюкающую на руках своего спящего омегу. — У них есть несколько зон, куда альфам запрещен вход, — добавляет Ганнибал. — Тебе, вероятно, понравится. Думаю, тебе пойдет на пользу немного пообщаться с другими омегами. — Правда? — спрашивает Уилл, которому, в общем-то, нравится сама мысль о том, что есть хоть что-то, доступное омегам, но недоступное альфам, ведь обычно все наоборот. — А ты что будешь делать? — Полагаю, останусь ждать вместе с остальными альфами, пока ты не вернешься. — Как будто сдаю тебя в ясли, — усмехается Уилл. — Бр-р, нет, гляди — у них на дверях спален замки от течки. — Код от них можешь знать только ты, — отвечает Ганнибал тем же успокаивающим тоном. — Помни, это нужно не для того, чтобы держать тебя взаперти, а чтобы не допустить других альф. Уилл хмыкает в знак согласия и наклоняется, приглядываясь поближе к изображению кровати, которая задрапирована замысловатым шелковым балдахином, который он сразу узнает как специально разработанное укрытие для омег. — Ты, кажется, весьма им очарован, — замечает Ганнибал, тоже глядя на экран через его плечо. — Хочешь, я куплю тебе такой? Говорят, они очень успокаивают. — Возможно, я бы не отказался, — признает Уилл. — Спасибо, но тебе не обязательно покупать его для меня — я могу заплатить сам. — Боюсь, я не могу этого позволить, — говорит Ганнибал, вновь поливая его плечи маслом. — Не в последнюю очередь потому, что, если оставить тебя одного, ты наверняка купишь что-нибудь чудовищно дешевое и утилитарное, что выглядит так, словно оно прямиком из Советского блока: цвета военного корабля и сделанное из чего-то отвратительного вроде полиэстера. Возможно, даже в клетку. — Окей, отлично, — отвечает Уилл. — Ни капли не обидно — на случай, если тебе вдруг интересно. — Он слегка поворачивает голову, чтобы ткнуться лбом в руку Ганнибала. — Вообще-то в полиэстере нет ничего плохого. — В самом деле, возлюбленный. Но и ничего хорошего в нем тоже нет. — Уф, какой ты сноб. — Да, полагаю, — ленно отвечает Ганнибал. — Но не забывай, мне тоже придется в нем спать. Уилл ухмыляется и снова толкает его лбом в руку. — Не обязательно. Может, я решу не пускать тебя. Решу, что мое коммунистическое полиэстеровое омежье укрытие — только мое. Ганнибал издает смешок, и Уилл снова тычется лбом в его руку, а потом довольно прижимается щекой к его предплечью и продолжает листать фотографии. Роскошь апартаментов неоспорима — даже затмевающая те, что были в Новом Орлеане, — хотя его безмятежное выражение лица мгновенно исчезает, как по щелчку, когда он замечает на одном из снимков предмет, подозрительно похожий на стул для спаривания, деликатно припрятанный в одной из спален. По сути название вводит в заблуждение — они скорее напоминают столы с регулируемыми вертикальными стойками, но как бы их ни называли, предназначение у них одно: зафиксировать лежащего на спине человека с разведенными ногами. Официально считается, что это нужно для удобства омеги — чтобы снизить нагрузку на мышцы бедер, но, по мнению Уилла, это, разумеется, полная херня, и эти «стулья» были разработаны исключительно ради удобства альф. Вообще-то, Эндрю как-то принес один такой домой — ручной работы из полированного сандалового дерева, обитый розовым бархатом, — и Уилл, лишь взглянув на нее, устроил такую грандиозную истерику, что даже Эндрю чуть смутился и согласился убрать его неиспользованным в гостевую комнату (хотя так и не сдержал своего обещания вернуть его в магазин). Нахмурившись при этом воспоминании, Уилл теперь толкает руку Ганнибала сильнее. — Даже не думай сажать меня на такую штуку, — резко говорит он. — Слышишь? Я серьезно — я не хочу, чтобы ты это делал. — Что? — спрашивает Ганнибал, снова наклоняясь, чтобы прижаться лицом к его щеке. — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. — Уилл указывает на экран довольно упрямым жестом, и Ганнибал склоняется ближе. — Ах да, вижу: эти приспособления для спаривания. Нет, конечно не буду, не без твоего разрешения. — Обещаешь? — Обещаю, — говорит Ганнибал. — С какой стати мне нарушать свое слово? Я понимаю, почему тебе так отвратительна сама идея, так как же я мог бы получать удовольствие от чего-то, что не доставляет удовольствия тебе? Потому что ты альфа, — мрачно думает Уилл, хотя и понимает, что это не совсем справедливо. Ганнибал, разумеется, замечает это тоже, потому что теперь нежно тянет Уилла за волосы и говорит: — Ты не убежден, да? — Да, ну… без обид, но… ты можешь потерять контроль над собой. — Я терял над собой контроль в прошлый раз? — Ты кусал меня, — торжествующе говорит Уилл. — Да, но за шею. И в этом отношении я должен настаивать на перемирии, mano meilė, ведь ты тоже кусал меня — не единожды. Уилл ворчит, неохотно признавая правоту, и Ганнибал снова целует его в горло, прежде чем добавить: — Ты знаешь, я ценю твои более уязвимые аспекты, Уилл; я бы солгал, сказав, что нет. Но это вовсе не то же самое, что желать подчинить тебя, потому что именно твоя сила привлекла меня к тебе в первую очередь. Я никогда не хотел пассивного партнера — я желал равного. Разве тебе не кажется, что с тем, кто никогда бы не бросал мне вызов, я бы сошел с ума от скуки? — Это не одно и то же, — несчастно отвечает Уилл. — Ты говоришь о повседневной динамике. Это не то же самое, как когда я в течке. — Ты все еще беспокоишься о тех стульях для спаривания, да? — более мягким голосом отвечает Ганнибал. — Эта идея действительно тревожит тебя. — Несколько секунд он гладит Уилла по лицу, а затем добавляет с явным сочувствием: — Эндрю пытался заставить тебя использовать такой? — Нет, — лжет Уилл, не