Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Вопреки многочисленным медицинским прогнозам о трагической немощности омег, восстановление Уилла проходит поразительно быстро и в итоге почти полностью завершается всего за неделю выздоровления вместо ожидаемых трех. Признаться, трудно не размышлять об этом без определенной доли самодовольства, хотя, как бы ни хотелось приписать заслугу исключительно собственной живучести, нельзя отрицать, что часть ее принадлежит и Ганнибалу — за его невероятно внимательную заботу. Все время, проведенное ими в домике у моря, он ухаживал за ним неустанно и добросовестно: раздавал лекарства, постоянно подавал изысканные блюда и окружал такой тихой нежностью, какой Уилл не привык от него видеть. На самом деле, он не может не заметить, насколько эта манера отличается от того, как Ганнибал обычно ведет себя с другими людьми — казалось бы, мягкость не должна быть неожиданным качеством для человека, посвятившего себя медицине, но в случае Ганнибала почему-то все же остается неожиданной. Тем не менее, Уилл остается трогательно благодарным за внимание и быстро начинает расцветать под столь невероятно преданной заботой: исчезают тени под глазами, возвращается утраченный вес и в целом в нем появляется энергия и живость, которых не было так давно, что это ощущение кажется почти чужим — словно он заново учится пользоваться атрофированной конечностью. Ганнибал, в свою очередь, с огромной степенью удовлетворения наблюдает, как Уилл вновь становится свирепым и сильным; не в последнюю очередь потому, что вместе с этим начинают подниматься на поверхность его более омежьи инстинкты. В рамках лечения его приступа использовался курс гормональной терапии, и синдром отмены от него совпадает с внезапным всплеском предтечечного поведения, намного превышающим все, что было раньше. Сомнительно, насколько Уилл сам осознает происходящее, — но, осознает он это или нет, нельзя не признать, что он начал гнездиться в настоящем исступлении: всего за два дня он переставил всю мебель в спальне, накидал на кровать дополнительные одеяла, соорудив себе импровизированное логово, и перетащил из кабинета кресло с большими подлокотниками, чтобы заиметь уединенное местечко, где можно сидеть, когда хочется отдохнуть у окна, и глядеть на море. Ганнибал находит все эти перемены бесконечно очаровательными и нисколько не возражает против того, что ему теперь нельзя входить в собственную спальню без разрешения Уилла. В тех немногих случаях, когда он входил без стука, было очевидно, что Уилл явно нервничает от такого вторжения, и Ганнибал, тайком читавший об этом в медицинских журналах, знает: подобное поведение вполне типично для омег перед течкой, которым нравится иметь чувство контроля над своим окружением. Признаться, авторы этих статей также рассматривают случаи, когда альфу вот так прогоняют, признаком упрямого темперамента и чем-то, от чего омегу следует отучать, но Ганнибалу слишком нравится самостоятельность Уилла, чтобы пытаться ее подавлять, и потому он никогда не настаивает, чтобы ему позволяли войти без прямого приглашения. Как и ожидалось, Уилл начинает постепенно расслабляться, как только понимает, что его не заставят делать ничего против воли — хотя все еще неизменно становится колючим и начинает ревниво оберегать свое пространство, стоит Ганнибалу приблизиться к креслу, которое он явно считает своей личной территорией. Ганнибалу такое собственничество к креслу попеременно кажется то уморительным, то трогательным, но он все-таки старается соблюдать почтительную дистанцию от него, когда находится в комнате, чтобы показать, насколько серьезно относится к желаниям Уилла. Тем не менее, несмотря на небольшие вспышки агрессии и территориальность, сомнений нет: теперь Уилл куда менее отчужден, чем во время прошлой течки, и вместо того чтобы избегать Ганнибала, напротив — явно жаждет контакта с ним. Хотя, конечно, будучи самим собой, он выражает это с присущей ему противоречивостью, переходящей от одной крайности к другой в своей предсказуемой непредсказуемости. То он проявляет неприкрытую нежность и сворачивается на коленях Ганнибала, как котенок, обвивая руками его шею и оставаясь так долго, что засыпает в таком положении, и его нужно нести наверх в кровать; потом же в другой раз его настроение уже полностью меняется, и он становится задиристым и вызывающим, явно пытаясь спровоцировать борьбу за доминирование. А порой, напротив, проявляет чрезмерное беспокойство о самом Ганнибале, часами хвостиком ходя за ним по дому и тревожно одергивая, стоит тому сделать хоть что-то потенциально опасное. Ганнибал знает, что это еще один признак приближающейся течки: Уилл подсознательно ищет у своего альфы утешения и защиты — и, хотя это невыразимо трогательно, из-за этого становится невозможно делать элементарные вещи — рубить дрова или даже просто подняться на стремянку, потому что Уилл мгновенно появляется рядом и трагически смотрит на него все это время этими своими большими, встревоженными глазами, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. После этого он набрасывается на Ганнибала с потоком поглаживаний и тихих мурлыкающих звуков, прежде чем, наконец, кажется, приходит в себя и понимает, что делает — тогда на лице его появляется смущение, и он мгновенно исчезает наверху, чтобы снова спрятаться под одеялами. Ганнибал, который понимает, что Уилл все еще учится справляться со своими омежьими порывами, принимает все эти разные настроения с преданным терпением и немалой долей очарования. Проходит еще одна неделя, и становится очевидно, что Уилл готов к возвращению домой, поэтому в последний вечер Ганнибал откладывает книгу в сторону и поднимается наверх, чтобы найти его (отчасти чтобы сообщить, что ужин почти готов, но главным образом просто под предлогом взглянуть, чем он занят), и обнаруживает, что на этот раз дверь в спальню оставлена широко открытой. Ганнибал поднимает бровь, а потом замирает на несколько секунд, держа пальцы на дверной ручке, прежде чем решить, что формально открытая дверь снимает любую необходимость стучаться, и крадучись входит своей обычной бесшумной поступью. Там он находит Уилла спящим — теперь он всегда спит, свернувшись маленьким клубком и полностью укутавшись в одеяла так, что виднеется только макушка. Ганнибал при виде этого улыбается, но сопротивляется искушению прикоснуться к нему и направляется к окну, чтобы прикрыть форточку и убрать сквозняк. К сожалению, чтобы подойти к форточке, нужно также подойти в предназначенное для гнездования пространство, и в тот же миг Уилл просыпается и выкрикивает: — Не садись в мое кресло! Ганнибал отворачивается, чтобы Уилл не увидел, как он изо всех сил старается не засмеяться, затем принимает тщательно нейтральный тон и отвечает: — Я и не собирался. Из-под одеял доносится недовольное ворчание, прежде чем Уилл внезапно снова появляется и перелетает через комнату, с разбега запрыгивая в кресло сам. Он прихватил с собой одно из одеял и накидывает его на плечи, прежде чем бросить на Ганнибала откровенно уничтожающий взгляд. — Я думал, ты спишь, — добавляет Ганнибал, чувствуя, что уголки губ начинают опасно подрагивать. Уилл с пренебрежением хмурится и устраивается в кресле глубже, вцепившись в подлокотники со всей величавой серьезностью Линкольна, восседающего на своем памятнике. — Я услышал твои шаги, — говорит он. — Ты на самом деле не такой тихий, как думаешь. Увидев, что Ганнибал снова приближается к креслу, Уилл издает раздраженный звук и отпускает подлокотник на пару секунд, чтобы отмахнуться от него рукой. — Я пришел сказать тебе, что ужин почти готов, — отвечает Ганнибал, начиная думать, а не треснет ли у него лицо от усилия не улыбнуться. — Хочешь, чтобы я принес еду сюда? Или спустишься вниз? Уилл снова ворчит и плотнее заворачивается в одеяло. — Знаешь, если тебе действительно нужно безопасное личное пространство, — добавляет Ганнибал, будучи не в силах сдерживаться дольше, — мы можем найти что-то явно приличнее этого кресла. — А мне нравится кресло, — твердо заявляет Уилл, прежде чем слегка покраснеть, словно только что осознав, что именно сказал и насколько бессмысленно это прозвучало. — Да-а, — тянет Ганнибал. — Я уже понял. Уилл снова краснеет, откашливается и подтягивает колени к груди и, словно защищаясь, обхватывает их руками, внезапно становясь похожим на совсем юного уязвимого мальчишку. — Мне нравится кресло, — повторяет он. — Я не хочу ничего другого. — Ты бы не предпочел свою собственную комнату? Уилл упрямо трясет головой, и Ганнибал про себя решает, что на самом деле ему бы понравилось иметь свою комнату, только вот он не может заставить себя в этом признаться, не желая подтверждать, что его инстинкт гнездования усилился настолько, что требует буквально отдельной комнаты для его обустройства. В этом смысле кресло явно служит своего рода компромиссом. — Ну, скажи, если передумаешь, — добавляет Ганнибал, решая не давить на эту тему. — У нас дома есть несколько свободных спален. — Да, я знаю, — раздраженно говорит Уилл. — Я тоже там живу, помнишь? — Тогда тебе следует знать, что они в твоем распоряжении, когда бы они тебе ни понадобились, — отвечает Ганнибал с обычным своим терпением, обхватывая ладонью затылок Уилла. — И не смотри так мучительно — в этом желании нечего стыдиться. Сейчас тебе просто нужно контролировать свое пространство, вот и все. Уилл