Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Дорогой, я про тебя совсем забыл, да? Я больше почти не пишу тебе. Хотя, наверное, это уже неважно — ведь теперь я просто все тебе рассказываю лично. Если честно, кажется, будто у меня наконец-то закончились слова, которые можно было бы тебе писать, поэтому я решил просто приберечь для тебя все, что можно произнести вслух. Это правда, кстати: я коплю их, а затем рассеиваю в твою сторону, и больше никто не получает их столько, сколько получаешь ты. Хотя вот парадокс — сейчас я не могу с тобой говорить, потому что ты спишь. И на этот раз действительно спишь — обычно я думаю, что ты просто лежишь с закрытыми глазами, но на этот раз я точно знаю, что ты уснул — знаю по тому, каким медленным стало твое дыхание. Сейчас всего два часа дня, и в обычное время ты бы сейчас бодрствовал, но я все время лежу в постели, пока восстанавливаюсь, а значит, ты постоянно рядом. Я не совсем уверен, зачем я тебе это говорю — ты и так это знаешь. Но это приятно, и мне нравится. Мне нравится отдыхать, прижавшись к тебе, и слушать твое сердцебиение. И мне нравится, насколько ты теплый. Почему-то я всегда представлял, что ты будешь холодным, если тебя коснуться. Я помню, как решил это, впервые встретив тебя: «холоднокровный», — подумал я. Но нет. Ты такой теплый, словно твою кожу ласкает солнце. Ты теплый, и ты полон жизни, и ты — всё. Дорогой, странно думать, что когда-то я не мог писать эти письма, если ты был даже в соседней комнате. Когда-то я не мог писать их, если ты был в том же здании. А теперь ты лежишь рядом со мной, положив руку мне на грудь; я использую твое плечо как опору для дневника, и ты можешь проснуться в любую секунду и увидеть его — и мне все равно. Впрочем, как я уже говорил, в письмах тебе больше нет настоящей необходимости, так что, возможно, это значит, что мне следует писать не тебе, а о тебе. Иногда я об этом задумывался, но… что бы я сказал? Наверное, я мог бы писать обо всех этих мелочах. Например, о том, как твой акцент становится сильнее, когда ты устал, или как твои глаза будто удлиняются, когда ты улыбаешься, или я мог бы написать о твоей теплой коже или о том, как звучит твое сердцебиение, когда ты спишь. Они важны, эти мелочи — эти маленькие отблески Тебя. Думаю, для многих ты кажешься больше идеей или образом, чем настоящим человеком. Ты так умен и внушителен с этим неопределимым оттенком угрозы, что в тебе чувствуется — и именно потому мелкие детали делают тебя более человечным и познаваемым. Это способ заглянуть за фасад и научиться понимать тебя: что ты не просто отстраненное, неземное воплощение, которым люди восхищаются и которого боятся, но полностью отделенное от остальных из нас. Ты гораздо больше всего этого, и даже не верится, что мне потребовалось так много времени, чтобы это увидеть. Наверное, я мог бы написать еще и о том, как сильно я нуждаюсь и скучаю по тебе, когда ты не рядом; как скучаю по тебе, даже когда ты спишь, потому что ты уходишь куда-то, куда я не могу последовать за тобой. Честно говоря, я почти вижу, как ты сейчас закатываешь глаза — ведь ты бы никогда не написал ничего подобного. Письмо от тебя было бы загадочным и прекрасным, полным изящных формулировок и туманных идей. Ты бы никогда не написал чего-то столь банального и неловкого, как «ты мне нужен»; может, ты бы даже не почувствовал этого. Но я — не ты. И это, на самом деле, причина, по которой я вообще пишу это письмо, ведь я понял, что есть кое-что, что я хочу сказать тебе, но не знаю как. Понимаешь, в чем дело: я не знаю, как сказать тебе, что я люблю тебя. Глупо звучит, правда? Всего три слова. Пять слогов, десять букв… это должно быть самой простой вещью на свете. На самом деле, это немного напоминает мне то знаменитое стихотворение: «Как я люблю тебя? Позволь мне сосчитать способы…». Не помню, что там дальше — это как раз то, что ты наверняка бы знал. Но ведь правда, способов так много, и все они — такие невыразимо трудные для осмысления или выражения. Например, как я люблю тебя за то, что ты хочешь видеть меня таким, какой я есть, а не тем, кем я притворялся всю жизнь. Или как я люблю тебя не только за то, кто ты есть, но и за то, кем я могу быть рядом с тобой. Когда-то я сказал Джеку, что мне повезло встретить тебя, но это ведь не совсем так, да? Я не «встречал» тебя — ты всегда был частью меня. Ты был во мне с самого начала: ты — мое Темное Отражение, освещенное, озаренное и лишенное стыда. Ты любовь, объятая пламенем внутри меня. Мир полон мимолетных мыслей и чувств, но ты — константа, постоянство, за которое можно держаться, и это заставляет меня чувствовать, будто я хочу отдать тебе всего себя. Все свои разбитые осколки. Все свое Я. Вот почему я решил, что скоро, в один прекрасный день, я покажу тебе этот дневник. Я положу его тебе на ладони и попрошу прочитать его, потому что я хочу, чтобы ты увидел, что я люблю тебя. А потом однажды, Дорогой, я наконец найду способ признаться тебе вслух.

* * *

