Не злись, Мерлин!

      Гиги поперхнулась, приметив в глубине залы рыжий до одури портрет. Да чтоб ее! Опять эта волшебница! Перебегает она что ли?! Каурая Лилит смотрела выедающим взглядом ученого, словно желала разобрать на экспонаты органов. Салливан нахмурился, нечасто ему доводилось видеть на лице принцессы такую нешуточную серьёзность. Вопрос обещал быть из ряда вон выходящим и сбивающим с ног.       Дракон медленно вальсировал, подметал пол хвостом, урчал на поворотах от удовольствия. Он не заметил, как узорища пламени цеплялись за его избитые танцем пятки, как вихры огня опоясывали их двоих на каждый круг вальса, опутывали собой, но не жгли плоть. Слишком уж дракон разгорячился итальянским запалом.       Гиги еще молчала. Смотрела, как пепельные волосы Салливана колыхает шквал тепла, как по серебристой коже пляшут рыжие блики, как он тает в своем собственном инферно и сгорает в нем как феникс. Нынешние всполохи показались ей странными. Неопалимые. Белые. Будто благодатные.       — Салливан, ответь, — просверлила его глазами принцесса. — Что случилось между тобой и… — она сглотнула, выталкивая слова, — Лилит?       Лилит!       Церковным колоколом прогремело в голове Салливана. Дракона тут же перекорежило, зубы заскрежетали друг об друга, нос сморщился как у одичалого пса, он впервые за весь танец пропустил шаг и сбился.       — Не произноси вслух этого имени, как ты выведала его? — строго пресек он, переваривая услышанное.       Единственное место, где значилось это имя, кроме его воспоминаний, — портрет Лилит. И начертано оно на древнем языке драконов, его кровью. Как же принцесса разобрала его? Может, ей кто-то помог? Кто-то с гигантским огненным лилейником вместо головы или некто, зовущий себя магией дракона? Ах, абрис матушки, подложил-таки кота в мешке, он всегда был на ее стороне, как обидно. Теперь Гиги знает имя, которым можно придавить несчастного Бармалеона к земле. Позади дракона вспыхнул жарким напалм.       — Это она на портрете в планетарии, рыжая дева? — Гиги не устрашилась стрекочущих за её спиной языков пламени, ярких полукружий, объявших ее и дракона. Тайну этого имени она вынашивала все это время, хранила на устах, в мыслях, в сомнениях и вот, наконец, тайна выпорхнула на волю.       — Да, это она, — дракон не хотел откровенничать, но не стал темнить.       — Кем она была? — Гиги осторожно коснулась его щеки, чтобы он посмотрел на неё без стыда.       Салли предался воспоминаниям, любуясь холстом за спиной принцессы. Как же он был хорош, силы небесные, как живая. Теперь висел совсем близко, дракон слышал щебечущий смех волшебницы, её уветливый зов, обонял запах её рыжих волос. Лилит наблюдала за ним, за Гиги, за ними двумя. За этим многозначительным танцем, за маленьким счастьем, что озарило Салливана, когда он самозабвенно увлекал принцессу за собой.       Лилит молчала. Лилит осуждала его за толику радости? Лилит требовала принадлежать ей вместе с пожертвованным в уплату сердцем? Лилит преследовала. Корила собой. Лилит… Любила его?       Салливан собрался с духом, его не существующее сердце сейчас обольется кровью. Перестал танцевать.       — Она лучший целитель своей эпохи. Мы были близкими друзьями. Так же… как мы с тобой, — поднял дракон глаза на Гиги, проглотил подступивший страх новой потери. — Подружились в поисках лекарства от чумы. В ту эпоху черная хворь выкосила чуть ли не четверть королевства, треть душ на востоке, четверть на западе, треть на севере. Мы искали состав зелья, которое могло бы лечить крайнюю стадию. Давать надежду обречённым. Не все подвластно магии, дорогая.       — Нашли? — буркнула Гиги, уже изводясь обидой. Как он посмел с кем-то дружить, пока она еще, собственно, не родилась. Возмутительно.       — О, и не только! — возгордился дракон. — Мы ударились в поиски панацеи. Если смогли одолеть чуму, почему не создать лекарство от всего на свете? А еще мы плели корзины, пекли круассаны и слушали пластинки. «Все-таки это ее любимая песня», подумала Брунгильда, чувствуя себя безликой кружкой чайного сервиза, двойником, заменой чему-то незаменимому.       — Без нее я бы не смог ходить по временам. Это было частью ее послушания отцу. Отслеживать дыры во времени и пространстве. Мерлин позволил мне участвовать в этом. Потому я столько науськан о будущем. Я видел его. Каюсь, мы иногда слишком увлекались, ныряя то в одну дыру, то в другую.       — Причем здесь чокнутый Мерлин? — не поняла Гиги. Этот хитрющий старикашка сразу ей не понравился. Всюду успел сунуть свой надоедливый колпак.       — Она его единственная дочь, Гиги. У него дети-близнецы, второй мальчик, но его я никогда не видел, — отрезал Салливан.       Гиги тасовала какой-то пазл. И тот наконец-то сложился у нее в голове в нечто ужасающее.       — Ты был влюблен в дочь Мерлина?! Ты не шутишь? — резко отстранилась Брунгильда. — Ты поэтому страшишься его? Что между вами тремя произошло?       Салливан сжал кулаки, но тут же расслабил их. Он не мог винить в трагедии отца, у которого отнял дочь, он отдал в уплату свое сердце добровольно.       — У нас с Мерлином свои кровные счеты, лапушка, — сузились в стежки зрачки дракона и человеческое его лицо подернулось чешуйками. — И когда-нибудь мы их сведем. У нас обоих на это бездна времени, — раскусил пополам ланцет, вынул осколки, облизывая засечки на раненой губе.       Адам Коулс отыгрывал последние пламенные речи, пластинка глохла, скрипела иглой, вальс угасал:       Estás perdiendo el tiempo        Pensando, pensando       Por lo que más tú quieras       ¿Hasta cuándo? ¿Hasta cuándo?       Quizas… Quizas… Quizas…       — Ты, — уже пожалела Гиги, что начала разговор, понимая, с каким трепетом смотрит дракон на портрет волшебницы. — Все еще любишь Лилит?       Пламя уже охватило одинокий трон и покусилось на драгоценный граммофон. Сэр Квакен отшлепывал ластами по полу в надежде затушить ползущие голодные змейки. К удивлению Гиги. Пламя дракона оказалось всеядно и самобытно: плоть это или мрамор, ему все равно.       — Я ведь просил не произносить ее имени! — клацнул зубами дракон, могучая его грудь содрогнулась. Зазудела рана. Почему принцесса всегда так не внимательна, не тактична и делает ему больно? Разве он не умолял молчать? И это никак не укрылось от Гиги.       — Она как-то связана с твоим шрамом, ведь так?       — Довольно, Брунгильда, мы просто танцуем вальс, — дал заднюю Салли, все начало выходить из-под контроля и катиться в тартарары.       — Что это за шрам? Я же помню, у тебя под ним черная дыра! В месте, где должно биться сердце. Это сделала Лилит? Лилит отняла сердце дракона? Или это сделал Мерлин? — напирала Брунгильда с пристрастием. — Я прикончу этого старика, Салли! Как он посмел тебе навредить?       Страшно верить волшебникам. Им веры нет, и даже смерть ходит за ними с оглядкой. Но разозлить воинствующую принцессу, что взмахом королевской рученьки разрубает доспех и ломает об колено гномов - сомнительное удовольствие.       — Обручальное кольцо твоей матушки, она тоже надевала его?       Принцесса только сейчас поняла, что сморозила глупость. Дурында! Он же разгадает ее. Он поймёт, что она копалась своими загребущими ручонками в тайном схроне. Трогала книгу и брала в руки кольцо его матери.       