несчастно пожимает плечами, вздыхает еще громче и, наконец, вынимает руку из-под одеяла, чтобы взять Ганнибала за ладонь. Вообще-то он и сам болезненно осознает происходящее: как бы он ни пытался это рационализировать, то, как его тело ведет себя так разительно вразрез с тем, что думает сознание, не может не расстраивать. Ведь даже его упрямое отрицание не способно игнорировать тот факт, что желание иметь место для гнезда исходит из фазы проэструса течки — и мысль о том, что им овладевает чисто биологический позыв найти безопасное и надежное место для вынашивания потомства, вызывает такую тревогу, что хочется кричать. Не помогает и то, что статистика фертильности среди альфа-омега пар откровенно ужасает: зачатие во время течки является почти стопроцентным, а вероятность многоплодной беременности высока: чаще всего рождаются тройни, но и пятеро — не редкость. Поскольку дети-беты почти не встречаются, потомство почти наверняка будет альфами и омегами, как родители, — и от этой мысли сознание Уилла мутнеет, не в силах перестать терзать его образами этих фантомных отпрысков: альф — поголовно высоких и надменных, с лукавыми ухмылками и острыми скулами, и омег — бледных, тревожных, щурящихся на мир сквозь очки разной формы. О боже, вся эта орава была бы сущим кошмаром — даже трудно решить, кто хуже. Малыши-омеги, как предполагается, очень эмоциональны и требуют постоянного внимания и утешения — быстро расстраиваются и долго не успокаиваются. Зато альфы, считается, с раннего возраста безжалостно задирают своих братьев и сестер-омег, а также невероятно высокомерные и агрессивные (другими словами, законченные маленькие засранцы), которых половину времени невозможно контролировать никому, кроме других альф… И именно Уилл, как омега-родитель, должен был бы бросить работу и присматривать за всеми ними. Теперь у него возникает довольно сюрреалистичный образ самого себя и выводка очкастых омег, баррикадирующихся на чердаке, чтобы укрыться от альф, пока Ганнибал не вернется домой, чтобы всех их «переальфить», заставить перестать висеть на люстрах и разойтись, наконец, по кроватям. Мысль оказывается настолько ужасной, что на несколько секунд Уилл теряется в ней, а потом усилием воли возвращает себя в реальность, напоминая себе, что благодаря многочисленным рецептам доктора Рейнольдс хотя бы этот аспект он может контролировать. Но даже все противозачаточные средства мира не спасают от гормонального шторма и всех странных импульсов, которые с ним приходят, и ощущение того, что он полностью теряет контроль над собой, мучительно и безмерно раздражает. Уилл проводит свободной рукой по лицу, а затем смотрит вверх на Ганнибала, на мгновение выглядя по-настоящему измученным. — Все это… — неуверенно говорит он. — То, как я себя чувствую. Как думаешь, станет ли когда-нибудь легче? Выражение лица Ганнибала немедленно смягчается. — Я уверен, что станет, — мягко говорит он. — Это всего лишь третья твоя течка за почти десять лет — и первая без влияния отмены подавителей. Я бы ожидал, что она будет интенсивной. Уилл снова ерзает и опускает голову в явной попытке избежать зрительного контакта. — Пожалуй, — говорит он. Ганнибал запускает свободную руку ему в волосы, и он на несколько мгновений прижимается к прикосновению, прежде чем очень тихо добавить: — Говорят… говорят, что становится намного легче, когда ты связан узами. — Знаю, — так же тихо отвечает Ганнибал. Медленно и обдуманно он позволяет руке скользить дальше вниз, пока не начинает гладить Уилла по затылку. — Так говорят. Я, случается, согласен с ними. Уилл снова немного ерзает, к этому времени практически извиваясь от смущения. — Ну… — говорит он уклончиво. — Что есть, то есть. Поживем — увидим. — Это было бы разумно, — соглашается Ганнибал, продолжая массировать место для укуса большим пальцем. — Ну, короче, — говорит Уилл. Он делает паузу, а потом откашливается еще громче. — Да. Эм-м… Ты говорил, ужин готов? — Почти. — Я так устал, — уныло произносит Уилл. — Сможешь принести мне еду наверх? Ганнибал улыбается и проводит пальцами по его скуле. — Да, — говорит он. — Смогу. Уилл снова замолкает на несколько секунд, а затем наконец смотрит на него сквозь спутанные пряди, на мгновение озорной и игривый, каким не был уже долгое время. — Прям весь такой дворецкий, — с некоторым удовлетворением говорит он. — А с рук меня покормишь? — Нет, — неспешно отвечает Ганнибал. — Какой ты маленький ужас. За это я должен забрать у тебя кресло. Уилл коротко смеется, снова берет руку Ганнибала и цепляется за нее — чувствуя, как становится легче, даже не вполне понимая почему.

* * *

              — Знаешь, я очень скучаю по собакам, — объявляет Уилл несколькими часами позже. К этому времени день уже давно сменился вечером, и, видя, что еда съедена, посуда убрана, а вещи собраны в ожидании отъезда, они соорудили из одеял стопку, чтобы укрыться от холода, и устроились на траве у самого обрыва, чтобы в последний раз насладиться видом перед возвращением в город утром. Уилл откинулся Ганнибалу на грудь так, что практически сидит у него на колене, хотя уже решил простить себе эту неловкость на том основании, что сейчас достоинство менее важно, чем тепло чужого тела. Ганнибал покорно раздвигает длинные ноги, чтобы дать Уиллу больше места, и Уилл тихо вздыхает, опуская голову на его плечо. — Хотел бы я взять их с собой, — с тоской добавляет он. — Им бы здесь очень понравилось. Ганнибал, который втайне наслаждался их отсутствием, тоже вздыхает за компанию, а затем пытается придать своему голосу подобающие грусть и искренность. — Я помню, ты говорил, что предпочитаешь держать их на ферме, — заставляет он себя ответить. — Но, если передумаешь, им всегда рады в моем доме. Уилл издает еще один вздох, почти чрезмерный в своей скорби. Прямо как будто, с недоумением думает Ганнибал, эти убогие пушистые создания скончались, а не отправились, по сути, на собачьи каникулы. — Я бы с радостью держал их у тебя, — добавляет Уилл, явно впадая в сентиментальность все сильнее. — Но после случившегося раньше это кажется слишком рискованным. Хочу, чтобы они были в безопасности, пока Скульптора не поймают. — Разумно, — отвечает Ганнибал, стараясь не выдать слишком явную радость. — Когда ты видел их в последний раз? — Не так давно, к счастью. За несколько дней до приступа. Сколько бы ни пытался, Ганнибал так и не смог понять, как — в остальном — здравомыслящий человек способен испытывать такую неистовую страсть к чему-либо столь бестолковому, слюнявому и вечно виляющему хвостом, как собака, и теперь ему приходится прилагать изрядные усилия, чтобы проявить хоть каплю сочувствия помимо неопределенного «хм-м». Уилл снова тяжело вздыхает, громче прежнего, и Ганнибал, пересиливая себя, добавляет: — Если хочешь, мы можем сделать крюк и заехать на ферму по пути домой. — О да, было бы замечательно, — сразу оживляется Уилл. — Мы можем их выгулять. — Ты, конечно, можешь выгулять, — отвечает Ганнибал, решивший, что где-то все же надо провести черту. — Я же останусь в фермерском доме, где тепло и сухо. Уилл тихонько фыркает с презрением: — Получается, тебе придется все это время разговаривать с фермером. А ты его терпеть не можешь. — Верно, его разговоры малость утомительны, — безмятежно соглашается Ганнибал. — Но я считаю, это случай выбора наименьшего из двух зол. Какими бы твои мохнатые дети ни были… — Уилл слегка толкает его, и Ганнибал едва заметно улыбается, снова обвивая его руками и прижимая чуть крепче к груди, — …ни были очаровательными, бродить с ними по грязи посреди зимы — это удовольствие, без которого я могу обойтись. Я подожду, пока ты заберешь их обратно, а потом отведу в парк, как подобает цивилизованному человеку. Уилл хмыкает в знак принятия компромисса, а затем снова толкает Ганнибала. — Знаешь, если бы ты не провернул тот номер с Мэттью Брауном, я бы, наверное, запросил убежище. — Неужели? — Да, почти наверняка. Только теперь это невозможно. Благодаря тебе я стал персоной нон грата для большей части «ОПН». — Ох, вот оно как, — говорит Ганнибал с преувеличенным сожалением. — Какая досада. — Окей, прекрасно. Мог бы хоть прикинуться, что тебе совестно. — Я не желаю больше обсуждать чувство вины, — говорит Ганнибал, заправляя прядь волос Уиллу за ухо, откуда ее сдувает ветер. — Я ведь согласился сидеть с тобой на мокрой траве. Какого еще проявления покаяния ты можешь требовать? — Ты сидишь не на траве, умник. А на одеяле. — Это одно и то же, mano meilė, — бодро говорит Ганнибал. — Разве я сижу в кресле? — Ну и с какой стати ты стал бы тащить сюда кресло? Хотя тут хорошо — холодно, но хорошо. В городе вот так на звезды не посмотришь. — Совершенно верно, — соглашается Ганнибал, опуская голову, чтобы упереться подбородком в макушку Уилла. — А море я всегда любил. Такое первозданное и таинственное, неподвластное укрощению. Прямо как ты, собственно. — Или как ты, — говорит Уилл. Он замолкает на несколько секунд, пока ночной воздух, свежий и чистый, овевает его лицо, любуясь тем, как волны мерцают в лунном свете, вздымаясь и бушуя, словно живые. — Но скажи, если захочешь вернуться внутрь. Я не против. — Я тоже. Мне и так хорошо. — Ты уверен? У тебя руки ледяные. — Все в порядке, Уилл. — Но ты замерз, — говорит Уилл, снимая одеяло с собственных плеч и разворачиваясь, чтобы по-хозяйски накинуть его на Ганнибала. — Бери, бери. — Тогда замерзнешь