              Первое впечатление Уилла от дома «для уединения» складывается через запотевшее стекло автомобиля, и лишь завидев его, он понимает: дом в точности такой, каким его описывал Ганнибал — сверкающая стеклянная громада, оплетенная сталью, возвышающаяся над краем обрыва, словно одинокий страж, пока под ним разбиваются волны, а позади, подобно великому серому зеркалу, раскидывается небосклон. Дом величественен и вместе с тем странно тревожен в своем одиноком великолепии, и вид его немедленно наполняет Уилла смешанным чувством благоговения и печали, которому он не находит точного объяснения. — Утес размывается, — говорит Ганнибал, словно читая его мысли. — Парящий над бушующей Атлантикой; однажды все это затеряется в море. Уиллу не сильно хочется говорить о потерях, поэтому он не пытается ответить на эту речь: отчасти потому, что трудно придумать более веселую тему на фоне ревущих волн и серого неба, но в основном потому, что поездка так его истощила, что ему трудно говорить вообще. От новой порции лекарств он весь дрожит и еле стоит на ногах, как новорожденный жеребенок, и в конце концов Ганнибалу приходится взять его на руки и пронести то короткое расстояние от машины до дома, нежно прижимая к себе все это время, словно он — нечто бесконечно ценное и хрупкое, способное разбиться от грубого касания. Такой жест отличается от обычных ласковых, но непринужденных прикосновений Ганнибала, и, по идее, должен бы вызвать смущение или неловкость — и это немедленно напоминает Уиллу о похожей ситуации в ту ночь, когда у него началась течка и он с презрением отвергал попытки помочь, настаивая на том, чтобы идти самому. Но теперь признание собственной уязвимости почему-то больше не имеет прежнего значения, и становится неожиданно легко просто обвить руками шею Ганнибала и позволить нести себя в гостиную без единого возражения, чтобы его уложили на диван. Пока дом пустовал, электричество отключили, так что Ганнибал теперь идет врубить питание, пока Уилл сворачивается калачиком и мысленно проклинает течку и гормоны, эту свору конченных ублюдков, прежде чем наконец собрать энергию, чтобы снова сесть и с горем пополам стянуть пальто. На самом деле сейчас все еще слишком холодно, чтобы его снимать, но он все равно снимает — ведь, несмотря на преимущества невероятного уюта и комфорта, дизайн дафлкота и тогглы кажутся чем-то, что должен носить пятилетка. Вернув себе достоинство, Уилл закатывает глаза на пальто за то, что оно такое позорное, и прячет его в шкаф (испытывая при этом легкое сочувствие к нему — бедняге теперь придется буквально висеть рядом с дорогими дизайнерскими пальто Ганнибала), а потом ковыляет обратно в гостиную, обдумывая, не осмотреть ли дом. Внезапное сильное желание сделать это не имеет для него особого смысла, но он слишком устал, чтобы задумываться об этом, и потому вовсе не замечает, как Ганнибал начинает следить за ним с чем-то близким к очарованию, осознав раньше самого Уилла, что тот ищет место, достаточно безопасное, чтобы начать делать себе гнездо. Ганнибал, в свою очередь зная, что альфы не особенно приветствуются во время этого процесса, заставляет себя остаться внизу с растущим нетерпением, пока звук шагов Уилла наконец не стихнет и не намекнет, что тот где-то устроился. Этим местом оказывается спальня на верхнем этаже с видом на море, где Ганнибал находит его сидящим на кровати с одеялом, накинутым на плечи, и коленями, подтянутыми к груди. Он также каким-то образом успел найти один из халатов Ганнибала и накинул его поверх собственной одежды, при этом выглядя мучительно смущенно. — Не смей говорить ни слова, — добавляет Уилл, когда видит Ганнибала, стоящего в дверях. — Предупреждаю. Ни слова про обезьяньи пальцы на ногах, ни про «коммунистический полиэстер», и уж тем более ни слова… — наконец до него доходит, и он устало вздыхает, закатывая глаза. — …про гнездование. Ганнибал улыбается, ничего не говоря, и садится на край кровати, чтобы смахнуть Уиллу волосы со лба — отчасти потому, что пряди, цепляющиеся за ресницы, бесконечно очаровательны, но также чтобы убедиться, что у него нет температуры. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, когда Уилл фыркает и пытается отодвинуться. — У тебя есть все, что нужно? — Думаю, да. — Ты принял таблетки? — Да. — Обе дозы? — Да, папа, — раздраженно говорит Уилл. — Хватит суетиться. — Какой же ты маленький ужас, — отвечает Ганнибал, начиная неспеша накручивать прядь его волос на палец. — Впрочем, тебе, быть может, стоит пересмотреть определение меня в родительской роли, ведь, назначая меня в отцы, ты тем самым низводишь себя в сыновнюю позицию. — Он делает паузу и снова улыбается. — По крайней мере, дуться ты умеешь вполне по-детски. — Я не дуюсь, — с чрезмерным достоинством заявляет Уилл. — Нет, пожалуй. Капризничаешь — вот подходящее слово. Интересно, как бы создать необходимое причастие? «Капризничающий»? — Я знаю, тебе кажется, что ты ужасно остроумен, но ты ошибаешься. Прости, что разочаровываю. — А знаешь ли ты, — говорит Ганнибал, — что считается вполне естественной частью прерогативы альфа-родителя дисциплинировать своих «капризничающих» подопечных, перекидывая их через колено и шлепая? — Если ты когда-нибудь попробуешь… — Уилл делает паузу, тщетно пытаясь придумать убедительную угрозу; Ганнибал блаженно улыбается. — Не смей, — говорит Уилл. — Если ты настаиваешь, возлюбленный, — отвечает Ганнибал преувеличенно искренним тоном. — О боже, — говорит Уилл. Он вытягивает обе руки над головой, а затем снова опускает их, чтобы взять ладонь Ганнибала и переплести их пальцы. — Ты невыносим. — Да, смею сказать. Какой же ты мученик, раз терпишь меня. Может, твой дядюшка Джек поставит за тебя свечку в ФБР? — Уилл театрально закатывает глаза, и Ганнибал отвечает ему тем же, прежде чем наклониться