желая, чтобы Ганнибал жалел его. — Слушай, я не планировал раздувать из этого такую большую драму. Просто… — Просто это еще одна вещь, о которой стоит беспокоиться, — заключает Ганнибал. — И еще один способ бояться потери контроля. Я понимаю, Уилл. Не нужно извиняться. Говоря это, он скользит руками вдоль бедер Уилла, и Уилл вздрагивает, тихо выдыхая, когда чувствует, как ладони начинают подниматься обратно вверх, теперь уже по внутренней стороне. — Хороший мальчик, — шепчет Ганнибал; его голос звучит очень мягко и медленно, будто он приглашает Уилла ответить. — Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять. Что, если я скажу тебе, что никогда не заставлю тебя использовать ни одно из этих приспособлений, потому что мне куда приятнее чувствовать, как твои ноги обвивают мою спину? Ты делал так раньше, правда ведь? Ты прижимаешься и упираешься пятками мне в позвоночник, словно показывая, как сильно хочешь чувствовать меня внутри. А иногда ты подаешься бедрами вверх, давая понять, что тебе нужно глубже или сильнее. Он делает короткую паузу, потом вновь кладет руки между его бедер, нежно, но настойчиво разводя их шире. — Такие стройные, сильные ноги, — с одобрением добавляет он. — Посмотри, какие крепкие мышцы: будто созданы для бега, прыжков и борьбы. Ты такой ловкий, Уилл. Думаю, ты смог бы держать их в воздухе очень долго безо всякой помощи. Но я бы следил за твоим лицом, уловил бы малейший признак усталости — и тогда уложил бы их себе на плечи. Или держал бы их сам. Уилл чуть слышно посмеивается, а затем заводит руку за спину, чтобы поймать ладонь Ганнибала. — Ага, — говорит он насмешливо. — Уверен, еще как бы держал. — Держал бы, возлюбленный, и очень охотно. Почему бы тебе не перевернуться, а я покажу тебе, как именно? Уилл снова смеется и ловко переворачивается на спину, глядя вверх с явным вызовом и поднятыми бровями. Ну давай, говорит этот взгляд, впечатли меня. — Ты, кажется, стал невербален, — с нежностью говорит Ганнибал. — Полагаю, ты намерен оценить мою работу? Не то чтобы я возражал; омеги имеют право оценивать своих альф. Что ж, я же сказал, что продемонстрирую, да? Для начала я хочу, чтобы ты подтянул ноги к груди. Медленно, не нужно торопиться — у нас вся ночь впереди. Выгни для меня спину, пока поднимаешь ноги. Очень хорошо, Уилл. Ты выглядишь так, словно годами проходил специальные омежьи курсы, но ты ведь ничего не проходил, верно? Просто природная грация. Теперь раздвинь ноги и подними стопы вверх. Уилл улыбается и повинуется; Ганнибал улыбается в ответ, а затем наклоняется, чтобы поймать его за лодыжки, изящно поглаживая большими пальцами малоберцовые кости. — Вот так, — говорит он. — Хороший мальчик. Видишь? Теперь я могу смотреть на тебя, пока занимаюсь с тобой любовью; я бы смотрел тебе в глаза все время, без необходимости принуждать тебя к использованию какого-либо устройства. И если бы тебе стало неудобно в таком положении, я бы встал на колени и позволил тебе отдохнуть и лечь на мои бедра, расположив ноги по обе стороны от меня. Я бы взял тебя за талию и нежно двигал тебя вперед и назад — тебе даже не пришлось бы двигаться самому, возлюбленный, я бы сделал всю работу сам. Помнишь, как ты устал в конце своей последней течки? Был так изможден, что едва мог говорить. Если это повторится, я буду заботиться о тебе именно так и дам тебе то, что нужно, не утомляя тебя еще больше. Уилл тихо вздыхает и улыбается — одной из тех редких, искренних улыбок, которые всегда озаряют его лицо. — Ладно, — говорит он. — Это была довольно неплохая рекламная кампания. Думаю, ты донес свою мысль. — Правда? — невинно спрашивает Ганнибал. — Возможно, мысль можно считать донесенной… возможно, и нет. Придется посмотреть. Не прерывая зрительного контакта, он достает флакон с маслом и наливает еще несколько капель на ладони, а потом начинает медленно скользить ими по груди Уилла. Несмотря на кажущуюся хрупкость, приятно ощущать, насколько Уилл на самом деле сильный и жилистый — мышцы у него твердые и хорошо очерченные, даже со всей той бледной худобой и изящной нежности внешности, — и Ганнибал не спешит, наслаждаясь красотой тела, которое он теперь чувствует принадлежащим ему всецело, так же как и его собственное: скользит вниз по ребрам Уилла и вдоль ключиц, обводя большими пальцами соски, а затем дразня их кончиками двух пальцев, прежде чем двинуться вниз, чтобы начать ласкать напряженные мышцы живота. Масло позволяет рукам скользить легко, и Уилл резко вдыхает, когда Ганнибал наклоняется и проводит языком по его нижней губе, параллельно поглаживая его тазовые косточки. К этому моменту чувство предвкушения становится непреодолимым, и Уилл отчаянно выгибает спину, подрагивая всем телом. Он еще даже не прикоснулся к тебе, а его член уже стал таким горячим и тяжелым, что, когда длинные пальцы Ганнибала возвращаются к его соскам, он чувствует, как член спазмирует у него на животе, начиная течь предэякулятом. — Терпение, любовь моя, — мурлычет Ганнибал. — Я знаю… ты так сильно желаешь. Говоря это, большим пальцем он гладит головку члена Уилла, затем подносит палец — влажный и блестящий — к его губам. — Открой рот, — добавляет он мягко. — Попробуй себя на вкус. Мой прекрасный омега, как долго, ты думаешь, ты мог бы продержаться вот так? Просто дрожа на грани? Однажды я хочу, чтобы мы это проверили. Уилл снова вздрагивает и стонет — на этот раз с явной ноткой нетерпения — и Ганнибал улыбается про себя, прежде чем наконец сдаться и взять его член обеими ладонями, чтобы дать ему желаемое. Благодаря маслу его прикосновения, хоть и решительные, становятся