ты, и наша ситуация нисколько не улучшится. — Течку же не зря так называют, — отвечает Уилл, которому на самом деле уже некомфортно зябко, но он больше беспокоится о том, чтобы Ганнибал согрелся. — У меня уже несколько недель поднимается температура. Ганнибал вежливо игнорирует это, снимая одеяло и снова укутывая Уилла — который стягивает его и накрывает им голову Ганнибала, словно пытаясь его задушить, — после чего между ними завязывается дружеский спор о том, кто замерз сильнее, который, кажется, может длиться до бесконечности, пока Уилл не решает, что они опасно близко подошли к тому, чтобы суетиться друг над другом, как парочка старушек, и предлагает перемирие, вернувшись в дом. — Превосходный план, — соглашается Ганнибал, явно все еще полный решимости оставить за собой последнее слово: он пользуется тем, что Уилл отвлекся, резко подается вперед и закутывает его в одеяло, как младенца в слинг. — Похоже, мы обречены проиграть в этой битве воль, и единственным настоящим победителем станет само одеяло. Уилл высвобождает голову из шерстяного плена и снова откидывается на плечо Ганнибала, игриво покусывая его за ухо. — Битва «Тех Самых уиллов». — О, да, несомненно, — говорит Ганнибал. — Битва за Уилла. Как битва при Аламо, но с большим количеством жертв. — Уилл ухмыляется и снова тянет его за ухо. — И, несомненно, с куда более подлыми приемами, — добавляет Ганнибал. — У тебя совсем нет уважения к военному этикету, верно? Впрочем, я и не жду, что ты будешь о нем заботиться. Скорее уж, ты, безжалостный мальчик, находишь в этом удовольствие. Полагаю, вполне уместно: ты носил бы свои нечестно добытые шрамы с большим щегольством. — Вероятно. — Определенно, — говорит Ганнибал с явным удовлетворением. — Ты олицетворяешь собой мудрость «что не убивает, делает нас сильнее». — То, что не убило меня, — отвечает Уилл, — лучше бы извинилось и бросилось бежать со всех ног, спасая свою сраную жизнь. Так что давай, старик, двигайся. — Что за вещи ты мне говоришь, — вздыхает Ганнибал преувеличенно мученическим тоном. Затем он улыбается, поднимается на ноги и протягивает руку, чтобы помочь Уиллу подняться, прежде чем резко развернуться и быстрым шагом направиться обратно к дому, не отпуская его. Уилл позволяет себя тащить, с трудом удерживаясь от рвущихся смешков (которые в один момент грозят перерасти в настоящее хихиканье), пока они не вваливаются в кухню вихрем стылого воздуха — и где он выжидает, пока Ганнибал отвернется, чтобы наброситься на него, прижать к стене и начать страстно и беспорядочно целовать. — Какой же ты ужасный тиран, — говорит Ганнибал, когда они наконец отрываются друг от друга, чтобы вдохнуть. — Мне придется попросить дядюшку Джека организовать для меня отдельное психиатрическое лечение. Очевидно, оно мне понадобится. Уилл улыбается и поднимает руку, чтобы пригладить волосы Ганнибала, растрепанные во время борьбы. — А что ты укажешь в качестве причины? Ганнибал тоже улыбается, изящно склонив голову набок, чтобы Уиллу было удобнее его поглаживать. — Моя причина, — говорит он, — это длительное воздействие «Того Самого уилла». — О божечки, доктор Лектер: вы, оказывается, слабовольны, а? — По всей видимости, да, — отвечает Ганнибал с очередной улыбкой. — У меня, увы, наблюдается прискорбное отсутствие силы воли. Уилл издает короткий смешок, и Ганнибал, отпустив его талию, ведет руками вверх и начинает расстегивать его пальто. — Особенно когда ты выглядишь так, — добавляет он с явным одобрением. — Подходящим словом было бы «съедобный» — ты мог бы испытать на прочность даже самого привередливого альфу. И ты всегда нравился мне в этой рубашке, — он делает короткую паузу и снова едва заметно улыбается, прекрасно зная, что рубашка — его собственная. — Этот цвет великолепно подчеркивает твои глаза и тон кожи. Я ведь уже говорил тебе об этом? Тебе всегда следует носить более холодные, темные цвета, а не эту ужасную фланель. — Так ведь хорошо, — говорит Уилл невинно. — Я рад, что тебе нравится моя одежда. Хочешь ее с меня снять? Единственным ответом Ганнибала становится долгая медленная улыбка (отличающаяся куда более волчьим выражением, чем его обычная кошачья ухмылка), после чего он снова хватает Уилла за руку и тянет к двери. По безмолвному согласию спальня, в двух пролетах лестницы наверх, считается слишком далекой, и поэтому они оказываются в гостиной, где в камине еще тлеет огонь, заливая стены масляно-золотистым светом, пронизанным тенями лилового и серого. Уилл тут же во второй раз набрасывается на Ганнибала, начиная стаскивать с него одежду, валит его на пол и снова целует, осознавая, что настроение меняется: от безумной игривости к чему-то гораздо более нежному и любящему. И всякий раз Уилла поражает, как сильно ему нравится просто целовать Ганнибала — не в плане прелюдии, как это было бы с другими, а как нечто прекрасное и волнующее, приятное само по себе и заслуживающее, чтобы его смаковать. Мне нравятся звуки, которые мы оба издаем, — мечтательно думает Уилл, расстегивая последние пуговицы на рубашке Ганнибала, — и то, как мы иногда отстраняемся, чтобы взглянуть друг на друга. Мне нравится, как ты проводишь пальцами по моим волосам или касаешься щеки. Эта мысль так его захватывает, что он на мгновение теряется в ней, и тогда Ганнибал берет инициативу: стягивает с себя рубашку и мягко толкает Уилла назад, пока тот не оказывается лежащим на ковре перед камином. Потом он очень нежно улыбается, гладит Уилла по лбу, а Уилл, глядя на него, морщит нос — он знает, что это один из немногих жестов, которые неизменно заставляют Ганнибала рассмеяться. И точно — губы Ганнибала начинают дрожать, как по сигналу, и Уилл тоже улыбается, протягивая руку и обхватывая его щеку ладонью. — Ты совсем иной, когда такой как сейчас, — с нежностью говорит он. — Совсем не такой, каким бываешь снаружи. Улыбка Ганнибала мгновенно становится шире, он тянется и ловит его руку в своей. — Как и ты, — говорит он. — Ты тоже другой, mano meilė. Намного более расслабленный — и куда игривее. — Только потому, что ты такой нелепый, — говорит Уилл. — Хотел к краю утеса тащить целое кресло. — Он обвивает ногами спину Ганнибала, пытаясь притянуть его ближе, и раздраженно фыркает, когда тот лишь улыбается в ответ, даже не делая попытки двинуться. — Ну давай же, — добавляет Уилл, уже едва сдерживая смех — Ты где-то там, за милю от меня. Дуй сюда. — Через мгновение, — отвечает Ганнибал, чей голос теперь такой низкий и гулкий, что почти заглушает потрескивание огня. — Сначала я желаю кое-что тебе дать. Подарок, Уилл… очень особенный. — Что за подарок? — спрашивает Уилл, тщетно пытаясь зацепить ногами его талию. — Подождать нельзя? — Нет, — ласково говорит Ганнибал. — Сейчас идеальный момент. — Но мы же тут, как бы, прямо посреди процесса, — протестует Уилл, наполовину раздраженный, наполовину позабавленный. — Давай-ка попозже. — Сейчас, — мурлыкает Ганнибал. Он наклоняется, медленно проводит языком по нижней губе Уилла, потом резко выпрямляется и уходит к марокканскому шкафчику на другом конце комнаты, выдвигая нижний ящик, чтобы достать нечто, что Уилл опознает как коробку из глянцевого и дорогого на вид черного картона. Ее узор в виде серебряных fleur-de-lis мягко поблескивает в свете огня, и Уилл приподнимается на локтях, наблюдая, как Ганнибал несет ее обратно, борясь с сильным чувством нетерпения из-за прерванного момента в сочетании с неоспоримым любопытством к тому, что может содержать такая соблазнительная маленькая коробочка. Ганнибал ловит его взгляд и усмехается, прежде чем снова устроиться на коврике и притянуть Уилла к груди, ведя ладонями по его рукам, пока их пальцы не сплетаются, а затем направляя его руки, чтобы снять крышку. — Даже не буду пытаться угадать, — говорит Уилл, — но хочу, чтобы ты знал: момент ты выбрал просто ужасн… — он обрывает себя на полуслове, когда наконец открывает коробку и видит, что внутри. — О боже, — добавляет он, с трудом сдерживая смех. — Да ты шутишь. — Вовсе нет, — безмятежно говорит Ганнибал. — Просто сделал обещанное. Уилл открывает рот, желая ответить, но понимает, что на самом деле не знает, что сказать, и снова его закрывает. Затем вновь заглядывает в коробку, охваченный едким чувством смущения, приправленного неоспоримым возбуждением при виде анальной пробки для омег: неприлично выпуклой, блестяще-серебряной и приютившейся (почти комично) на гладком алом бархате, будто кто-то сказал ей, что она украшение, и теперь она изо всех сил старается соответствовать. — Это просто… э-э, — наконец выдает он. — Откуда ты эту хреновину взял? — О, из специализированного бутика, — непринужденно отвечает Ганнибал. Учитывая, что результаты похода в этот «бутик» сейчас лежат прямо перед ними (все так же развалившись на красном бархате), это произносится с выражением лица, как не может не отметить Уилл, завидно полным отсутствием стеснения или смущения. Наоборот, Ганнибал, кажется, даже доволен собой… будто рассказывает о походе в публичную библиотеку ради научного исследования или дне, проведенном в качестве волонтера в приюте для бездомных. — Формально бутик предназначен для омег, — продолжает Ганнибал с озорной улыбкой. — Но в сущности он рассчитан тешить эго альф, желающих иметь возможность похвастаться, что у них есть омега, а также финансовыми возможностями, чтобы этого омегу баловать. Во всем заведении ни единого омеги так и не