вперед и приподнять его лицо указательным пальцем. — Но если серьезно, — добавляет он, — ты действительно чувствуешь себя нормально? Ты очень бледный. Наверняка поездка далась тебе нелегко. — Бывало и лучше. — Что именно беспокоит? Тревога? Головные боли? — Да… и остальное. — Тебе нужно, чтобы я был рядом? — мягко добавляет Ганнибал. — Хочешь, чтобы я лег на кровать с тобой? — Уилл пожимает плечами и бубнит что-то невнятное. — Прости, не расслышал? — Да, — громче повторяет Уилл, на мгновение выглядя смущеннее, чем когда-либо. Ганнибал снова улыбается с необычайным благодушием и аккуратно отодвигает Уилла в сторону, чтобы самому лечь на кровать и устроиться, прислонившись к изголовью. Уилл в ответ издает довольный звук и тут же укладывается ему на колени, прижимаясь щекой к его груди и устраивая голову у плеча. — Вот так, — говорит Ганнибал, обнимая его обеими руками и прижимая крепче. — Mylimasis. Я рядом. Просто постарайся немного отдохнуть. — Не нужно звучать так самодовольно, — говорит Уилл, приподнимаясь, чтобы нежно потянуть Ганнибала за ухо зубами. — Это я на твои феромоны реагирую, а не на тебя самого. — Так я всего лишь пустой сосуд для феромонов? — отвечает Ганнибал. — Как отрадно. — Уилл издает смешок, и Ганнибал касается его лба своим, потом, уже более серьезно, добавляет: — Я понимаю, это по-прежнему выбивает тебя из равновесия, но обещаю — ты привыкнешь. — Знаю, — устало говорит Уилл. — Я просто… я просто ненавижу все это. — Неудивительно, если учесть, что ты был на подавителях столько лет, — соглашается Ганнибал успокаивающим тоном. — Большую часть твоей взрослой жизни, судя по всему. — Да, в общем-то. — Так ты уже решил, где хочешь быть во время течки? Я в твоем распоряжении. Нам не обязательно ехать в отель, если тебе комфортнее где-то поближе к дому. — Я думал, что буду снова у себя, — соглашается Уилл. — Но, раз это невозможно, полная смена обстановки может даже пойти на пользу. В некотором смысле мне даже нравится идея, что все случится где-то отдельно; так я смогу потом вернуться и продолжить жить как обычно. — Он замолкает на несколько мгновений, рассеянно играя с одной из запонок Ганнибала, прежде чем потянуть его за рукав, когда в голову приходит новая мысль. — Ты слышал выражение «что случилось в Вегасе — остается в Вегасе»? — Слышал, да. — Ну вот, примерно как-то так. — Это совсем не то же самое, — быстро говорит Ганнибал. — Ты ведешь себя так, словно течка — это нечто постыдное, что нужно скрывать. — Я не это имею в виду, просто… — Уилл встречается с ним взглядом и упрямо пожимает плечами, не объясняя дальше. — К тому же, тот отель и правда выглядел очень расслабляюще. Уютным таким. — Он снова делает короткую паузу, потом тянет Ганнибала за рукав и добавляет, чуть смутившись: — Главное даже не само место, а то, чтобы ты был там тоже. — В этом можешь не сомневаться, — говорит Ганнибал. — И не только ради моего собственного удовлетворения. Как твой альфа, я несу определенные обязанности перед тобой, и одна из них — убедиться, что во время течки тебе обеспечен должный уход. А этот уход включает в себя обеспечение твоей безопасности и комфорта — но также и помощь в получении удовольствие. На самом деле моя цель — чтобы ты наслаждался процессом так сильно, что, когда все закончится, пожалел об этом и уже ждал следующего раза. — Но в том-то и дело, — говорит Уилл с явным беспокойством. — Меня бесит сама эта зависимость. Ненавижу быть настолько зависимым от альфы, — осознав, как резко это может прозвучать, он слегка краснеет и нежно трется носом о шею Ганнибала в знак извинения. — Без обид. — Никаких обид. — Просто мне придется провести целую неделю, умоляя тебя о сексе, — Уилл морщит нос, пытаясь выглядеть сурово, но почему-то получается очаровательно. — Одна мысль об этом заставляет меня чувствовать себя неуютно. — Тогда мне придется приложить все усилия, чтобы предвосхищать твои потребности, верно? — отвечает Ганнибал, сопротивляясь довольно нелепому импульсу коснуться его носа, и вместо этого опускает руки ему на грудь, мягко ведя ладонями все ниже и ниже, чтобы погладить бедренные косточки. — Так я смогу заботиться о тебе, как бы ты ни потребовал, и тебе даже не придется даже просить — не то что умолять. — Но я ненавижу ощущение, что теряю контроль, — с упрямством добавляет Уилл. — И уязвимость. — Я знаю, Уилл, но помни, что я говорил тебе прежде: истинная сила — это иметь мужество просить о помощи — мужество рисковать быть уязвимым перед другими. Твоя уязвимость — источник твоих величайших сил. — Да, помню, — еще более устало говорит Уилл. — На практике это куда сложнее, чем в теории. — Значит, еще одна вещь, к которой придется привыкнуть, — легко отвечает Ганнибал. — Возможно, мне следует подать пример? Однажды я должен буду представить тебе некоторые из моих собственных более уязвимых аспектов. После этих слов Уилл вновь замирает, вспомнив, что именно Ганнибал говорил тогда ночью: «уязвимость — не противоположность силы и не признак слабости. Когда я показываю, как сильно нуждаюсь в тебе, я просто открыт. В этом даже есть определенное мужество: я показываю, что у тебя есть сила ранить меня, и доверяю тебе не причинять мне боль — хотя ты и можешь». В безмолвном признании он теперь берет руку Ганнибала в обе ладони и сжимает ее, чтобы показать, что понимает, и, когда Ганнибал отвечает тем же, Уилл откидывается назад, пока их головы