восхитительно гладкими, и Уилл делает глубокий вдох, прежде чем издать задыхающимся выдох; голос у него становится высоким и юным. — Ох, — тихо говорит он. — Так хорошо. О боже, Ганнибал… как хорошо. — Не закрывай глаза, — велит Ганнибал очень низким и напряженным тоном. — Держи их открытыми. Я хочу видеть твое лицо, пока делаю это. Уилл снова задыхается, и Ганнибал медленно проводит рукой вдоль его бедра, уже скользкого, сияющего в свете лампы с густым следом смазки. — По крайней мере, здесь мне точно не понадобится масло, — мурлыкает Ганнибал, уделяя момент, чтобы полюбоваться тем, как стройно и совершенно выглядит Уилл, блестя от испарины и раскрасневшись от желания. В самом деле, он выглядит восхитительно: уязвимый, распутный и почти мучительно прекрасный, с поникшей шеей, как у юного мученика, и телом, дрожащим и напрягающимся в предвкушении оргазма. — Aš tave labai myliu, — мягко добавляет Ганнибал. — Ты не представляешь насколько. Уилл нахмуривается от незнакомых слов, и Ганнибал шепчет его имя, чтобы успокоить, а потом скользит рукой обратно вниз, чтобы раздвинуть его ягодицы и помассировать сжимающуюся дырочку подушечками двух пальцев; сначала лишь легкими круговыми движениями, но постепенно увеличивая давление, пока тугие мышцы не расслабляются настолько, чтобы скользнуть глубоко внутрь обоими пальцами. Грудь Уилла трепещет от учащенного дыхания, и он содрогается, замирая, закидывая руку на лицо и издавая звук, почти похожий на всхлип. — Такой чувствительный, — говорит Ганнибал, чье дыхание начинает сбиваться. Прелестный омежий член Уилла становится заметно тверже, пока его дырочку тщательно исследуют, и Ганнибал теперь тянется, чтобы взять его руку, направляя вниз между ног, чтобы Уилл мог заменить его пальцы своими собственными. — Теперь ты, — приглашающе добавляет он. — Покажи мне, что тебе нравится. Уилл с готовностью повинуется — без каких-либо колебаний или смущения — и хотя нельзя отрицать, насколько чувственно он выглядит, Ганнибал невольно поражается мощным чувством зависти к тому, как легко Уилл может наслаждаться своим телом и получать от него удовольствие без его — Ганнибала — прямого участия. На мгновение он фантазирует о том, насколько удовлетворительно было бы навсегда запретить Уиллу прикасаться к себе, пока он не получит разрешение, или, еще лучше, пока он не даст Ганнибалу возможность позаботиться о нем самому. Конечно, осуществить подобное попросту невозможно, и Ганнибал невольно вздыхает от того, как неприятно это чувство. Впрочем, это вовсе не ревность или желание контроля, а простая иррациональность (ревность в отношении Уилла понятна и допустима, а иррациональность во всех ее формах — исключительно утомительна), и Ганнибал с иронией закатывает глаза, понимая всю абсурдность ситуации. Это действительно нелепо… такие эмоции мог бы чувствовать нормальный человек. Тем не менее, он не может устоять перед собственническим порывом снова взять все под контроль и теперь поглаживает запястье и ладонь Уилла, чтобы ввести указательный палец вместе с его пальцами. Уилл издает низкий стон, и Ганнибал входит еще глубже, наслаждаясь тем, как прекрасно Уилл сжимается вокруг него, и тем, как его дыхание учащается, пока он двигает бедрами навстречу пальцам, медленно проникающим глубоко между ягодиц. — Взгляни только, возлюбленный, — мягко говорит Ганнибал. — Твое тело невероятно жаждет этого. Ты ведь уже так готов, правда — нет никакого сопротивления. Ты, наверное, мог бы принять двух альф одновременно в таком состоянии. Согласен, Уилл? Как думаешь, ты смог бы? Один альфа лежал бы на кровати, чтобы ты мог оседлать его, пока другой стоял бы на коленях сзади и, придерживая тебя за бедра, вводил бы в тебя второй узел. Уилл выдыхает имя Ганнибала и вращает бедра, совершенно не осознавая, что его намеренно удерживают, чтобы не позволить отобрать контроль над своим удовольствием у Ганнибала. Мысль о том, что его задница будет заполнена двумя альфьими членами, одновременно опьяняюща и непристойна, и он беспомощно стонет, думая об этом образе, пока Ганнибал добавляет еще один палец, исследуя скользкую тесноту и начиная ласкать его член своей рукой. — Не то чтобы я когда-либо допустил бы такое, — добавляет Ганнибал с явной угрозой. — Я бы не позволил другому альфе даже посмотреть на тебя — никогда. Я бы убил любого, кто попытается. — Он снова делает паузу, и когда говорит, в его голосе звучит зловещая энергия, которой не было прежде. — И ты помог бы мне его убить, правда ведь, возлюбленный? Будучи таким свирепым и безжалостным… Я бы, возможно, спровоцировал и начал расправу, но ты бы все равно оттолкнул меня, чтобы нанести смертельный удар самостоятельно. Эти слова явно что-то разжигают в Уилле, потому что, услышав их, он широко раскрывает глаза и судорожно вдыхает, прежде чем резко высвободиться. Он выглядит диким — с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами, и несколько секунд просто смотрит на Ганнибала, а потом грубо бросается вперед, нападая на него: разрывая одежду, впиваясь когтями в его плечи, а затем исто и яростно целуя его со страстной потребностью, прежде чем опуститься на колени, чтобы взять в рот его член. — Возлюбленный, — тихо говорит Ганнибал. Он запускает пальцы во влажные волосы Уилла, подталкивая его голову вниз, и Уилл громко стонет, обхватив его член, грубо, слюняво и отчаянно, пока почти не начинает задыхаться. С благоговением он сосет головку, перемежая движения с восторженными поцелуями и облизываниями, и Ганнибал снова издает тихий вздох и приподнимает лицо Уилла, заставляя его смотреть вверх, нежно снова гладя