показалось. Излишне говорить, что публика показалась мне чрезвычайно забавной в своей нелепости. — Ну-ну, — едко говорит Уилл. — Уж не сомневаюсь. — Владелец задал мне довольно много вопросов о тебе, — добавляет Ганнибал, начиная целовать его шею сбоку. — Ассортимент у них весьма обширен, так что было необходимо определить, какие параметры окажутся наиболее подходящими. Я сказал, что ты очень стройный и хрупкого телосложения, а также сравнительно неопытный с альфами, поэтому тебе, вероятно, нужно нечто, что не потребует слишком больших физических усилий. Уилл тут же снова открывает рот, чтобы возмутиться столь нелестному описанию, но слова растворяются в тихом стоне, когда он чувствует прикосновение зубов к месту для укуса — очевидно, именно этого Ганнибал и добивался. — Я также добавил, что ты очень чувствительный, — добавляет Ганнибал вкрадчиво, — так что, вероятно, быстро к ней привыкнешь. Владелец, разумеется, сам был альфой, и, несомненно, мой рассказ его весьма заинтриговал. Думаю, он бы с удовольствием взглянул на твою фотографию, но, конечно, я никогда бы не позволил. По правде говоря, я счел его очарование несколько непрофессиональным. — Он делает короткую паузу и еще раз легко проводит зубами по шее Уилла. — Хотя я все же воспользовался возможностью и попросил у него визитную карточку. При упоминании визитки у Уилла в памяти моментально что-то щелкает. Где–то здесь есть какая-то ассоциация — есть же? — но в упоении момента невозможно понять, что именно это за ассоциация. На несколько мгновений он полностью замирает, пытаясь расшифровать пробежавший холодок беспокойства, прежде чем наконец убеждает себя, что это ощущение возникло из-за карточек с мест преступлений Скульптора, и возникший страх не имеет отношения к текущему моменту. Ганнибал утыкается лбом в место для укуса у него на шее, и Уилл тут же забывает о визитке, осторожно протягивая руку, чтобы вместо этого осмотреть пробку, обращаясь с ней с особой осторожностью, как с чем-то легковоспламеняемым, что может взорваться у него в руке. Металлическая поверхность вызывающе поблескивает в свете огня, и хотя размеры не особенно пугающие, Уилл все же не может не подозревать, что Ганнибал нарочно выбрал особенно устрашающего вида пробку, чтобы шокировать его. Бога ради, они даже смоделировали выпуклый контур альфьего узла у основания. Он колеблется и приглядывается чуть ближе, когда ему в голову внезапно приходит ужасная мысль. — Это… это же не платина, надеюсь? — спрашивает Уилл, совершенно шокированный самой идеей таких трат. — Пожалуйста, скажи, что это не платина. — Это не платина, — весело говорит Ганнибал. — У меня не так уж много ограничений, это правда, но платиновые секс-гаджеты, несомненно, входят в их список. Уилл тут же хмурится: — Ты же не врешь мне? Если я узнаю, что ты купил что-то, сделанное из самого драгоценного металла в мире, просто чтобы засунуть мне в за… — Это не платина, — повторяет Ганнибал, начиная целовать его вдоль линии челюсти. — Да точно платина, — визгливо отвечает Уилл. — Ты точно взял и купил пробку из платины. На эти деньги можно было накормить голодающих детей в Африке. — Что ж, не желая огорчать тебя еще больше… боюсь, это лишь одна из нескольких. Он многозначительно замолкает, видимо, предлагая воображению Уилла перейти в сверхрежим и представить, как могут выглядеть остальные, а затем медленно скользит ладонями вниз по его груди и вдоль талии. — Это самый маленький размер, — теперь добавляет он, — но я бы хотел, чтобы мы перешли к более крупным в ближайшие дни. И в конечном итоге я бы хотел, чтобы ты ходил с ней внутри все время, — он снова делает паузу и проводит зубами по месту для метки на шее Уилла, на этот раз чуть сильнее, чем прежде. — Включая время, когда ходишь на работу. — Хочешь, да? — говорит Уилл, который, несмотря на свой строгий тон, уже начинает выгибаться к груди Ганнибала. — А мое слово хоть что-нибудь значит во всем этом? — Но это в твоих же интересах, возлюбленный, — невинно отвечает Ганнибал. — В качестве подготовки к течке. Всю неделю узел будет внутри тебя почти постоянно. Без должной подготовки это может доставить тебе некоторый дискомфорт; отсюда и это маленькое приспособление. Оно поможет подготовить твое тело, чтобы принимать меня гораздо охотнее, когда наступит час. — Ага, кончас, — говорит Уилл. — Послушай, я не уверен. Не знаю, хочу ли я этого. Ну, типа… просто посмотри на нее. Ганнибал услужливо смотрит на пробку, так же как и Уилл: пробка безмятежно поблескивает в ответ, почти как будто слушает разговор, и продолжает ловить отблески огня дорогим мерцанием. Эта злоеблядская хреновина выглядит так, будто подмигивает ему. — Я всегда говорил, что никогда не позволю альфе… — начинает Уилл, полный решимости снова попытаться запротестовать, но в конечном итоге он просто замолкает во второй раз, чувствуя, как его решимость тает, даже не успев начать распинаться. Ганнибал, в свою очередь, вообще не отвечает и вместо этого начинает целовать его в затылок еще настойчивее. — О боже… ладно, давай, — слабо говорит Уилл. — Но только сегодня. Ганнибал издает одобрительный звук — как бы такой низкий гул из глубины горла — и в этом звуке есть нечто невероятно альфье, что отдается у Уилла прямо в паху и заставляет последние остатки его сомнений улетучиться. И, возможно, это потому, что у него совсем скоро начнется течка, или потому, что он знает: это доставит Ганнибалу огромное удовольствие… или, возможно, потому, что раньше уже слышал об этих пробках и о том, насколько от них бывает безумно приятно, если верно подобрать размеры. Но какой бы ни была причина, она наполняет его внезапной уверенностью, что он хочет почувствовать эту штуку в своей заднице прямо сейчас — и шло бы все нахрен — и заставляет его наклонить голову и пошло провести языком по всей длине пробки, не отрывая взгляда от лица Ганнибала. Глаза Ганнибала тут же вспыхивают в ответ, и Уилл невольно втайне радуется огню, ведь к этому моменту он, несомненно, покраснел — не в последнюю очередь потому, что достаточно знает об альфах в целом (и о Ганнибале в частности), чтобы понимать: Ганнибал будет ожидать разрешения кончить глубоко в его тело перед тем, как вставить пробку. Конечно, с кем-то другим это было бы откровенно отталкивающим. Даже, вообще-то, тревожащим — он ни за что не позволил бы такого. Но, учитывая, что альфа в данном случае — это Ганнибал, невозможно не находить эту идею безнадежно возбуждающей, так что Уилл бросает пробку и нетерпеливо опускается на колени, чтобы вместо этого провести языком по члену Ганнибала, щедро посасывая и облизывая головку, прежде чем попытаться взять в рот на всю длину и заглотить. Он наклоняет голову, чтобы они могли все это время смотреть друг другу в глаза, и Ганнибал очень мягко произносит его имя, а затем глядит на него сверху вниз, как завороженный, пока легонько касается его лица — лаская челюсть, гладя волосы, а затем нежно убирая прядь за ухо — прежде чем его дыхание наконец срывается на резкий вздох, и он берет Уилла за плечо как знак, чтобы тот отстранился. Уилл немедленно повинуется и тут же инстинктивно разворачивается, вставая на колени в классической позе готовности к спариванию: выгибает спину, а лицом упирается в предплечье, пока подставляется своему альфе. — Вот так, — шепчет Ганнибал, звуча почти экстатично. — Мой прекрасный мальчик-омега. Идеально. Уилл издает тихий мяукающий звук, сильнее выгибая спину, на этот раз не обращая внимания на то, насколько по-омежьи себя ведет. Он даже не уверен, где научился так делать; никто никогда не учил и не говорил ему… как будто инстинкт просто взял верх. На самом деле, будучи настолько погруженным в момент, он ожидает, что Ганнибал точно так же полностью перейдет в режим альфы — то есть просто войдет в него и кончит как можно быстрее, — поэтому, чувствуя серию нежных поцелуев вдоль позвоночника, он не может не издать одобрительный вздох. — Вот так, — повторяет Ганнибал успокаивающе, когда дыхание Уилла начинает учащаться. — Хороший мальчик. Тебе понравится, обещаю. Он ведет языком по изгибу тазовой косточки Уилла, откидывается на пятки и проводит несколько восхитительных мгновений, массируя его дырочку, любуясь тем, какой маленькой, тугой и красивой она выглядит под его пальцами. Бедра Уилла блестят от смазки так, словно на него вылили масло, и теперь Ганнибал медленно вводит внутрь один палец, а затем два, с наслаждением вздыхая от того, каким мокрым и гладким кажется Уилл и как его мышцы начинают сжиматься, словно пытаясь втянуть его внутрь. Уилл издает низкий стон и покачивает бедрами навстречу медленно скользящим пальцам, пытаясь заземлиться и успокоиться, сосредоточившись на ощущении другой руки Ганнибала, лежащей у него на спине, — насколько нежное это прикосновение, на легких мозолях на его большом и указательном пальцах и на том, какой упругой и теплой кажется его кожа, соприкасающаяся с его — Уилла — собственной. Затем он вскрикивает, когда Ганнибал поворачивает пальцы, и поглаживания с нажимом становятся более настойчивыми, потому что о боже, так хорошо — так приятно — он, наверное, может кончить просто от этого. Просто от двух пальцев Ганнибала внутри него — их было бы достаточно… еще немного поглаживаний, и их будет достаточно. Склонившийся над ним Ганнибал что-то восторженно шепчет на иностранном языке, а потом всем телом наваливается ему на