нежно соприкасаются. — Я слышу море, —добавляет он после короткой паузы. — Здорово. — Да, согласен, здорово. Очень умиротворяюще. — Когда мы переедем, — продолжает Уилл довольно мечтательно, — после того, как Скульптора поймают, и мы уедем… Ганнибал прижимается губами к его виску: — Да. — …я хочу сначала вернуться сюда. Ненадолго. — Конечно, мы можем вернуться; как пожелаешь. — А потом, после этого, я хочу уехать за границу. — Я и сам думал о чем-то подобном, — отвечает Ганнибал, почти так же мечтательно, как Уилл. — На самом деле, я думал об этом постоянно. О местах, которые хотел бы тебе показать, и о выражении твоего лица, когда ты их увидишь: какие пейзажи подошли бы тебе лучше всего, в каких местах нам будет проще процветать… Я обошел с тобой весь мир, не покидая комнаты. — Я поймаю его, — добавляет Уилл, осознавая, полностью осознавая, что не использует «мы», включающее ФБР. — Теперь уже недолго осталось. — Действительно: ты очень тщательно расставил фигуры на доске и привел его ровно туда, куда хотел. Макиавелли гордился бы тобой, Уилл; ты ведешь восхитительную игру. Ты никогда не пытался силой добиться того, что мог выиграть обманом. — Обманом, — повторяет Уилл тем же мягким голосом. — Да… — Это слово явно задевает что-то внутри, — так же мягко добавляет Ганнибал. — Ты думаешь о маске, да? Это была такая случайная улика во многих отношениях, но ее символическое значение весьма велико. Уилл не отвечает сразу, вместо этого молча хмурясь и начиная в который раз просеивать факты в сознании. — Я говорил с Сименсом об этом до того, как заболел, — в конце концов продолжает он. — Он придал этому большое значение, считая, что Скульптор рядом. Я говорил об этом с самого начала, но теперь мне кажется, что он даже ближе, чем я думал. — Да, действительно. Близок к сестре — и близок к тебе. Вопрос в том, насколько близок? — Знаю, — отвечает Уилл. — Ты уже говорил. — Он снова колеблется, и, как и тогда в офисе Джека, ему трудно не содрогнуться. — Ты думаешь, это кто-то, с кем я уже встречался. — Думаю, да, — четко говорит Ганнибал. — И, несмотря на Мэттью Брауна, я не удивлюсь, если это кто-то, кто успешно убедил мир в своей врожденной праведности. Что он — или она — создал маску безупречных пропорций, — он делает паузу, а затем очень тихо цитирует: «Я облачаю в ветхий свод Писаний Свой лик греховный, что во тьме вовек, Чтоб выглядеть смиреннейшим из братий, Когда я Дьявол, а не человек». В его тоне сквозит едва уловимый оттенок угрозы, который каким-то образом звучит страшнее самих слов, и, услышав это, Уилл чувствует, как цепенеет, на мгновение охваченный приступом дурного предчувствия — настолько сильным, что перехватывает дыхание. — И все же, знаешь, мне почти жаль подобное создание, — продолжает Ганнибал, очень тихо и гипнотически. — Неудивительно, что он преследует тебя — единственного человека, способного его разоблачить. — Снова делая паузу, он медленно скользит губами по щеке Уилла. — Доведя искусство маскироваться до совершенства, естественно искать того, кого маской не обманешь. Невольно Уилл снова вздрагивает в объятиях Ганнибала, борясь с новой волной паники, когда фрагменты и впечатления последних месяцев начинают проноситься у него в сознании калейдоскопом алого и черного. Потому что, о боже, он почти видит их теперь: залитые кровью и оттенка кости, рваные перья, пятна смолы, крадущиеся и ползущие тени… Он решительно моргает несколько раз, пытаясь прогнать их, затем инстинктивно крепче сжимает руку Ганнибала. — Не теряй самообладания, возлюбленный, — мягко и соблазнительно на ухо Уиллу мурлычет Ганнибал. — Оно тебе понадобится. И помни совет Бодлера — ведь величайшая хитрость Дьявола состояла в том, чтобы убедить мир, будто его не существует. Следует еще одна напряженная пауза, пока Уилл морщится, будто желая отвернуться. Но в конце концов он лишь очень медленно кивает, прежде чем добавить пустым, механическим голосом: — Да. — Ах, прости меня, — отвечает Ганнибал, начиная слегка поглаживать его волосы. — Я тревожу тебя, да? Иногда я слишком погружаюсь в собственные размышления и потому забываю, как тебе было плохо. Тебе хочется отдохнуть и занять свой замечательный ум менее тревожными темами, — слегка улыбнувшись, он перекладывает руки, притягивая Уилла ближе, и опускает голову, пока их лица не соприкасаются. — И все же нет причин страшиться Дьявола, — ласково добавляет Ганнибал. — Бог наслаждается стыдом и самобичеванием, но Дьявол всегда будет праздновать тьму и сложность нашей истинной сущности. Разрушение, блуд, жажда власти — искушения, которые он предлагает человечеству, не противоречат нашим порывам, они лишь дополняют и поощряют их. В чем же забота Дьявола, в конце концов, как не в нашей способности проявлять верность своей истинной природе — своему самому подлинному «я»? Уилл содрогается еще сильнее и затем так же внезапно, как замолчал, словно оживает: приподнимается и садится верхом на колени Ганнибала, чтобы нежно, но твердо обхватить его горло. — Чудно, доктор Лектер, — тихо говорит он. — Вы излагаете занимательную точку зрения. Легкая улыбка Ганнибала тут же начинает становиться шире, и Уилл подается вперед еще больше, понижая голос, пока почти не достигает того же тлеющего тембра, что и у Ганнибала. — Но знаешь, на что все это похоже для меня? — добавляет он. — И на что же, Уилл? Ослепи меня своей проницательностью. — Это похоже, — отвечает