его волосы и убирая несколько прядей за уши, смахивая остальные локоны с глаз. От таких нежных прикосновений Уилл издает напряженный прерывистый стон и протягивает руку, пытаясь схватить ладонь Ганнибала. Снова стонет и двигает бедрами, лихорадочно прижимаясь к ноге Ганнибала в попытке достичь оргазма, прежде чем немного отстраниться и вызывающе открыть рот, чтобы Ганнибал видел, насколько глубоко он взял его член. Ганнибал просто не может не вздохнуть с восхищением, глядя на своего прекрасного бесстыдного мальчика, и все же, как бы хорошо ему ни было — а ему невероятно хорошо — он все равно не хочет кончить раньше Уилла. Так что с огромным самообладанием он берет Уилла за талию и приподнимает вверх, с трудом сдерживая улыбку при виде того, как Уилл тихонько шипит от негодования, что его удерживает кто-то сильнее него. Но Ганнибал всегда мягок в своей силе, поэтому, когда он переворачивается на спину и тянет Уилла на себя, Уилл позволяет ему без возражений и дает направлять себя, пока не оказывается в том положении, в котором Ганнибал хочет его видеть: их грудные клетки прижаты друг к другу, а его колени находятся по обе стороны от лица Ганнибала. Он чувствует, как Ганнибал крепко держит его, и нетерпеливо наклоняется, чтобы провести языком по его члену, прежде чем издать прерывистый вздох, когда язык Ганнибала начинает ласкать его дырочку. Ганнибал одобрительно мычит и усиливает давление: сжимая дрожащие ноги Уилла, чтобы заставить его оставаться неподвижным, водя языком медленными движениями и жадно облизывая, используя кончик, чтобы дразняще растягивать и приоткрывать дырочку, но не проникая внутрь полностью. — Ох, — слабо говорит Уилл. — О боже. — Теперь он безудержно дрожит; предэякулят течет постоянной струйкой из его члена, пока широкий большой палец проникает глубоко внутрь, а Ганнибал облизывает растянутую скользкую кожу вокруг. — Ах, нет, — задыхается он. — Пожалуйста, ты должен остановиться. Я сейчас… Я… Его голос звучит хрипло, а тело снова беспомощно содрогается; его охватывает чувство стыда, что он все испортит, кончив слишком рано. Это заставляет его выгибать шею под болезненными углами, отчаянно покрывая член Ганнибала щедрыми поцелуями в попытке сосредоточиться на чужом удовольствии, чтобы отвлечься от своего собственного. Но он уже так расслаблен и растянут пальцами Ганнибала, что толстому языку невероятно легко проникнуть внутрь него; и он ощущается таким влажным и твердым, и ощущение настолько безумно интенсивное, что, когда Ганнибал протягивает руку, чтобы снова погладить его член, нескольких кратких прикосновений оказывается более чем достаточно. Уилл издает долгий низкий стон, напрягается, трепещет, полностью замирает, а затем выдыхает имя Ганнибала, когда его бедра делают последний отчаянный толчок, и он начинает кончать. Ганнибал изливается вскоре после него, когда Уилл все еще обхватывает его член губами; Уилл отстраняется, когда он перестает кончать, и нежно вылизывает его дочиста — утыкаясь лбом в его живот и все это время издавая тихие, омежьи мурлыкающие звуки — прежде чем каким-то образом умудряется снова взобраться на кровать. Оказавшись там, он изнеможении падает рядом с Ганнибалом и утыкается лицом ему в шею. — Ебаться в рот, — это все, что он говорит. — Да, в общем-то, — говорит Ганнибал с притворной торжественностью. — Очень хорошо подмечено. — Твоя идея не спать в масле с треском провалилась, — сонно добавляет Уилл. — Я ни за что не сдвинусь с места. — Как прискорбно, — отвечает Ганнибал, нежно потираясь щекой о его щеку. — Хотя, учитывая, что мне суждено спать в советском полиэстере, полагаю, сон в массажном масле не должен оказаться слишком тяжелым испытанием. Уилл что-то бубнит в ответ, потом придвигается еще чуть ближе, пока полностью не прижимается лицом к коже Ганнибала. — Прошу прощения? — с улыбкой спрашивает Ганнибал. — Я не могу разобрать ни единого твоего слова. Уилл отстраняется так, чтобы губами больше не упираться ему в кожу, а затем осоловело моргает на него. — Все это было жульничеством, — говорит он. — В каком смысле? — Ты такой обманщик; никакой это не был «невинный массаж». Ты просто пытаешься меня задобрить, чтобы я согласился запереться с тобой в гостиничном номере на неделю. — И у меня получилось? Уилл смотрит на Ганнибала и морщит нос. — Вероятно. Ганнибал начинает улыбаться, потом молча гладит Уилла по волосам несколько мгновений, пока тот не замирает совсем и не начинает издавать тихий урчащий звук, похожий на мурлыканье. — Почему ты со мной такой добрый? — в конечном итоге добавляет Уилл; голос у него мягкий и хриплый от усталости. — Ты никогда не бываешь таким с другими людьми. — Разве нет? — сардонически говорит Ганнибал. — Ты знаешь, что нет. — Нет, — соглашается Ганнибал. — Пожалуй, не бываю — хотя при случае умею. Я не собирался быть таким с тобой поначалу, свободно в этом признаюсь. Похоже, ты сумел меня покорить. Пока говорит, он осторожно высвобождает руку Уилла, обвивавшую его шею, затем меняет положение так, чтобы Уилл оказался лежащим на матраце, а сам он мог возлечь на его спину: двигая бедрами и торсом и обвивая руками его плечи так, что Уилл оказывается полностью окруженным, без необходимости нести на себе весь его вес. Интимность этой позы поразительна, и Уилл сразу же понимает без слов, что Ганнибал прикрывает его — инстинктивный альфа-жест защиты. На самом деле, Уилл никогда бы не подумал, что ему будет комфортно в подобной позе, но сейчас он находит это невероятно успокаивающим; человек, которого он знает как невероятно могущественного, предлагает ему защиту и безопасность