спину, скользя губами по месту для укуса, и тут же зализывает, как бы извиняясь, царапину, оставленную зубами. Уилл издает задушенный высокий вздох, но не пытается отстраниться. Ожидание почти невыносимое, а то, как дразняще Ганнибал поглаживает его по бедрам и тазовым костям, и вовсе граничит с откровенной пыткой. Он чувствует, как от напряжения начинают дрожать ноги, и, когда внутрь скользит широкий большой палец, ощущения оказывается достаточно, чтобы он вскрикнул, а его член дернулся, выпуская новую струйку предэякулята. Ганнибал, очевидно, тоже это видит, потому что издает тихий одобрительный звук и начинает медленно тереться головкой члена о его скользкую, мокрую дырочку. Уилл тут же быстро глотает воздух, приговаривая «о боже» почти шепотом. Он слышит, как Ганнибал начинает неспешно дрочить — он так невероятно хорошо отфингерил и растянул Уилла, что уже через несколько секунд кончает глубоко в его задницу, даже без нужды входить на всю длину. Осознание этого слегка унизительно, и, когда Ганнибал берет коробку, Уилл издает еще один приглушенный стон, пряча лицо в сгибе локтя. Это тот момент, которого он ждал, но инстинктивно он понимает: Ганнибал не станет торопиться, и, конечно же, он не торопится: сначала использует пальцы, чтобы протолкнуть свою сперму как можно глубже в тело Уилла, затем слегка поглаживает его тупой головкой пробки, и только потом наконец вводит кончик — невыносимо медленно, чтобы насладиться каждой дрожью и прерывистым вздохом, который только может издать Уилл. Не то чтобы эта осторожность была хоть сколько-нибудь необходима, потому что, несмотря на довольно широкий размер, пробка все равно входит до смущения легко и без какого-либо сопротивления. Уилл напрягается всем телом, слыша, как задыхается: — Ганнибал, ох. О, блядство. Мне хорошо… Мне так хорошо, — повторяя это в отчаянном ритме, смешанном с чем-то опасно близким к хныканью. В самом деле, он издает такие звуки, которые слышал разве что в порнофильмах, но совершенно невозможно их не издавать, когда изгибы пробки так невероятно приятно ласкают его. Ощущение такое, будто его член гладят изнутри, и, когда Ганнибал снова останавливается, чтобы провести большим пальцем по его губам, это заставляет его беспомощно выдохнуть: — Не останавливайся, я хочу ее глубже. Сейчас, пожалуйста. — Обычно он чувствовал бы себя униженным, умоляя вот так, но сейчас это кажется ему вовсе не покорностью, а скорее обретением силы — требовать то, что ему нужно, без стыда, сдержанности или ограничений. — Восхитительно, — говорит Ганнибал, практически мурлыча от удовольствия. — Такой потрясающий, Уилл. В следующий раз я поставлю тебя перед зеркалом, чтобы ты мог видеть, как ты выглядишь, когда я делаю это с тобой. Я думаю, тебе понравилось бы смотреть на себя. Ты так хорошо принимаешь ее, mylimasis, я знал, что тебе понравится. — Мне хорошо, — задыхается Уилл. От того, как часто он дышит, голос становится хриплым, и, когда Ганнибал поворачивает пробку, он резко вскрикивает и закусывает нижнюю губу. — О боже, боже, так хорошо. — Конечно же хорошо, — повторяет Ганнибал. — Тебе нравится чувствовать ее внутри себя, правда ведь, возлюбленный. Глубоко внутри… и то, как она наполняет тебя. — Ох, блядство, да, мне нравится. Очень нравится. — Я знаю: твое прекрасное тело такое жадное. Я бы даже обиделся, если бы не знал, что, когда придет время, ты примешь мой узел еще лучше. Ты сделаешь это для меня, Уилл? — Да… да. — Ты раздвинешь ноги, как сейчас? Будешь умолять об узле? Уилл, уже явно не в состоянии отвечать, издает еще один стон, так что Ганнибал успокаивающе кладет руку ему на спину — отчасти чтобы утешить, но также чтобы удержать на месте и иметь возможность полюбоваться видом сладкой маленькой дырочки своего омеги, так красиво растянутой вокруг блестящей пробки и слегка покрасневшей и чувствительной от всего этого трения кожей. Он плюет на большой палец и делает несколько дразнящих движений по краю сфинктера, пока Уилл мяучит и выгибает спину, распахивая глаза от лихорадочной интенсивности ощущений, а следом содрогается и судорожно глотает воздух, пока Ганнибал успокаивающе проводит ладонью вверх и вниз по его позвонкам. Вообще-то к настоящему моменту он почти сходит с ума от желания, беспомощно осознавая, насколько горячим и тяжелым кажется его член между раздвинутых ног — как там пульсирует кровь — и как он начинает течь на ковер у камина, в то время как его тело сжимается и напрягается, уже трепеща на грани оргазма. — Ох, блять, — в отчаянии шепчет Уилл. — Я сейчас… о боже, Ганнибал… Кажется, я сейчас кончу. Не успевает он договорить, как его тут же поднимают, чтобы Ганнибал мог прижать его к своей груди, прильнув лицом к его челюсти и осыпая лицо и волосы восторженными поцелуями, при этом шепча нелепые слова похвалы. Уилл, явно не пребывая в настроении для подобного, издает разочарованный стон и отстраняется на несколько дюймов: раскрасневшийся и с закатывающимися от переизбытка ощущений глазами. — Посмотри на себя, — с нежностью говорит Ганнибал, начиная смахивать взмокшие волосы Уилла со лба. — Ты выглядишь пьяным. — Какого хрена? — заикается Уилл. Он выдыхает и несколько раз моргает, явно пытаясь собрать воедино всю ту уйму эмоций, а потом толкает Ганнибала обеими руками в грудь в лишь наполовину игривом жесте. — Ради бога, — наконец выдает он. — Чего ты остановился-то? — Потому что, — с вызывающим спокойствием отвечает Ганнибал, — все происходило быстрее, чем я хотел. Уилл издает еще один рычащий звук, обмякает и, прильнув ближе, прислоняется лбом ко лбу Ганнибала. — Да-да, быстрее, чем хотелось тебе. Господи, ты такой садист. — Вполне возможно, — мурлычет Ганнибал зловещим, гипнотическим тоном, — что это проницательный диагноз. — Он мельком улыбается — такой змеиной улыбкой, которую даже Уилл в его нынешнем состоянии не может не счесть слегка странной, прежде чем момент проходит, и улыбка тут же исчезает снова. — Но не в этот раз, — добавляет Ганнибал обычным голосом. — В этот раз я остановился ради тебя. — Да ты хохмишь, — едко и язвительно бросает Уилл. — Вовсе нет, — говорит Ганнибал, снова начиная гладить волосы Уилла. — Напротив, на самом деле: я хочу дать тебе то, чего ты хочешь. — Я уже знаю, чего хочу, — говорит Уилл надувшись. — Нет, не знаешь, — отвечает Ганнибал. — Или, по крайней мере, это не то, о чем тебе пришло бы в голову попросить. И именно поэтому я намерен предложить тебе сам. — Он делает паузу на несколько секунд, и уголок его губ слегка дергается от новизны использования такого сленгового выражения. — На самом деле ты хочешь, — лениво добавляет Ганнибал, — возможности побыть «сверху». Несколько секунд Уилл просто молчит, довольно глупо моргая и пытаясь понять, является ли это предложение искренним или (что более вероятно) все-таки каким-то дьявольским вопросом с подвохом. По правде говоря, он бы не задумываясь принял подобное предложение от мужчины-беты, но чтобы альфа позволил такое омеге — это практически неслыханно, и крайне сложно понять, как на это реагировать. Он слегка хмурится, поскольку его мысли невольно начинают возвращаться к лекции по биологии в колледже, которую он однажды посещал (и которую вел альфа, естественно), где настаивали на разборе механики всего этого действа в поистине мучительных деталях. «Так вот, случай с мужчиной-омегой представляет особый интерес, — объявил профессор, указывая на аудиторию аудиторию одной рукой и поглаживая другой свою всклокоченную рыжую бороденку. — Их хромосомный пол определен четко, но фенотипические структуры противоречивы. У них такие же вторичные половые органы, как у альф, только менее развитые и с более слабыми мышцами и соединительными тканями, а вот внутренняя репродуктивная система — неточная версия системы женщин-омег. Иными словами, их анатомия эволюционировала так, чтобы быть исключительно совместимой с правом альф на спаривание, несмотря на внешне маскулинные характеристики…» Сознание Уилла заволакивается туманом от раздражающей неловкости воспоминания: от самодовольных ухмылок первокурсников-альф с их стойким запахом пота, который висел над аудиторией, словно ядовитое облако, и от снисходительного лица лектора, у которого каждый раз при произнесении звука «п» в слове «пенетрация» губы издавали отвратительный чпокающий звук. Разумеется, о случаях, когда омеги-мужчины выбирают заниматься сексом с женщинами-бетами, не упоминалось ни слова, хотя сам Уилл уже не раз такое практиковал; только бесконечные акценты на том, что они, дескать, ходячие и говорящие дырки, предназначенные лишь для того, чтобы альфы кончали в них и заделывали краснолицых вопящих младенцев. Примерно в это же время Уилл начал подрабатывать — писал курсовые для других студентов, чтобы оплачивать запас спреев с феромонами, который, как он понял, ему понадобится, — хотя даже спрея оказалось недостаточно, чтобы профессор-альфа перестал намекать все менее завуалированно на вечерние «дополнительные занятия» и на возможность «остаться после лекции» ради пары дополнительных зачетных баллов. О боже, можно ли рассказать Ганнибалу хоть что-нибудь из этого? Уилл быстро смотрит на его лицо — безмятежное и непостижимое, как обычно, — и сразу решает: нет… абсолютно точно нет. — Так каков твой ответ, mylimasis? — спрашивает Ганнибал в наступившей тишине. — Хочешь? Уилл прочищает горло, затем, наконец, умудряется тихим голосом ответить «да». Потом он бесцельно оглядывает комнату — ведь даже притом, что он действительно хочет, предложение настолько неожиданно, что сбило его с толку, и он чувствует, что ему нужно несколько мгновений привыкнуть к этой мысли. Ганнибал просто снова улыбается, устраивается на ковре у камина и откидывается на локти — весь такой легкий, по-кошачьи очаровательный и непринужденно грациозный — и Уилл прочищает горло еще громче и хватается за стоящий рядом бутылек с массажным маслом в попытке выиграть чуть больше времени. На самом деле в этом, вероятно, нет необходимости, учитывая, что Ганнибал упоминал о сексе с другими альфами в прошлом без каких-либо проблем; и как бы ему не хотелось в этом признаваться, нет сомнений, что Уилла, как омегу, принять будет куда проще. Тем не менее, Уилл беспокоится, что причинит ему боль. Эта мысль тут же вызывает еще одно воспоминание, и, медленно откручивая крышку с бутылька, Уилл пытается вновь вообразить ту сцену, которую Ганнибал однажды упомянул, с тем другим альфой — тем, который, по его словам, был немного похож на самого Уилла и который уложил его в постель в Париже, когда ему было всего восемнадцать. Тогда Ганнибал, наверное, был гораздо более хрупким, с мягкими чертами и волосами, ниспадающими на глаза; наверное, он еще не успел вырасти и обрести эти точеные черты, что пришли с возрастом, и выглядел чуть худощавым и гибким — с глазами, слишком большими для его длинного лица, стройными конечностями и упругими мышцами — как у гончей — созданными для скорости, а не силы. Конечно, трудно представить восемнадцатилетнего Ганнибала с меньшим запасом самообладания и уверенности, чем у взрослой версии, — и если уж какое-либо доминирование имело место быть, то, несомненно, только потому, что он сам позволил, — но все же довольно заманчиво представить эту старшую альфа-версию Уилла, швыряющего Ганнибала на кровать — как он сначала проникает в его рот языком, а потом удерживает на месте, чтобы проложить дорожку поцелуев вниз по его груди. Ганнибал ловит его взгляд, отвечая еще одной медленной улыбкой, и выражение его лица настолько расслабленное и нежное, что Уилл наконец забывает о своей застенчивости и просто тоже ему улыбается, прежде чем игриво запрыгнуть на него и оседлать его грудь. Ганнибал безропотно позволяет столь грубое отношение, и Уилл наклоняется вперед, хватает его за оба запястья и сжимает их у него над головой. — Омега берет контроль над своим альфой, — говорит он, наклоняясь еще ниже, чтобы прижаться губами ко лбу Ганнибала, а затем нежно прикусить его нижнюю губу. — Что бы все подумали? Ганнибал снова улыбается и роскошно потягивается, напрягая мышцы шеи и нежась в свете огня, как большая дикая кошка. — Меня это нисколько не беспокоит, — говорит он. — Меня лично интересуют только два мнения: твое и мое. Уилл улыбается еще шире, а потом, повинуясь внезапному порыву, отпускает запястья Ганнибала, чтобы вместо этого обхватить его лицо ладонью. — Посмотри на себя, — тихо говорит он. — Ты такой… — Он думает о слове «идеальный», но почему-то оно не совсем подходит, потому что не передает, насколько Ганнибал совершенен в своем крайнем несовершенстве. — Ты такой ты, — наконец говорит Уилл, и это, наверное, не возымело бы особого смысла для кого-либо другого, но все же кажется гораздо более точным для передачи абсолютной уникальности. — Мне плевать, что все боятся тебя, — добавляет Уилл еще тише. — Когда ты здесь — ты целиком принадлежишь мне. В ответ глаза Ганнибала вновь вспыхивают, и Уилл наклоняется, чтобы как следует поцеловать его, к этому моменту полностью охваченный волнующим первобытным желанием обладать. Несколько секунд они двигаются навстречу друг другу, отчаянно ища губы друг друга, пока Уилл прислушивается к звукам, которые издает сам: к задыхающимся, отчаянным стонам, звучащим полубезумно от желания, к тому, как отстраняется, снова и снова выдыхая имя Ганнибала. И Ганнибал на этот раз тоже, кажется, совершенно неспособен держать себя в руках: он прижимает Уилла к себе еще крепче, с такой силой гладит по волосам, что запрокидывает его голову, и издает звук, почти похожий на рык, собственнически обхватывая правой рукой место для укуса на его затылке. Длинные пальцы крепко и ловко смыкаются вокруг горла Уилла, и он остро осознает, как легко Ганнибал мог бы раздавить его сейчас, без малейшего усилия. Потом он делает рваный вдох. Выдыхает. Пытается сосредоточиться и понимает, что не может, потому что — о боже — все так интенсивно. Они так интенсивны. Они всепоглощающи — и это уже даже не имеет значения, потому что он хочет, чтобы они поглотили друг друга… и желает видеть, как это происходит. Завести механизм и наблюдать за его ходом. Он прижимается бедрами к Ганнибалу, прикусывая губу, чтобы сдержать хныкающие звуки, которые издает, и Ганнибал наконец отпускает его горло и скользит ладонью вниз, чтобы медленными кругами начать гладить его живот, уже до смущения влажный и липкий от того, как течет предэякулятом на них обоих. — Даже не думай двигаться, — мурлычет Уилл. — Оставайся на спине для меня. Я хочу смотреть на тебя. Хочу видеть твое лицо, когда ты начнешь кончать. Он знает, что именно таким тоном разговаривает со своими собаками — любящим, но твердым — и какая-то его часть ожидает, что внутренний альфа Ганнибала проявит себя в знак протеста против того, что им так командуют. Но если даже Ганнибал втайне и негодует, он не подает вида, так что Уилл наклоняется, снова целуя его в безмолвной благодарности за то, что он готов отбросить свое эго и подыграть ему. Затем он тянется назад за маслом и выливает щедрую порцию себе на ладонь (наклоняясь при этом, чтобы украсть еще один поцелуй — по той простой причине, что удержаться невозможно), прежде чем погрузить указательный палец в тугой, гладкий жар тела Ганнибала. Ответом ему служит резкий вдох, и Уилл чувствует, как у него самого перехватывает дыхание. — Боже, ты ощущаешься невероятно, — тихо произносит он, пока Ганнибал выгибается навстречу его руке. — Я так этого хочу… ты не представляешь. Губы Ганнибала складываются в одну из его фирменных кошачьих улыбок, давая понять, что он на самом деле очень даже представляет, и Уилл не может не улыбнуться в ответ, с легким намеком на закатывание глаз, прежде чем ввести второй палец. На самом деле он действует гораздо быстрее, чем планировал, но он отчаянно хочет снова услышать от Ганнибала тот звук, и от этого любые попытки замедлиться становятся практически невозможными. Затем он вспоминает, что читал, как некоторые альфы способны кончить просто от стимуляции простаты, поэтому изгибает пальцы в нежном массирующем движении, пока Ганнибал не ахает и не выгибает спину. — Ты выглядишь потрясающе вот таким, — с восхищением говорит Уилл, усиливая давление пальцев. — Ты должен позволять мне делать это чаще. — Ганнибал очень слабо усмехается, но не отвечает. — Хотя уже скоро, да? Меньше месяца, и тебе придется быть доступным двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, чтобы трахать меня столько, сколько я захочу. — Уверен, я вынесу эту ответственность, — говорит Ганнибал, протягивая руку, чтобы погладить Уилла по ноге. — Хотя я предвижу, что ты будешь чрезвычайно требовательным. — Тебе ли такое говорить, — с нежностью отвечает Уилл. — Ты же знаешь, что сам захочешь контролировать все настолько, насколько возможно, — он добавляет третий палец, двигаясь дразняще и попадая точно куда нужно, а затем рисует подушечками маленькие круги, пока Ганнибал снова не ахает и не откидывает голову назад. — Что ты задумал, м-м? Заставишь меня оседлать тебя, прежде чем сцепишь узлом? — «Заставлю» — не совсем подходящее слово, возлюбленный, — отвечает Ганнибал. — Ты и сам будешь желать моего позволения. Говоря это, он вытягивает руку, которая касается ноги Уилла, пока не достигает основания пробки, и начинает подталкивать ее в восхитительно дразнящем ритме, совпадающем с движением пальцев Уилла, пока дыхание Уилла не превращается в стаккато задушенных вздохов. — Ты же знаешь, что будешь желать, — нежно добавляет Ганнибал. — Ты стал бы таким яростным, если бы я отказал тебе. Уилл издает низкий стон и подается бедрами назад. — Думаешь? — Хотя у меня может возникнуть искушение заставить тебя показать себя и подставиться для своего альфы, — добавляет Ганнибал, чей голос, кажется, вот-вот сорвется. — Ты так прекрасно подставился в прошлый раз, я бы хотел увидеть это снова. Что думаешь, Уилл? Ты знал, что у альф есть такой обычай — приучать своих омег подставляться так, как нравится им лично? Уилл сдерживает еще один стон, наклоняется вперед и проводит языком по верхней губе Ганнибала, ускоряя движение руки. — Этого никогда не случится, — говорит он. — Ты получишь только то, что я решу тебе дать. — Да, но ты ведь собираешься уступить мне, правда же? — мурлыкает Ганнибал, напрягаясь, приподнимая голову для поцелуя и издавая раздраженный рычащий звук, когда Уилл намеренно отводит лицо. — Это инстинкт омег — позволять своим альфам брать их. Всех омег — даже таких строптивых, как ты. — Поживем — увидим, да? — Увидим, — соглашается Ганнибал. — Хотя я могу сказать тебе прямо сейчас, что ты будешь жаждать чувствовать меня внутри своего тела: мои пальцы, мой язык… хотя лишь узел по-настоящему удовлетворит тебя. А потом ты уснешь в моих объятиях, и я буду охранять твой сон, пока ты не проснешься и не поймешь, что снова