Уилл, тщательно растягивая каждое слово, — на самую. Обычную. Терапию. — На самую обычную терапию, — повторяет Ганнибал, ни на мгновение не прерывая зрительный контакт. — Какой же ты катастрофически умный мальчик. — А твоя терапия ведь особенная, а? — добавляет Уилл. — Очень индивидуальная. Потому что «постоянное отречение от своей истинной сути — один из страшнейших актов насилия, какое только можно над собой совершить». — Это я тебе сказал? — тихо произносит Ганнибал, откидывая голову, чтобы дать Уиллу лучший доступ к своей шее. — Полагаю, я мог бы. Звучит как нечто, что я действительно мог сказать. — Ты знаешь, что это сказал именно ты. — Тогда тебе стоит прислушаться ко мне, верно? — Стоит ли? — мягко спрашивает Уилл. — Несомненно стоит, — отвечает Ганнибал, вновь начиная улыбаться. — Ведь жизнь во лжи низводит тебя до нее же. Бог велит нам, что думать, Уилл — как поступать и кому верить, — а Дьявол побуждает нас чувствовать. А потом проповедует, что все человеческие чувства приемлемы. Вспомни, в конце концов, сколь ужасно потворствующее и своекорыстное есть нечто в стыде или вине: то, как мы упрекаем и виним себя прежде, чем упрекнуть и обвинить нас успеет кто-то иной, а затем ищем в этом чувство добродетели. — Он делает паузу, и уголки его губ изгибаются в загадочной улыбке. — Как гласит выражение, не священник отпускает грехи грешнику, но сама исповедь. — Так вот почему Дьявола зовут «Великим Искусителем»? — спрашивает Уилл. Медленно и вдумчиво он начинает покачивать бедрами навстречу бедрам Ганнибала, а потом снова подается вперед, чтобы скользнуть губами по его челюсти. — Все хотят потанцевать с Дьяволом. — Тогда Ницше прав, и бог мертв, — мурлычет Ганнибал. — Да здравствует Сатана. Это заставляет Уилла нахмуриться, хотя он все же не отвечает и в итоге первым опускает глаза. — Хочешь знать почему? — шепчет Ганнибал, обхватывая Уилла за талию, побуждая двигаться еще настойчивее. — Потому что разрушение доставляет удовольствие. Ведь почему бы и нет? Оно приятно и богу. Только на прошлой неделе в Техасе он обрушил крышу церкви на головы тридцати четырех своих прихожан как раз тогда, когда они ползали перед ним на коленях. Я очень сомневаюсь, что он осудил бы нас за это, ведь убийство доставляет удовольствие и ему — он постоянно убивает. — Первородный грех, — отвечает Уилл, только на этот раз в его голосе слышится явное напряжение. — Думаю, тебе стоит остановиться, Ганнибал. Ты заводишь метафору слишком далеко. — Неужели? — задумчиво спрашивает Ганнибал. — Возможно, так — возможно, нет. А быть может, это просто случай, когда всем нам стоит немного научиться жить. В конце концов, мысль о том, что наши жизни могут оборваться в любую секунду, освобождает нас, позволяя по-настоящему ценить красоту, искусство и ужас всего, что предлагает мир. Он делает паузу и бросает на Уилла долгий, медленный взгляд из-под ресниц. — Это высший дар, который хищник предлагает своей добыче. Хищник воплощает смертность и тем самым заставляет жертву жить как можно полнее и насыщеннее, исходя из понимания, что жизнь может быть утрачена в любой момент. Carpe diem, Уилл. Хищник побуждает нас праздновать и освящать каждую минуту, что нам дана, и чаще всего делает это без нашего ведома. Тайный Дьявол в маске, гуляющий среди нас и манипулирующий нашими представлениями о мире… в маске как у Скульптора. — На этот раз он выдерживает более длинную паузу, а затем скользит губами по горлу Уилла, словно вдыхая аромат его кожи. — Или даже Чесапикского Потрошителя. — Достаточно, — резко говорит Уилл. — Просто остановись. Ты всегда… — но затем он замолкает, не объясняя почему, ведь на самом деле так трудно определить, что именно делает Ганнибал. — Ты всегда заходишь слишком далеко, — заключает Уилл, осознавая, насколько неадекватно это звучит. — Я подражал Потрошителю из необходимости, а не по выбору. — Разумеется, — отвечает Ганнибал, теперь улыбаясь так, словно наслаждается некой личной шуткой. — Помнишь, что я сказал тебе после твоего злоключения с Мэттью Брауном? Я сказал, что хищники — это просто те, чей инстинкт — охотиться на других. Так что ты не можешь отрицать свой хищнический инстинкт, mano meilė, ведь это дар природы и темперамента. Все, что ты можешь сделать, — выбрать, принять его или нет. Отнять жизнь или спасти ее, Уилл: вот твой выбор. Уилл сжимает плечи Ганнибала крепче, на этот раз уже достаточно, чтобы причинить боль. — Я. Сказал. Достаточно. — И я тебя услышал, — спокойно отвечает Ганнибал, ни на миг не сбиваясь. — Я просто воплотил твой совет немного иначе, чем ты предполагал. — Уилл хмурится как бы предупреждая, и Ганнибал наконец сдается и поднимает руку, чтобы разгладить складочку у него на лбу. — Очень хорошо, — добавляет он мягче. — Достаточно. Скажи мне, о чем желаешь поговорить вместо этого. Уилл хмурится еще сильнее, раздраженно выдыхая сквозь зубы. — Я не уверен, — говорит он нервно. — Не уверен, что вообще хочу говорить. Мне так отвратно. Просто… не чувствую себя собой. — Ганнибал открывает рот, чтобы ответить, но Уилл с печальной улыбкой прижимает палец к его губам. — Никаких философских речей об идентичности, пожалуйста. Дай мне просто немного почувствовать себя как говно. — Мне жаль, что ты чувствуешь себя… — Ганнибал колеблется, явно не желая произносить столь плебейское слово, как «говно». — …не собой. Я тебе сочувствую — если это хоть как-то