и заставляет его чувствовать себя ценным, даже когда он сам не знает, как почувствовать себя таким нужным. Поэтому вместо того чтобы отстраниться, он потягивается и позволяет своему телу стать мягким и податливым, в то время как над ним Ганнибал шепчет его имя и прижимается зубами к месту у него на затылке, куда обычно кусают, чтобы создать узы, и очень нежно прихватывает кожу зубами, без какого-либо риска ее повредить. — Ты кажешься таким хрупким в подобные моменты, — нежно говорит Ганнибал. — Таким маленьким и уязвимым подо мной — хотя я знаю, что это не так. Просто отдохни, Уилл, и пусть твой ум успокоится. Я знаю, у тебя есть несколько причин для тревоги, но я не хочу, чтобы мое поведение было одной из них. Даю тебе слово, что не сделаю ничего с тобой во время течки без твоего согласия. Уилл тихо вздыхает и ищет рукой ладонь Ганнибала, чтобы переплести их пальцы. — Я знаю, — мягко говорит он. А потом в мыслях он собирается снова замолчать и оставить все как есть; но каким-то образом его губы решают иначе, и, хотя он не планировал, он слышит, как с губ срываются слова, которые он никогда в жизни не говорил альфе: — Я доверяю тебе.

* * *

              Уилл — пожалуй, вполне закономерно — оказывается охвачен сильнейшим нервным напряжением перед тем, как связаться с Беверли. Конечно, вся эта ситуация нелепа, и звонок должен быть простейшим делом в мире — но сколько бы раз он ни репетировал его в голове, не находится способа просто позвонить ей и договориться о, по сути, двойном свидании, который не казался бы до мурашек неловким. Чтобы еще немного оттянуть момент, Уилл теперь перебирает в уме другие варианты, один за другим отвергая их все: письмо — слишком официально, сообщение — чересчур неформально, разговор лицом к лицу — слишком рискованно, ведь можно покраснеть или начать заикаться. Господи, — уныло думает Уилл. — Это так унизительно, соберись, тупое говно. Потом он осознает, что прошло уже десять минут бесполезного промедления, и в конце концов так злится на себя, что просто хватает телефон и нажимает кнопку, пока не передумал, — и теперь не может решить, что сильнее: облегчение или еще одна волна стыда, когда Аннеке отвечает легким, бодрым тоном: — Привет, Уилл. Извини, Бев в душе. Я могу чем-то помочь? С огромным усилием Уилл выравнивает голос, убирая из него малейшие следы неловкости, и объясняет причину звонка. На самом деле, учитывая, насколько он из-за этого зажат, он наполовину ожидает, что по ту сторону линии сейчас завоют сирены и сработает сигнал тревоги, поэтому даже немного разочарован, когда Аннеке просто отвечает: — Отлично! — Ага, — говорит Уилл. — Отлично. — Ты, кстати, ее выручил; она собиралась тебе сама позвонить. Подойдет пятница в семь? Уилл прочищает горло и осторожно соглашается, что пятница в семь вполне подойдет. — Отлично, — повторяет Аннеке, и звучит так, будто она действительно рада. — Ты придешь один? Мысленно Уилл поздравляет себя с тем, что обычно избегает любых попыток социализации, потому что, честно говоря, это до пизды изматывает. Затем он снова прочищает горло и сообщает еще более осторожно, что он предварительно увидится с Ганнибалом, так что надеялся захватить его с собой. Аннеке издает одобрительный звук в ответ, хотя к этому времени Уилл уже не слушает, потому что внезапно начинает тревожиться, не прозвучало ли странно заявить о намерении «захватить с собой» Ганнибала, словно он неодушевленный предмет вроде машины или портфеля. Возможно, Ганнибал думает то же самое, потому что в этот момент появляется из-за верхнего края газеты и вопросительно поднимает брови; Уилл сердито машет ему, чтобы тот молчал, и Ганнибал с едва заметной усмешкой снова прячется за газетой. — Есть что-то, чего вы с ним не едите? — говорит Аннеке. Вопрос, казалось бы, совершенно безобидный; но Уилл не решается переспросить, потому что не хочет, чтобы она услышала голос Ганнибала и поняла, что они оба находятся в одной комнате в половине девятого утра — и, следовательно, сделала очевидный вывод, что это потому, что они только что встали из одной постели. На самом деле, нежелание быть откровенным в этом беспокоит его (и в какой-то степени он больше всего на свете хотел бы с гордостью поделиться этим), но, несмотря на все случившееся, он не может отделаться от иррационального страха, что интерес со стороны других создаст напряжение и поставит их новые отношения под угрозу. По сути, он настолько их оберегает, что хочет спрятать их от любых посторонних глаз. — Пятница в семь, — наконец объявляет Уилл, когда вешает трубку. — Очень хорошо, — отвечает Ганнибал, откладывая газету и одаривая Уилла одной из своих особенно загадочных, как у Сфинкса, улыбок. — Я с нетерпением жду, когда меня «захватят с собой». Уилл только пожимает плечами, а затем довольно бесцельно уставляется в пустоту, покусывая ноготь. Внутренне он корит себя за то, что устроил глупую драму вокруг такой безобидной вещи, как ужин с друзьями, но, как бы ни старался, не может скрыть своего беспокойства по поводу того, насколько чуждым и нервирующим кажется давать посторонним заглядывать в его личную жизнь так явно. В конечном счете он проводит остаток недели, терзая себя и мучительно перебирая в голове все возможные варианты, как может пожалеть о том, что выставил их с Ганнибалом парой; не в последнюю очередь потому, что отношения каким-то образом окажутся уязвимыми, если вынести их из кокона для двоих и подвергнуть взглядам других. Тем не менее, как бы ни зашкаливала тревога, он так и не разрешает себе позвонить Беверли и сказать, что передумал. К тому времени, как наконец