нуждаешься во мне. Его дыхание становится еще отрывистее, пока он говорит, и Уилл улыбается и перемещает левую руку ниже, чтобы одновременно начать ласкать его член. — Ага, продолжай чесать языком, пока еще можешь, — говорит он. — Скоро ты не сможешь, гарантирую. — Но это правда, — отвечает Ганнибал, теперь выгибая спину под движением рук Уилла. — Я должен охранять тебя — это мой долг как твоего альфы. Ты мое самое драгоценное сокровище, и пока ты не можешь защитить себя в течке, тебе потребуется моя защита. — Господи, ну ничего не может заставить тебя замолчать, да? — с нежностью говорит Уилл. Он снова улыбается, водя большим пальцем вокруг головки члена Ганнибала, а затем поглаживая по всей длине, прежде чем наконец откинуться на пятки и полюбоваться тем, насколько мощно-чувственным умудряется выглядеть Ганнибал, возлегший перед ним — весь напряженные мышцы и хищная энергия. — И вообще, — добавляет он язвительно, — ты реально думаешь, что я могу доверить тебе заботиться обо мне — разве это не было бы слегка наивным? Ганнибал делает глубокий вдох и закрывает глаза. — Возможно, — говорит он с довольно мрачной улыбкой. — Пожалуй, можно сказать, что я не самый… заслуживающий доверия индивид. — Нет, не самый, — соглашается Уилл, тут же снова подаваясь вперед, чтобы Ганнибал мог ухватиться обеими руками за его бедра. — Ты — сраный проныра. — По крайней мере, ты можешь быть уверен, что я всегда буду ставить твои интересы рядом со своими, — отвечает Ганнибал, проводя правой рукой вниз между ног Уилла, продолжая придерживать его бедро другой. — Не то чтобы ты нуждался в особой защите. Ты весьма силен, даже если тебе иногда требуется небольшое руководство, чтобы держаться на плаву. Он издает вздох такой низкий, что почти похож на шипение, прежде чем внезапно распахнуть глаза и посмотреть прямо на Уилла. В то же время он снова резко поворачивает пробку, и Уилл вскрикивает, кусая нижнюю губу. — Прямо как тогда, когда ты притворился Потрошителем, — нежно шепчет Ганнибал. — Как далеко ты зашел, Уилл? Ты использовал свою эмпатию… ты представлял себя им? Ты не видишь мир так, как видит он, правда ведь; но ты можешь принять его точку зрения. В глубине сознания Уилл тут же слышит тихий, настороженный голосок, звучащий с тревогой: крик о помощи, снова и снова повторяющий испуганное: «почему же он постоянно возвращается к этой теме?» Этот голос Уилл уже много раз слышал прежде — он шептал ему на запретные лады, что что-то очень сильно не так… и все же он по-прежнему выбирает зажмуриться, пытаясь заглушить его, не в силах поверить даже на секунду — даже на мгновение, равное удару сердца — что его доверие, любовь, вера и чувство стабильности могут быть так катастрофически потеряны. Ведь так опасно заходить со страхом слишком далеко. Словно ковырять открытую рану: сначала рискованно, потом больно, а в конечном счете начнется заражение, разрушение и гибель. И поэтому он заставляет себя игнорировать маленькую вспышку страха и сосредотачивается на Ганнибале, невольно успокаиваемый ритмичным голосом, который приглашает его следовать туда, куда он едва осмеливается признать, что хочет идти. — Каково это было, Уилл? — шепчет Ганнибал нараспев. И Уилл тут же распахивает глаза и наклоняется, чтобы провести зубами по челюсти Ганнибала, отвечая: — Это было реальным. Будто я был самим собой. Ганнибал издает еще один удовлетворенный вздох, а потом обхватывает ногами спину Уилла, притягивая его ближе. — Да, — говорит он. — Твоя собственная диорама смерти, возлюбленный. Твое собственное произведение искусства. — Да, — повторяет Уилл, уже не в силах отрицать это. — Да… — И столько поэзии, смелости и красоты в этот момент — столько жизни даже посреди смерти, — на несколько секунд Ганнибал полностью замирает, чтобы заглянуть Уиллу в глаза, практически пригвождая его к месту одной лишь силой этого пустого, бездушного взгляда. — Вот ты какой, Уилл Грэм: пребывающий одновременно в сознании тех, кого убивают, и в сознании тех, кто их убивает — между властью лишать жизни и беспомощностью, когда ее лишают тебя самого. И что же ты делаешь? Ты превращаешь ужас в эстетику. Ты контролируешь окружение рукой творца. Сочиняешь виртуозный ритм… и возводишь безупречный замысел. Уилл слегка вздрагивает, вновь охваченный страхом. — Нет… — протестует он. — Замысел Потрошителя. — Нет, — спокойно повторяет Ганнибал. — Твой. Твой, Уилл, подобно протеже с наставником. Ты создал собственный холст той ночью, не забывай об этом. Только сделал ты это не кистями и красками, а плотью и кровью — костьми и дыханием. Всего лишь элементы, претерпевающие изменения, чтобы питать твое сияние… Уилл издает еще один низкий стон, сражаясь с нарастающим чувством паники, прежде чем ему удается с растущим отчаянием привести сознание в порядок и напомнить себе: все это — не более чем сложная метафора его освобождения от Эндрю. Потому что, конечно же, это просто метафора — лишь разговор о том, как он обретает свою собственную силу. Это осознание подобно хватанию за спасательный круг, который может удержать его на плаву посреди бушующего моря неопределенности — животворное напоминание, что поощрение его Ганнибалом принять определенные аспекты своей природы — вовсе не то же самое, что активно праздновать его становление убийцей. Потому что кто вообще так поступает; кто может превратить кого-либо в убийцу одной лишь силой внушения? Никто не способен на подобное… даже Ганнибал. Это невозможно, — лихорадочно думает Уилл, глядя вниз на точеное лицо Ганнибала, рельефное в свете огня. — Никто не смог бы, даже ты. Так что в конечном счете Уилл делает то, что всегда делал прежде, — изо всех сил старается проигнорировать все эти мысли. А потом он падает в ожидающие объятия Ганнибала, задыхаясь ему в кожу и откидывая его голову назад, держа за волосы, чтобы поцеловать с невероятной тщательностью и усилием: жестоко-грубо, а затем нежно-ласково. Он знает, что большинство альф пришли бы в ярость от такого, но Ганнибал принимает грубое обращение без тени негодования. На самом деле, если уж на то пошло, он, кажется, наслаждается свирепостью Уилла, и осознание этого заставляет Уилла выдохнуть его имя, словно оно — слово молитвы, прежде чем он резко выпрямляется и одним глубоким толчком скользит в тело Ганнибала. С одной стороны кажется, что ему следовало бы уделить побольше времени нежным, неторопливым ласкам, ведь этот опыт — когда он берет Ганнибала — может случиться лишь раз, и Уиллу приходит в голову, что нужно растянуть момент. И все же, о боже, ждать дольше, чем он уже ждал, совершенно невозможно. Он беспомощно осознает звуки, которые издает сейчас: прерывистые, сломленные и отчаянные, говорящие Ганнибалу, как сильно он хочет трахнуть его и заставить кончить, а потом он почти рыдает от того, как ему хорошо, когда они попадают в идеальный ритм, и он лихорадочно пытается достичь оргазма, который кажется в считанных секундах. Пробка все еще глубоко в его заднице, и когда он двигает бедрами, двойная стимуляция настолько интенсивна, что это почти слишком мощное ощущение. Дыхание Ганнибала у его горла горячее, как раскаленное железо, и ощущение от всего этого вкупе просто феноменально, словно каждый нерв воспламенен: это как скоблить кусок дерева, шлифуя и сглаживая зазубренные края друг о друга каждый раз, когда они соприкасаются. Его кожа такая скользкая от пота, что ладони Ганнибала свободно скользят по ней, и Уилл закрывает глаза, извиваясь в смертельно сильной хватке Ганнибала, почти не в силах двигаться, да и не нуждаясь в этом, потому что на несколько секунд кажется, что Ганнибал делает всю работу за них обоих, яростно подмахивая бедрами навстречу и одновременно прижимая бедра Уилла вниз. Уилл снова стонет, а затем, поддавшись порыву, опускает лицо и царапает зубами горло Ганнибала. На самом деле он знает, что то, что он хочет сделать, нелепо и имело бы смысл только в том случае, если бы Ганнибал был омегой; но это все равно не мешает ему резко повернуть голову Ганнибала в сторону, обнажив нежную кожу под загривком, и вонзить зубы в основание его шеи. Ганнибал низко выдыхает от этого ощущения, и Уилл снова целует его, уже нежнее, и опускает руку, чтобы поглаживать его член в такт движению своих бедер. Они оба скоро кончат, он это чувствует — они кончат вместе, и это будет идеально. Присутствие Ганнибала проникает в его сознание, и словно бы он настолько им наполнен, что не может вместить — не может думать, не может существовать, потому что во всем мире больше ничего нет, кроме них двоих, — и именно в этот момент он чувствует, что начинает полностью терять контроль. Он ловит воздух ртом, осознавая, как Ганнибал скользит по его лицу пальцами и шепчет его имя как раз в тот миг, когда Уилл слышит, как сам, задыхаясь, произносит имя Ганнибала. А потом он говорит: — Я никогда не перестану этого хотеть, — в тот самый момент, когда Ганнибал говорит: — Я никогда не перестану желать тебя, — глядя вверх со слегка приоткрытыми губами, пока Уилл смотрит в ответ широко распахнутыми, лихорадочно поблескивающими глазами. А потом не остается абсолютно ничего, кроме этого мгновения — ни мучительного прошлого, ни неопределенного будущего, ни сомнений, ни неуверенности, ни страха, что что-то не так, лишь уверенность, что все правильно, — потому что они оба вне времени, и есть только этот момент, только это чувство. Есть только они друг у друга.