Пластинка зажевалась, закашляла надрывно под иглой, и бездушный, монотонный шорох наполнил тронный зал, закарябал эхом по стенам. Пустой звук ни о чем, в котором дракон яростно смотрел принцессе в глаза, проникаясь страшным прозрением. Огонь с жадностью пополз к портрету Лилит, и Салливан последовал за ним. Есть только один разумный свидетель, который мог донести на принцессу. Каурая волшебница.       — Ĉu ŝi malfermi la kaŝejon? — обратился Салли к портрету, и тот вразнобой моргнул глазами, руки вдруг стали выпуклыми, волосы заструились по холсту, и дорогое сердцу лицо выступило из плоскости. Откушенное яблочко покатилось по полу, оставляя алый след.       — Vere tiel, — ответила Лилит. Изо рта ее вырвалось пламя, из глаз полились слезы, и тысячи углей прорвались сквозь кожу. Время сеанса подходило к концу. Она снова сгорала в огне.       — Ĉu ŝi prenis la ringon?       — Vere tiel, — повторил портрет.       Гиги прислушалась. Она не никак не могла распознать это чудное наречие. Оно походило на все языки сразу и ни на один. Тайный шифр, наречие будущности или мертвый язык?       Лилит неощутимо коснулась его пылающих губ как в последний миг перед сгоранием. И холст осыпался гостями пепла, жар выел бумагу и краски, оставил черную дыру в резной раме и в драконьей душе. Лилит сгорела. Дважды. На его глазах. Его огнем.       — Mi amas vin per mia tuta koro, — простился дракон, кляня себя.       В исступлении смотрел, как плавятся циферблаты часов, как шестеренки звенят о мрамор, сыпятся горстями, как металл капает на трон, как само время тает от его нестерпимого жара. Как прах рыжей волшебницы разметается в стороны и развеивается по полу.       — Довольно! — вдруг взревел Салливан, пугая принцессу. Повелел огню, и тот пал к земле и расточился в ничто. — Мерлин?! Это ведь ты? Покажись! Полно истязать меня видениями! Я не нарушил клятву, контракт никого не убил! — крупная дрожь сотрясла его тело. Что, леприкон побери, это было? Птичка-привет от мудрого Мерлина? — И после всего ты мучишь меня… Сотнями лет слез я не заслужил и крупицы прощения? Моя дорогая…Лил…, — Салли не договорил, закусил язык. Неужели он так непростительно проклят, что и имя той, за чью жизнь отдал сердце, он не достоин произносить?       — Салли? — на пределе слышимости позвала Гиги. — Салли, очнись, что с тобой?       — Брунгильда? — огляделся дракон, приходя в себя от страшного сна.       Он стоял неподвижно, из шрама хлыстала ярко алая кровь, голова кружилась и мир вокруг казался отвратительно пестрым. Портрета в том месте вовсе не оказалось. Куда он подевался?       — Ты открыла схрон в планетарии под портретом, — без раздумий обвинил дракон, схватил принцессу за плечи. — Оттого пытала меня о кольце! — с силой повалил ее, прижимая к полу, не позволил рыпаться и причитать, не позволил оправдаться, вставить слово, загнал в угол. Знал наверняка, видел в глазах Лилит — принцесса брала древний проклятый фолиант, принцесса касалась зачарованного перстня.       — Ты надевала кольцо? — взгромоздился над ней дракон, приводя в ужас.       — Ты с ума сошел, Бармалеон! Слезь с меня! — дернулась Гиги, но руки словно придавило камнями.       — Умоляю, скажи, что ты не надевала перстень! — не ослабил дракон хватку, и руки Брунгильды начали просто белеть от перекрытия крови. Гиги едва не всплакнула.       Дракон разжал тиски, не позволил ей тут же удрать от шока, притянул с силой к себе и обнял так, что выбил остатки воздуха из ее груди, уткнулся губами в шею, шумно втягивая ее запах.       — Я испугал тебя, прости, — расслабил он объятия, разрешая ей вдохнуть. — Не знаю, что бы я делал, если бы кольцо забрало тебя, но привязало ко мне навсегда. Это и есть чары приворота, Гиги. Ты так хотела знать о них. Кто помог прочесть тебе драконий язык? Как ты открыла мой схрон?       Гиги не ответила, глядела на него на грани обморока, она не знала ответ, губы подрагивали от страха, глаза хотели разрыдаться, горло закричать, ноги сорваться прочь.       — Я умоляю тебя, Гиги, никогда более не бери в свои руки это кольцо, оно проклято. Каков идиот, я позволил тебе найти его. Я должен был уничтожить его многие века назад.       Салливан совсем отпустил Гиги. Стоял на коленях, закрыв глаза, кажется, он говорил с магией.       — Вечная пустота, — беззвучно шепнул он Лилит. — Мне нечем более уплатить.       Гиги поднялась, ноги подкашивались от пережитого. Молчала, смотря на стоящего на коленях дракона, что шептался с мертвой возлюбленной и взывал к магии, всюду ему мерещился огонь и заплаканное лицо Мерлина, его горячее, живое сердце, трепыхающееся в руках волшебника как битая птица.       — Прости, что видишь меня таким. Я не могу тебе рассказать, что произошло. Это имя причиняет мне душевные муки, Гиги. Умоляю, — неслышно обронил он. — Скажи, что ты не надевала кольцо и покончим с этим безумием.       Гиги остро почувствовала себя отвергнутой. И былое упрямство так и выпрямило её в струнку. Гиги приняла позу сахарницы.       — Скажи, что сталось с Лилит?! Я имею право знать, я держатель контракта! Как и она!       Салли дернулся, закусил губу.       — Не имеешь. Не вваливайся в мою темную драконью душу своим хрупким светом, ты сгоришь как мотылек, — снова отверг он. — Я не хочу, чтобы мое прошлое стало твоим кошмаром.       Гиги как по сердцу резануло. Дракон в открытую отвергал ее, отталкивал, закрылся так рьяно, что захотелось стучать в эту «дверь» ногами на износ. Только бы не быть отчужденной.       — Что стало с Лилит?! Расскажи сейчас же! Мы заключили контракт! Мы связаны!       — Хватит, умолкни!       Лилит? Лилит! Лилит.       Кричали оттиски драконов, кричал граммофон, кричали мраморные девы и даже часы, или ему казалось? Это сводило с ума, мучило душу, избивало совесть до плоти и крови, вырывало позвоночник и им же душило, гнуло его к земле и очерняло убийцей. Салли сломался, по щеке прокатилась слеза и тут же обратилась в пар.       — Закрой уста, Гиги, — подорвался к ней дракон, как бык на красную тряпку, — Или это сделаю я! Ты причиняешь мне боль.       Гиги обмякла, чувствуя, как горячие губы Салли смыкаются на ее тонкой шее, как острые клыки вонзаются в кожу, прорывают венку.       Дракон укусил ее.       Не сильно. Как кошка нашкодившего котенка. Так драконы вразумляют и воспитывают своих спесивых детенышей. Неприятно. Но доходчиво. Укуси он сильнее сонную артерию и принцесса откланялась бы в царство морфея. Дракон показал, кто главный. Обнажил точку боли, точку терпения.       — Уймись, — прошептал в шею, расслабляя прикус. — Не говори ничего, лапушка, я молю тебя, заклинаю, ни произноси её карающее имя, — поднялся горячим дыханием к скуле. — Больше не единого слова. Её больше нет. Её больше не будет. И с тобой никогда не случится то, что случилось с ней. Или я не дракон Огненных Пустошей. Да накажет меня матерь Магия, если я солгал тебе.       Но даже отеческий укус дракона не впечатлил ее, не заставил сбавить обороты.       — Я хочу знать, почему Лилит забрала твоё сердце! — взорвалась Гиги.       И тут же горячие губы Салливана крепко сомкнулись на ее губах, теплота вломилась внутрь, и вулканическое дыхание дракона не дало ей более расспрашивать. Он предупреждал. Он увещевал. Он прекратил это как умел. Теперь она точно…ничего больше не сможет сказать.