наступает несчастная пятница, Уилл умудряется истощить свои запасы нервозности и вместо этого становится мрачным и фаталистичным. Ганнибал, напротив, совершенно спокоен, и, когда они ждут на пороге, он кладет Уиллу руку на плечо в защитническом жесте, словно предлагая поддержку — мол, все будет хорошо. Уилл не может заставить себя стряхнуть ее, хотя искушение велико — не в последнюю очередь потому, что пока ладонь там, первый взгляд Беверли на них не оставит сомнений в том, что между ними происходит. Но к огромному облегчению Уилла, она не делает на этот счет никаких замечаний, и к тому времени, как они входят в дом, и Аннеке целует его в щеку, а затем пожимает руку Ганнибалу, и Уилл получает возможность посидеть на диване и немного подружиться с бойким бостон-терьером Аннеке, он начинает задаваться вопросом, чего вообще так волновался. В этом плане другое беспокойство Уилла — что Ганнибал окажется слишком утонченным, чтобы вписаться в очаровательный хаос мира Беверли — рассеивается так быстро, что ему становится даже немного стыдно за то, что он его вообще испытывал. Конечно, это не тот вечер, на который, по его мнению, Ганнибал бы согласился по собственному выбору, но если даже Ганнибалу в тайне скучно или его что-то раздражает, то он не подает очевидных признаков. Он даже неизменно учтив с Аннеке, ни разу не впадая в тот тип бахвальства, которое альфы почти всегда используют рядом с омегами. Особенно с беременными омегами, с содроганием поправляет себя Уилл. Череда недоразумений вокруг побочных эффектов подавителей однажды заставила Джека ненадолго поверить, что Уилл и сам беременный, и унижение от того, как тот тогда вел себя по отношению к нему, до сих пор заставляет Уилла съеживаться от стыда. Беверли, впрочем, тоже удивительно комфортно чувствует себя с другим альфой так близко, и только когда Ганнибал уже в восьмой, наверное, раз, встает прямо позади Уилла, словно охраняя его, он понимает: это его собственное присутствие смягчает ситуацию и что они с Аннеке фактически нейтрализуют друг друга в плане альфа-понтов. Аннеке, очевидно, думает о том же, потому что теперь она едва заметно подмигивает Уиллу, и, встретившись с ней взглядом, он улыбается в ответ, чувствуя, как начинает расслабляться. На самом деле, ему всегда нравилось бывать в их доме — уютно-богемном, с полированными до блеска половицами, усеянными яркими коврами, радостно забитыми книжными полками и стенами, увешанными всем подряд — от открыток с современным искусством до пробковой доски с банкнотами из каждой страны, где побывали Беверли и Аннеке. В углу белозубо ухмыляется большое пианино, крышка которого заляпана свечным воском и кольцами от бокалов — живое свидетельство множества вечеринок, — а стена над ним продолжает международную тему коллекцией масок, варьирующихся от изящных венских карнавальных масок до грозных китайских драконов и одной австралийской аборигенской, покрытой рядами тщательно выведенных цветных точек. В отличие от похожих масок, с которыми Уилл сталкивался недавно, эти не кажутся нисколько зловещими, напротив — счастливыми и буйными, и теперь он скользит по ним взглядом, а затем с удовольствием откидывается на спинку дивана, пока не оказывается достаточно близко к Ганнибалу, чтобы их пальцы соприкоснулись. Собака Аннеке тем временем шумно карабкается на колени Ганнибалу, пытаясь лизнуть его в лицо, и хотя Уилл видит, что тот тайно раздражен, со стороны кажется, словно он терпит все это довольно спокойно. Уилл знает, что это результат его собственной кучи собак, которые окончательно приучили Ганнибала к смирению, и не может не чувствовать себя скорее тронутым этим, прежде чем подзывает пса свистом, чтобы тот перелез к нему и теперь облизывал уже его самого. — Уилл — заклинатель собак, — с явным весельем говорит Беверли Аннеке. Уилл улыбается и мягко чешет пса под подбородком, немедленно получая в награду новую порцию облизываний. — Он красавец, — говорит он. — Как его зовут? — Такси, — отвечает Аннеке, улыбаясь в ответ. — Должна добавить, что имя придумала не я. Он из приюта, бедный старичок. Его первые хозяева, видимо, думали, что будет уморительно стоять на улице и кричать «такси!», и теперь он не откликается ни на что другое. — Он будет ревновать, когда появится малыш, — говорит Беверли. — Придется его баловать. Они с Аннеке незаметно переглядываются, и Уилл — который всегда реагирует болезненно даже на малейшее упоминание беременных омег — обнимает пса почти защитнически, а потом, в отчаянной попытке сменить тему, выпаливает, что с нетерпением ждет, когда попробует готовку Беверли. — Скоро будет готово, — говорит Беверли. — Боюсь, ничего замысловатого. Просто ризотто и салат; хотя на подготовку ушло постыдно много времени. — Она скромничает, — говорит Аннеке. — Бев чудесно готовит. Я всегда оставляю всю готовку ей. — Не то чтобы чудесно, — извиняющимся тоном говорит Беверли. — Я использовала упрощенный вариант соуса, и хотя фокачча домашняя, пекла ее все равно не я. Я пробовала сделать сама, но с тестом сплошной кошмар — оно никак не хотело подниматься. В конце концов я просто потеряла волю. Взгляд Ганнибала немедленно скользит в сторону Уилла. — Я тоже не раз терял волю, — невозмутимо говорит он. — К счастью, мне всегда удавалось найти ее снова. Один или два раза она даже находила меня сама. — Что ж, моя определенно в самоволке, — говорит Беверли. — Лишенная жизни, она покоится с миром. Если у вас вдруг есть какие-нибудь советы?.. Ганнибал устраивает длинные ноги поудобнее и смотрит на Беверли одной из своих загадочных улыбок. — Итальянский хлеб часто бывает