* * *

              Потом Уилл наваливается на спину Ганнибала и обхватывает его обеими руками (а потом, немного покрутившись, еще и ногами), яростно прижимаясь к нему. К этому моменту огонь в камине уже совсем погас, и оттого тени стали длинными и холодными, и Ганнибал мягко высвобождается, укладывает Уилла на пол и сам ложится сверху. Это классический альфа-жест защиты — то, что он делал все чаще в последние недели, — и, как обычно, Уилл с удивлением обнаруживает, что счастлив принять его без возражений. Вместо того чтобы вырываться, он лишь жмется еще ближе и протягивает руку, чтобы поправить одеяло и убедиться, что Ганнибал укрыт как следует. — Знаешь, я все еще не могу поверить, что ты позволил мне это сделать, — добавляет он, снова замирая в неподвижности. — Не думаю, что когда-либо встречал альфу, который бы согласился. Если бы я хоть намекнул на подобное Эндрю, он бы влепил мне пощечину. — К сожалению, я нахожу это удручающе легким для веры, — мрачно отвечает Ганнибал. — Мое единственное утешение в том, что ты бы отвесил ему ответную пощечину. — Да я бы и не попросил. Мне бы не захотелось. Не с ним. — Возможно, и захотелось бы, — говорит Ганнибал. — Исключительно ради собственного удовольствия, разумеется, а не его — просто тебе никогда не пришло бы в голову попросить, потому что тебя с детства приучили считать, что это неправильно. Уилл раздраженно ерзает, осознавая, что Ганнибал прав, хотя ему не хочется признавать, что он стал жертвой навязанной альфами модели поведения. — Не обязательно, —говорит он, защищаясь. — Если быть честным, омеги к этому в принципе не приспособлены. — Это вовсе не причина, — бодро отвечает Ганнибал. — Ты только что продемонстрировал, что омеги как раз-таки прекрасно приспособлены. Нет, настоящая причина в той пропаганде, разработанной против вас, ведь она убеждает омег верить, что быть принимающей стороной — то же самое, что быть покорной. Конечно, два альфы или двое мужчин-бет сразу же скажут тебе, что это вздор, но у омеги роль куда сложнее. Вам с самых ранних лет внушают, что ваша главная цель — производить на свет детей и радовать своего альфу, — если уж ты извинишь за грубость выражения, — лежа и принимая все, что они пожелают вам дать. Уилл с горечью вздыхает, признавая очевидную правду, и Ганнибал добавляет: — Омег поощряют рассматривать свою сексуальность лишь в той мере, в какой она относится к альфам. Я думаю, ты уже достаточно меня понимаешь, чтобы знать: я не сторонник ограничения чьего-то удовольствия в чем бы то ни было. А если общество говорит, что чего-то нельзя, я, скорее всего, буду стремиться к этому с еще большей страстью. — Да, — тихо говорит Уилл. — Я знаю. — Я искренне восхищаюсь тобой, Уилл, — добавляет Ганнибал, протягивая руку, чтобы погладить его скулу. — Я восхищаюсь тобой безмерно. В конце концов, природа угнетения в том, чтобы сеять вражду между членами угнетенной группы, а не по отношению к их угнетателям. Почему, как ты думаешь, так много омег тратят силы на соперничество и ссоры между собой, вместо того чтобы бросать вызов альфам? Но ты никогда не делал подобного за все время, что я тебя знаю. Я до сих пор помню заботу и сострадание, которые ты проявил к тому молодому омеге, которого мы видели в парке; ты сам восстаешь против системы, но притом не презирал его за то, что он поддался ей. Ты не впитал в себя предубеждение против омег, и именно потому тебе так небезразлична их судьба. Он делает паузу на несколько секунд, позволяя значимости этого утверждения обрести вес. — И почему желаешь отомстить Скульптору от их имени. — Спасибо, — тем же тихим голосом отвечает Уилл, — я ценю эти слова. Наступает короткая пауза, и, пока Ганнибал целует его в висок, Уилл прочищает горло, пытаясь сменить тему и отвлечься от внезапного прилива чувств. — Прости, что укусил тебя, — говорит он вместо этого, мягко касаясь щекой лица Ганнибала. — Я немного увлекся. — Не извиняйся. Все в порядке. — Но я причинил тебе боль. — Ты льстишь себе, возлюбленный, — лениво отвечает Ганнибал. — Твоим крошечным зубкам до этого далеко. Уилл смеется над этим, благодарный за возможность выпустить часть внутреннего напряжения, а затем высвобождается, чтобы вскарабкаться на спину Ганнибала и легонько куснуть его в область лопатки. Ганнибал в ответ издает неопределенный звук, выражающий легкое неудобство, но не отстраняется. — Ах вот как? — добавляет Уилл. — Я тебе сейчас покажу «крошечные зубки». — Достаточно, — говорит Ганнибал с улыбкой. — Хватит меня грызть. — А я не остановлюсь. — Непременно остановишься. — Заставь меня, — говорит Уилл. — Ганнигрыз. Ганнибал, совершенно нехарактерно для себя, громко смеется вслух, а затем ловко переворачивается, отчего Уилл теряет равновесие и оказывается на полу. Ганнибал тут же взбирается на него сверху, смотрит сверху вниз с необычайно благосклонной улыбкой и бережно смахивает волосы ему со лба. — Какая же ты невозможная маленькая угроза, — говорит он. — Как тебе удается превращать грубость в нечто очаровательное? — Омежье колдовство, — говорит Уилл. — Раз уж ты спросил. — В этом я ничуть не сомневаюсь, — отвечает Ганнибал с притворной серьезностью. Уилл снова улыбается и протягивает руку, чтобы переплести их пальцы. — Хочешь, скажу, какую глупость я совершил? — добавляет он. — Слушаешь? Потому что признаюсь я в этом только один раз. — Ганнибал улыбается в ответ, проводя большим пальцем по его костяшкам. — Я купил книгу под названием «Чего хотят альфы», — продолжает Уилл, слегка закатывая глаза. — Прямо перед тем, как переехал к тебе. А потом прочитал ее. И, возможно, даже сделал несколько пометок на полях. — Правда? — безмятежно отвечает Ганнибал. — Что ж, если мы обмениваемся признаниями, полагаю, мне следует сделать свое. В прошлом месяце я приобрел книгу под названием «Понимание омег». Я тоже ее прочел — и, возможно, тоже аннотировал. Уилл разражается смехом, а потом импульсивно обвивает руками спину Ганнибала и притягивает его ближе. — Ты все еще слушаешь? — говорит он. — Я хочу сказать тебе кое-что еще. — Так ты намерен все-таки рассказать? — отвечает Ганнибал, когда за его словами следует тишина. — Или мне придется угадывать? Уилл снова закатывает глаза: — Теперь я стесняюсь. Я раздул из этого целую драму. Ганнибал улыбается и подается вперед, чтобы прильнуть лбом ко лбу Уилла: — Тогда скажи тихонько. — Что ж… — начинает Уилл. Он обнимает Ганнибала чуть крепче и поворачивается, утыкаясь лицом в его шею. — Я думал об этом. И думал много. — О чем же ты думал, mano meilė? — О течке, — говорит Уилл искренне. — И о том, что случится. Я думал об этом и… и теперь я уверен. — Он делает глубокий вдох, прежде чем добавить очень тихим, но переполненным мягкой искренностью голосом: — Когда у меня начнется течка, Ганнибал… я хочу, чтобы ты укусил меня. Понимаешь? Я хочу, чтобы мы были связаны узами.