утешит. Хотя, признаться, я не особенно на это рассчитываю. Уилл в ответ издает многострадальный вздох, затем высвобождается из объятий Ганнибала, пока снова не ложится на спину и не прислоняется к его груди. — Не знаю, — в конце концов говорит он. — Я, честно, понятия не имею. О чем ты хочешь поговорить? — Ты даешь мне carte blanche на выбор темы? — с явным интересом спрашивает Ганнибал. — Как заманчиво. — О боже. Я уже чувствую, что пожалею об этом. — Ничуть, — с нежностью отвечает Ганнибал. — Ты только что обозначил свои границы, и я намерен уважать запрет. Значит, что-то откровенное, но по сути безвредное. Хм… хорошо, теперь я придумал: расскажи мне что-нибудь о своей матери. — Серьезно? — говорит Уилл. — Зачем тебе вообще знать о моей матери? — Потому что о твоем отце я уже слышал, и теперь хочу заполнить пробелы. Кроме того, я нахожу мысль о ней занимательной. Я видел ту фотографию, помнишь? Она вылитая ты. — Это я вылитый она. Она была первой. — Совершенно верно, — соглашается Ганнибал. — Она — оригинал, а ты — реплика. И ты сам только что помог ответить на вопрос о причине моего любопытства: имея такой прецедент, почему бы мне не захотеть узнать о ней больше? — медленно он проводит пальцем по скуле Уилла. — Это ведь она подарила мне тебя. — Знаешь, я даже не уверен, ты сейчас сентиментальный или слегка жутковатый, — насмешливо говорит Уилл. — Наверное, меня должно беспокоить, что я не могу определить. — Ганнибал одаривает его одной из своих загадочных улыбок, но ничего не отвечает. — Ну… даже не знаю, что тебе рассказать, — добавляет Уилл. — Я ее не знал. Она умерла, когда я был совсем маленьким, — он снова делает паузу и грустно вздыхает. — А твоя? — Оба моих родителя умерли, когда я был ребенком, — отвечает Ганнибал. — Я был, как говорится, сиротой, пока в шестнадцать лет меня не усыновил дядя Робертус. Похоже, у нас есть нечто общее, Уилл — ты в своем непритязательном уголке Америки, а я в европейской глуши, пусть наши потери и различались по сути. Но теперь ты меняешь правила игры, потому что говорить я хотел о твоей матери, а не о своей. — Разговоры о матерях, — лениво говорит Уилл, начиная растягиваться вдоль плеча Ганнибала, как кошка. — Как по-фрейдистски. Ленивая психиатрия, доктор Лектер. Прямо-таки идете по пути наименьшего сопротивления. — Напротив. Я подозреваю, что путь очень нелегок, и добраться до цели будет непросто. — Как и до моей матери. Я же сказал тебе, я не знал ее. — И все же ты бдишь у ее фотографии. Я сам видел — вся в цветах. Я также видел, что она была молода и красива, и что улыбка у нее касалась глаз — так, как у тебя бывает редко. У тебя наверняка остались хоть какие-то сведения о ней? — Не особо. Отец почти никогда о ней не говорил. Он ее обожал и был убит горем, когда она умерла. — Да, могу представить: его стремление увидеть ее еще хоть раз, тоску по тому, что могло бы быть. И ты — рядом с ним, с этим прекрасным лицом, напоминающим о ней. — Я не прекрасен, — с раздражением огрызается Уилл. — Не неси глупости. — Для меня — прекрасен, — просто отвечает Ганнибал. — Так же, как для твоего отца была прекрасна твоя мать. Что еще ты знаешь о ней? Уилл замолкает и хмурится, явно пытаясь извлечь какую-нибудь крупицу деталей, которая могла бы показаться Ганнибалу интересной. — Разве что факт, что они были довольно странной парой, — в конце концов говорит он. — Папа был весь такой уравновешенный и правильный, а мама, судя по всему, была довольно свободолюбивой. Необузданной что ли, знаешь. — Не такая уж странная пара; часто случается, что человека тянет к партнеру, обладающему чертами, которые в себе он отрицает. Возьми нас как пример: у меня очень мало эмпатии, тогда как ты страдаешь от ее избытка. Как говорится, любовь — это стекло, сквозь которое даже монстр кажется пленительным. — Ганнибал замолкает на несколько секунд, на мгновение выглядя задумчивым, и затем начинает нежно перебирать пальцами волосы Уилла. — Как они познакомились? — Вот это я знаю, — говорит Уилл с еще одним тоскливым вздохом. — Я видел. — Неужели? Теперь ты заинтриговал меня. — Да, она пела в баре. Не профессионально — просто участвовала в каком-то местном конкурсе талантов, и они снимали это для промо-ролика. Мама исполнила песню «Hunt You Down». Бодренькая такая песня, в стиле кантри и вестерна, но текст довольно мрачный. О женщине, которая грозится убить своего любовника, если он когда-нибудь ей изменит, — Уилл слегка улыбается и, с явной иронией, цитирует: — «Я никогда никому не причиняла вреда, никогда не закапывала тела, никогда никого не убивала, но я не боюсь слегка сойти с ума, детка, когда я влюблена». — Как невероятно уместно, — с весельем говорит Ганнибал. — Похоже, хищнический дух в вашей семье передается по наследству. — М-м. Иногда мне снятся кошмары о том, как Фредди Лаундс добирается до этой записи. — И все же твоего отца это не отпугнуло, верно? Напротив: он увидел твою прекрасную, свирепую мать, поющую свою балладу об убиении, и мгновенно захотел узнать ее ближе. — В общем-то, да, — соглашается Уилл. — Он тогда подрабатывал за стойкой, копил на машину, и когда она вышла на сцену, просто не мог оторвать от нее глаз. Настолько отвлекся, что пролил пиво на посетителя. — И его рассеянность тоже увековечена для потомков? Или он сам тебе рассказал? — Сам рассказал — в один из очень немногих разов, когда он вообще о ней говорил. — Должно быть, тогда