капризным, — говорит он. — Я считаю, что помогает смазать миску оливковым маслом. Беверли вроде как оказывается довольна этим советом, а потом спрашивает Ганнибала, не будет ли он против выбрать вино к ужину, хотя Уилл подозревает, что она просто вежливо уступает его более изысканному вкусу и вполне могла бы справиться сама. Ганнибал столь же вежливо соглашается, что выберет с удовольствием, и они все направляются на кухню, где воздух уже густ от насыщенного запаха специй и очень уютно освещен комбинацией свечей и гирлянд. Общий эффект чрезвычайно привлекателен, и в сочетании с каскадами вьющихся папоротников придает комнате вид уютного грота, до такой степени, так что Уилл наполовину ожидает увидеть, как тигр с желтыми глазами, сверкающими среди листьев, идет мимо мягкой поступью. На самом деле, учитывая, что он ожидал от вечера мучений по всем мыслимым категориям (и даже по тем, что еще не изобретены), все проходит на удивление хорошо. Еда, хотя и не дотягивает до стандартов Ганнибала, оказывается вкусной, а разговор льется так же свободно, как и вино, с Беверли, расспрашивающей его о театрах в Новом Орлеане, в то время как через стол Аннеке, узнав, что Ганнибал говорит по-итальянски, увлеченно тараторит с ним. — Бог знает, что они там про нас сейчас говорят, — весело замечает Беверли. — Ана блестяща в языках. Это уже ее третий, включая английский. Она ходит на вечерние курсы итальянского, так что для нее это отличная практика. Уилл хочет сказать, что Ганнибал говорит на семи языках, но боится, что это прозвучит как хвастовство, поэтому вместо этого спрашивает Беверли, не думала ли она тоже о вечерних курсах. — Вообще-то думала, — отвечает Беверли. — Изначально я ходила просто составить компанию Ане, но в итоге и саму затянуло. — Что изучаешь? — Эволюционную биологию, — отвечает Беверли, звуча на удивление оживленно по поводу предмета, который, с точки зрения Уилла, не кажется особо многообещающим. — Местами немного редуктивно, но зато там полно забавных фактов, которыми можно блеснуть на ужине. Например, недавно мы как раз рассматривали, чем различаются черты лица у альф и омег. — Не повезло бетам, — ехидно замечает Уилл. — Полагаю, их не упомянули? — Нет, не упомянули. Если честно, основной акцент был на альфах, — Беверли улыбается, потом виновато пожимает плечами, будто предпочтение альфам — это ее личная вина. — Главный вывод в том, что лица альф больше о линиях, а омег — о мягких изгибах. Вообще, Ганнибал — очень хороший пример. Она ненадолго замолкает и выглядит задумчивой, очевидно, подыскивая более лестное прилагательное, чем «острый» или «угловатый». — Скульптурный, — наконец с удовлетворением говорит Беверли. — У альф часто встречается такой тип лица: высокие скулы, высокий лоб, крепкая челюсть и надбровные дуги. Зато у тебя и у Аны типичные омежьи лица — черты у вас куда более мягкие, носики маленькие, и большие глаза. — Звучит так, будто мы котята. Беверли ухмыляется: — Да, знаю, прости. — И что же говорит эволюционная биология на этот счет? — Все дело в более высоком уровне тестостерона, — говорит Беверли, явно увлекаясь темой. — Черты лица формируются пренатально, и тестостерон — один из гормонов, влияющих на этот процесс. Тестостерон довольно коррозивен, так что угловатые черты — признак того, что тело может его выдержать — и, следовательно, сигнализирует о сильной иммунной системе. — Она снова делает паузу и затем добавляет озорно: — А еще считается, что альфы с высоким тестостероном имеют более сильное репродуктивное влечение и являются лучшими любовниками. Через стол Ганнибал все еще бегло говорит по-итальянски с Аннеке, но Уилл чувствует, что тот слушает их разговор, потому что ловит его взгляд — и замечает едва заметную тень усмешки. На самом деле, она настолько слабая и мимолетная, что, наверное, никто другой и не заметил бы, но Уиллу такая ухмылка все равно кажется более подходящим для какого-нибудь средневекового военачальника, который убивает драконов и соблазняет дев, чем для респектабельного доктора. Уилл слегка закатывает глаза (и в награду получает в ответ еще более широкую усмешку), потом опускает взгляд на тарелку и изо всех сил старается не рассмеяться, пока мысленно примеряет сведения Беверли к разным знакомым альфам. На самом деле теперь, когда это ему показали, все и правда очевидно: волевая челюсть и мощные надбровные дуги Джека, высокий лоб и четко очерченные скулы Беверли, и, конечно, Ганнибал, который, как обычно, должен превзойти всех и собрать полный комплект. Разумеется, теории о биологических различиях легко не любить, учитывая, как традиционно они использовались в пользу альф, но подобная теория настолько тривиальна и по сути безвредна, что он не может не найти ее интересной для размышлений. Впрочем, к омегам это знание применить тем же образом уже не так-то просто, учитывая, что он знает ну очень мало омег. Ненадолго он пробует прикинуть ее к нескольким возможным кандидатам — доктору Рейнольдс, Хелене Блэк и даже Сименсу — и не может с уверенностью решить, хотя, если бы пришлось выбрать, скорее всего, назвал бы всех троих бетами. Довольно уныло он теперь разглядывает в отражении окна собственное лицо и не может не пожалеть, что оно не более андрогинное. Когда ужин заканчивается и все наперебой шумно благодарят за еду Беверли (которая настаивает, столь же шумно, что это не такое уж большое достижение), они снова рассаживаются по дивану в гостиной, и Уилл наконец решает, что если Аннеке можно свернуться калачиком, положив голову на плечо Беверли, то, вероятно, и ему можно сделать то же самое с Ганнибалом. Ганнибал немедленно располагается так, чтобы заслонять Уилла от взгляда Беверли, а потом в защитническом жесте гладит по затылку, и то, как он делает это — чуть оборонительно, настороженно по отношению к другой альфе, — ясно показывает, что он чувствует: сонливость и вялость Уилла связаны с приближающейся течкой. Если Уилл будет честен с собой, это на самом деле довольно унизительно, хотя сил стыдиться как будто не хватает, и в итоге он просто отмахивается от смущения и придвигается к Ганнибалу еще чуть ближе. — Вам нельзя уходить, — твердо говорит Беверли, когда Ганнибал начинает упоминать, что пора бы вызвать такси. — Я запрещаю. Я хочу, чтобы мы сыграли в настолку. — О, родная, — говорит Аннеке. — Серьезно? — Знаю, — на этот раз слегка извиняющимся тоном отвечает Беверли. — Я превращаюсь в такого хипстера. Но это правда весело, сейчас все так делают. Вы знали, что теперь даже есть кафе для настольных игр? Больше никто, кажется, не знает об этом, но Беверли не смущена отсутствием энтузиазма и идет к одной из забитых книжных полок, чтобы достать с нижней полки потрепанную коробку «Монополии». Уилл видит, как Ганнибал поднимает одну из фигурок и рассматривает ее с легким недоумением, поэтому решает, что, вероятно, лучше вмешаться, прежде чем тот скажет что-нибудь смущающее («пингвин, Уилл?»), и вежливо сообщает Беверли, что настолка звучит прикольно — хотя уверен, что процесс игры будет вовсе не веселым, а скучным и утомительным. Но в конце концов это и впрямь оказывается довольно весело, не в последнюю очередь из-за того, как они с Аннеке то и дело ловят взгляды друг друга и с трудом сдерживают фырканье и смешки от того, насколько абсурдно конкурентными альфы умудряются быть друг с другом даже в такой мелочи, как настольная игра (и при этом параллельно поглядывают там за Ганнибалом, чтобы не украл деньги из банка, пока никто не смотрит). И в целом все это настолько шумно и нелепо, и так далеко от его обычного состояния тревожной напряженности, что он не может не задуматься, каково это — иметь жизнь, в которой было бы больше таких интерлюдий — моментов простого беззаботного удовольствия, когда нет никаких ставок, никаких темных, извращенных скрытых смыслов и ничего, кроме маленьких кусочков яркого пластика, сопровождаемых гулом разговоров и теплым, успокаивающим чувством товарищества и доброжелательности. В конце концов Ганнибалу удается выйти победителем, к явному негодованию Беверли (и столь же сильному убеждению Уилла, что он все-таки нашел способ обокрасть банк), и только в такси по дороге домой Уилл снова становится задумчивым и тихим, по мере того как его прежнее хорошее настроение начинает убывать, а нечто другое прокрадывается, чтобы занять его место. На самом деле ощущение сначала настолько смутное, что он не может распознать его и принимает за усталость и перегрузку гормонами перед течкой. Ганнибал, очевидно, думает то же самое, потому что теперь он окидывает Уилла взглядом и нежно тянет его вниз, пока Уилл не ложится головой ему на колено и не начинает пристально смотреть вперед в темноту, пока различные фрагменты вечера сливаются с воспоминаниями последних недель, пробуждая в памяти что-то, что колется неопределимым образом. Вообще таких моментов уже было несколько с самого приезда в Новый Орлеан: лишь легкие впечатления, сами по себе незначительные, но каким-то образом сумевшие слиться воедино, чтобы зацепиться и застрять на краях его сознания, словно жуткие маленькие ручки. Заметь меня, — говорят эти моменты, каждый из них. — Заметь меня, ну же, заметь. Уилл закрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов, смутно пытаясь сосредоточиться, пока калейдоскоп образов сплетается и кружится. Временами все кажется шатким, и приходится постоянно напоминать себе сделать несколько шагов назад, чтобы удерживать их по одну сторону, в то время как он сам остается в безопасности по другую: наблюдая, интуитивно понимая и ощущая, но никогда не сливаясь с ними слишком тесно. Это пляска смерти, только Уилла и этого другого, незнакомого мышления, резко скользящего из стороны в сторону и рассекающего воздух шепотками озарений. Жестокая хореография восприятия, словно наблюдение за качанием маятника. Он даже не уверен, сколько времени прошло, пока он остается в застывшей позе, высекая и вырезая впечатления, чтобы посмотреть, что может возникнуть, потому что, о боже, вот оно… прямо здесь. Оно всегда было здесь. Затем он снова хмурится, перебирая различные осколки, прежде чем внезапно — болезненно — широко распахнуть глаза. — Немезида, — тихо говорит Уилл. Сверху появляются руки Ганнибала и скользят по его плечам. — Что случилось? Почему ты вдруг думаешь о Ричарде Блэке? — Потому что, — говорит Уилл, — Ричард Блэк называл себя убийцей-Немезидой. — Да, действительно, — терпеливо отвечает Ганнибал. — Мы обсуждали это несколько раз. Это связано с его одержимостью наказанием альф — греческая богиня возмездия и воздаяния. — Я знаю, — отвечает Уилл, чей голос теперь приобрел странный, механический оттенок. — Но Немезида была богиней возмездия, а не богом. Ненадолго он снова замолкает, пробегаясь по последовательности улик, которые все это время лежали перед ним — скрываясь на виду, — и в тот момент знает, что его подозрение верно. — Но что ты предполагаешь? — с явным интересом спрашивает Ганнибал. — Неужели ты веришь, что первый убийца был женщиной? — Нет, — тем же ровным тоном говорит Уилл. — Нет, конечно, я не об этом. Я по-прежнему верю, что изначальной Немезидой был Ричард Блэк… Я говорю о том, что только что понял, кем является другая дочь Ричарда Блэка.