его лицо смягчилось, — отвечает Ганнибал. — На несколько мгновений он больше не был супругом без жены и с сыном без матери: снова стал тем пылким юношей с пролитым пивом, тоскующим по прекрасному лицу и дикому духу. Уилл тут же снова вздыхает, и Ганнибал вздыхает тоже и кладет ладонь ему на шею, начиная мягко гладить большим пальцем. — Твой отец был глупцом, столь сильно потворствуя своей меланхолии, — добавляет он тише. — Будь он менее поглощен собой, мог бы оценить все те качества твоей матери, воплощенные в ее сыне прямо перед ним. Ему следовало находить в тебе больше утешения. — Ну да… но он не находил, — мрачно говорит Уилл. — И тебе не обязательно меня жалеть. Если честно, я никогда особо не чувствовал связи с самой концепцией семьи. В ней есть что-то настолько чужеродное, как в плохо сидящем костюме, — он пожимает плечами и горько усмехается без тени веселья. — Конечно, быть омегой не особо помогает. — Оба твоих родителя были бетами? — Да. Знаю, что это редкость: статистически я — огромная аномалия. — Ты редок, — соглашается Ганнибал с явной нежностью. — Но, несомненно, вовсе не аномалия. Интересно, что бы мать подумала о твоем гендере, останься она жива? — Без понятия, — рассеянно отвечает Уилл. — Зато ты знаешь, что думал об этом отец — и в буквальном, и в переносном смысле. — Да, к сожалению; я припоминаю, ты говорил, что он хотел бы иметь сына-альфу, но смирился, поняв, сколько денег может на тебе заработать. Конечно, мужчина-омега — особая редкость, так что, думаю, он осознавал перспективы обладания умным, привлекательным омегой, на котором можно заработать. — Дело в том, — продолжает Уилл, — что поначалу он вроде бы относился к этому спокойно. Мы не были особенно близки, но в целом ладили. Все изменилось, когда мне исполнилось пятнадцать. — И что же случилось в твои пятнадцать? — Он дал ясно понять, что планирует продать меня, как только я стану совершеннолетним, — отвечает Уилл, и на несколько секунд по его лицу пробегает выражение подлинной печали. — В Новом Орлеане это восемнадцать лет, так что у меня хотя бы было пару лет передышки. Понимаешь, вот ты вроде бы и знаешь об этом теоретически, но почему-то думаешь, что твои собственные родители никогда бы… — он ненадолго снова замолкает и беспокойно проводит рукой по волосам. — С этим все равно трудно смириться… к этому никак нельзя подготовиться. У меня тогда была фантазия, что если бы мама была жива, она никогда бы этого не позволила. — Ганнибал издает сочувствующий звук, и Уилл в третий раз пожимает плечами. — твои родители были альфой и омегой? — Верно. Сестренка тоже была омегой, как и ты. — Ты никогда не говоришь о сестре. — Нет, — отвечает Ганнибал просто. — Она похожа на тебя? — спрашивает Уилл, с трудом пытаясь это представить. — Не особенно. Хотя, знаешь, ты чем-то очень напоминаешь ее. — Уилл немедленно раздраженно ерзает, и Ганнибал слегка улыбается, а затем добавляет: — Понимаю, это звучит покровительственно, но, клянусь, это задумано как комплимент. Она обладала значительной физической красотой, как и ты, но на самом деле это больше вопрос темперамента. На несколько секунд он теперь сам замолкает, безмолвно вспоминая ту маленькую сестренку — давно умершую, но чья память никогда не тускнеет и не портится, и чья мягкость, восприимчивость и тихая потребность быть любимой полностью напоминают Уилла. — Когда она была ребенком, порой смотрела на меня точно так же, как ты, — в конце концов добавляет Ганнибал, и на этот раз в его голосе звучит искренний оттенок печали. — Очень вдумчиво и испытующе, с намеком на вызов. Я никогда не мог ей ни в чем отказать. — Где она сейчас? — Я потерял ее много лет назад, — отвечает Ганнибал и начинает нежно гладить ладонью плечи Уилла. — Ты только что упомянул свою фантазию о материнском милосердии; что ж, у меня своя — что все можно обратить вспять и однажды она вернется ко мне. Если бы Вселенная сжалась… если бы время обратилось вспять и осколки чашки снова соединились. Уилл тут же смотрит на него с недоумением, и Ганнибал ловит его взгляд, печально улыбаясь. — Это отсылка к физику Стивену Хокингу, — добавляет он. — Разбитая чашка — символ обратного хода времени. К слову, я ведь и сам называл тебя так когда-то. Помнишь? Хрупкая маленькая чайная чашечка Джека… — на этот раз он делает еще более длинную паузу, а затем медленно проводит пальцами по горлу Уилла, пока не охватывает его щеку ладонью. — Это также показывает, почему твой выбор подарка для меня был так невероятно уместен, как и его судьба, когда ты швырнул его в стену. Время от времени я делаю то же самое, Уилл: я нарочно роняю чайную чашку, чтобы она разбилась о пол. И всякий раз испытываю неудовлетворение, когда она не собирается обратно, хотя, конечно, это невозможно — самый злонамеренный Божий обман. — Бог не может спасти никого из нас, — говорит Уилл тем же низким тоном. — Это неэлегантно. Элегантность важнее страдания. Таков его замысел. — Тогда нам придется спасать себя самим, — отвечает Ганнибал. — Не так ли? На несколько секунд он полностью замирает, словно завороженный ревом и грохотом волн за окном, а затем проводит рукой по волосам Уилла и еще мягче добавляет: — За последние несколько месяцев у меня был повод разбить лишь одну чашку. Хочешь узнать, к каким выводам я пришел? Уилл молча кивает, и Ганнибал перестает гладить его волосы, чтобы вместо этого провести пальцем вдоль его челюсти, словно пытаясь запомнить контуры лица. — Мой вывод был в том, что, пока ты рядом со мной, я готов, чтобы она так и не собралась вновь. Уилл в ответ слышно сглатывает, явно не находя слов, чтобы ответить. Очевидно, он глубоко тронут только что услышанным, в итоге просто берет руку Ганнибала и сжимает ее крепко, не отпуская. — Спасибо, возлюбленный, — тихо говорит Ганнибал. — Повернись теперь, пожалуйста, позволь мне увидеть тебя как следует. Уилл немедленно повинуется, и Ганнибал поднимает руки, чтобы охватить его лицо обеими ладонями, проводя большими пальцами под его глазами, словно пытаясь сгладить тени там. Солнце уже клонится к закату, и свет, льющийся в окно, омывает его бледную кожу оттенками темного золота, розовой хурмы и глубокого дымчатого багрянца, цвета крови. — Странно, Уилл, — шепчет Ганнибал после короткой паузы. — Ты постоянно одолеваешь меня, но я не могу заставить себя обижаться за это. На самом деле, впервые я узнал, что значит по-настоящему жаждать чего-то, в тот день, когда увидел тебя, и все же моя потребность обладать тобой полна противоречий. В разное время и различными способами она шла вразрез с пониманием, суждением, ожиданием, душевным покоем и свободой выбора, с надеждой, счастьем и удовлетворенностью — вразрез даже с моим собственным самоощущением. Уилл молча смотрит на него, вновь ошеломленный подобной речью, а Ганнибал сжимает его крепче и наклоняется ближе, пока не пронзает взглядом — горячим и гипнотическим, как полыхающее огниво. — Меня никогда не влекло к кому-то так сильно, как к тебе, — мягко добавляет он, — и хотя часть меня сопротивляется в попытке сохранить независимость, нет сомнений, что потеря тебя немыслима, и я предпочел бы стать преследуемым твоим образом и сведенным с ума воспоминаниями о тебе, чем не иметь тебя вовсе. Я одновременно и убийца, и мученик собственной преданности. Ты — любовь всей моей жизни, этой и любых, что придут после. Никогда не пытайся покинуть меня, Уилл. В его тоне есть нечто, что немедленно кажется Уиллу зловещим, хотя трудно сказать, что именно. Возможно, его серьезность? Или его неумолимость — будто на кону стоит нечто смертельное — и на несколько секунд Уилл вспоминает проповедника из детства в своем родном городе, вещавшего нараспев строки из Ветхого Завета, пока сам он ерзал рядом с отцом на церковной скамье: «Ибо Господь, Бог твой, пребывающий средь вас, есть Бог ревнитель, и гнев Его возгорится на тебя…» Хотя представить, что Ганнибал способен причинить ему боль, почти невозможно. Не нарочно — не всерьез. Даже когда они грубы друг с другом, все равно остается ощущение, что он постоянно сдерживается, словно одно только присутствие Уилла вынуждает Ганнибала подавлять свирепость, клубящуюся прямо под поверхностью. — Зачем мне пытаться уйти? — вот все, что он наконец говорит. — У тебя могут найтись причины. — Нет, — твердо отвечает Уилл. — Не найдутся — я бы не смог. Ничто не заставит меня. Наступает пауза, а затем: — Ничто, — повторяет Ганнибал тем же ритмичным голосом. — Ничто — это лишь отсутствие чего-то. Это не значит, что нечто перестает существовать. Посмотрим, да? Уилл закатывает глаза и прижимает пальцы к губам Ганнибала. — Прекрати, — говорит он. — Так хорошо начал же, не порти момент. Да и все равно это бесполезно — ты меня не потеряешь. — Потерять кого-то, — медленно повторяет Ганнибал. — Потерять кого-то в противовес тому, чтобы видеть, как его у тебя отнимают. Быть разлученным, будь то обстоятельствами или замыслом… На несколько секунд в его тоне звучит нотка чего-то похожего на скорбь, но она тут же исчезает, и он наклоняется, чтобы мягко поцеловать Уилла в лоб. — Твое возражение принято к сведению, — добавляет он своим обычным голосом. — Считай это моим последним словом на эту тему. Хотя, возможно, однажды у тебя будут причины напомнить мне об этом разговоре, и сегодняшние обеты придется возобновить. — Обеты, — с легким смешком говорит Уилл. — Ну вот, опять за свое, вечно ты драматизируешь. Тебя так послушать — мы словно парочка бет, собирающихся пожениться. — Тогда пусть будут клятвы, если тебе так больше нравится, — с улыбкой отвечает Ганнибал. — Хотя я не думаю, что обеты так уж неуместны. Вспомни, в конце концов, что одному из твоих тезок-Уильямов однажды пришлось наблюдать: «Мешать соединенью двух сердец Я не намерен. Может ли измена Любви безмерной положить конец? Любовь не знает убыли и тлена. Любовь — над бурей поднятый маяк, Не меркнущий во мраке и тумане. Любовь — звезда, которою моряк Определяет место в океане…» — он делает паузу, на секунду задумываясь. — Насколько же в действительности мы непоколебимы, интересно? Насколько незыблемы? — Мы незыблемы, — отвечает Уилл, и говорит это твердо, без тени сомнения или колебания, потому что истинность этого кажется неопровержимой. Они привязаны и неразрывно переплетены — нравится им это или нет.Это уже даже не выбор — просто данность. Потому что до конца наших дней, — думает Уилл с внезапной уверенностью, — сколько бы мы ни искали, нигде не найдется для меня признания, подобного твоему, и для тебя — принятия, подобного моему. Потому что они — два стремящихся сердца и два единственных в своем роде ума: уникальный союз, равный в силе, эквивалентный в насилии, идентичный в мощи стремления, и потому что Ганнибал, при всей своей смелости и гениальности, так же одинок, как и Уилл, — и они оба одиноки друг без друга.