Шёпотом сквозь тишину

***

Наиб чуть не выронил книгу. — Ты сказал.. что?! Он возопил так, что, казалось, даже стены вздрогнули. Где-то в зале кто-то шикнул с явным раздражением. Лука дёрнулся. — Ради всего святого, — прошипел он, вжимаясь в скамью, — не ори. Хочешь, чтобы меня изгнали? Препроводили в кабинет ректора или сразу в ближайший монастырь на отмаливание? Он почти прятался за Трейси, будто та могла укрыть его от судьбы - и от самого себя. Щёки горели. Сердце грохотало где-то под рёбрами, как испуганная птица, бьющаяся о стекло. Даже теперь, спустя часы, ему казалось, будто он стоит в той самой аудитории, а Альва всё ещё смотрит на него с холодной невозмутимостью, под которой что-то.. дрогнуло. Трейси молчала слишком долго. — Подожди, — наконец сказала она. — Он действительно.. посмотрел на тебя так? — Не только посмотрел, — прошептал Лука. — Он.. будто услышал. Всё, что я пытался скрыть. Словно всегда знал. Он не знал, как подобрать слова. Да и можно ли вообще описать то, как преподаватель, который всегда был выше, недосягаемей, чем башня с часами, вдруг - стал ближе. Живым. Уязвимым. Почти таким же растерянным, как он сам. — Это невозможно, — выдохнул он, словно извиняясь. — Он.. не может. — Ты это уже говорил, — заметила Трейси. — Потому что это невозможно! — воскликнул он, уже почти умоляя их вернуть ему прежнюю реальность, в которой всё было просто: он страдал - молча. Он мечтал - наедине. Он прятал чувства, как грех, и никому не показывал своих ран. Но теперь.. теперь всё вышло наружу. И не только вышло - его услышали. — Ты влюблён. — Наиб сказал это с удивительным спокойствием, даже чуть мягче, чем обычно. — И, возможно, не один в этом. Лука резко покачал головой. Ему хотелось запретить себе даже думать в этом направлении. Сердце - да, оно рвалось. Но рассудок ещё держался за ледяной канат здравого смысла. Но в глубине, в самой темной части памяти, шевелились образы, которые он не делил ни с кем. Он помнил: как искал тайком в старых книгах рецепты от "нездоровых влечений", как крал листья болотных трав, чтобы сварить с них горький отвар, как натирал лоб маслом с лавандой и читал в полночь молитвы, пока не срывался в слёзы. Он хотел вылечиться. Хотел быть "как все". Хотел спастись от чувства, которое казалось проклятием. Он пил зелья, курил сушёную руту, жёг волосы на свечах, шептал: "пусть пройдёт.. пусть это пройдёт". Он молился без имени - просто чтобы не любить его. Но ничто не помогло. Лука не болен. Это просто он. И он просто влюблен. — Он знал, — сказал он теперь вслух, тихо, как будто признавался в преступлении. — С самого начала. Он знал, но.. делал вид, что не замечает. И делал это настолько умело, что я почти сам в это верил. А теперь - сорвался. Трейси медленно выдохнула. — Это не значит, что он тебя любит, Лука. Но это значит, что он не чужой. Что ты зацепил его. Это.. уже многое. — Это.. пугает, — прошептал он. — Я не знаю, что теперь делать. Я смотрю на него - и всё внутри выворачивается. Как будто я стою на краю чего-то страшного и прекрасного. Если шагну - не вернусь обратно. — Ну, тогда либо шагай, либо отходи, — пожал плечами Наиб. — Потому что так, как ты сейчас.. тебя просто разорвёт. Лука не ответил. Он только ещё сильнее вжал руки в колени, опустив голову. Он не знал, что делать с этим огнём внутри. С этим беспокойным, тёплым ужасом. И когда библиотека опустела, когда вечер окончательно затянул окна и коридоры темнотой, он остался. Просто не мог заставить себя лечь в постель. Тело ныло. Мысли зудели под кожей, как сотни муравьёв. Он не ушел сразу, а остался. В библиотеке, где каменные своды глушили даже эхо собственных шагов, царила особая тишина - будто сама ночь спустилась вниз и обвилась между книжных стеллажей. Лука сидел у старого стола, освещённого одной свечой в массивном канделябре. Тень от пламени танцевала на белых страницах раскрытой книги. Он не читал. Только смотрел. В огонь. В беспокойное дрожание света. Он лег, уткнувшись в согнутые руки и прикрыл глаза. Свеча в канделябре всё ещё горела, её пламя дрожало, словно сердце Луки. "Пусть я забуду", - шептал он про себя. Или: "пусть он забудет". Или: "пусть этого не было". Но было. Открылась дверь. Медленно. Почти беззвучно. Пожалуйста. Не он. Пусть ректор или библиотекарь, но только не.. Он не смотрел, не двигался, но слышал: шаги. Не спешные, уверенные, отмеренные будто по метрономной шкале. Те самые. И потом - замирание. Лёгкий поворот головы, чужое присутствие, опознанное телом раньше разума. Альва. Он чувствует взгляд - тяжёлый, ледяной и жгущий одновременно. Чувствует, как он скользит по нему, вдоль линии спины, по шее, волосам, будто разрезает пространство между ними. И всё ещё не шевелится. Лука сжимает пальцы сильнее, чтобы не вздрогнуть, чтобы не предать себя. Альва стоит долго. Невыносимо долго. Он смотрит. На него. На Луку. Его взгляд блуждает: от беспорядочных, будто наспех распущенных темных волос до линии пальцев, обвивающих локти, затем - на плечи, линию спины, изгиб шеи. Его дыхание едва слышно, но оно есть - ровное, выверенное. И всё же внутри него - гул. Это всё - неправильно. Это юноша, его ученик, мальчишка, не знающий, как опасно быть столь живым. Это мужчина, в мире, где мужчинам позволено всё, кроме самого себя. И всё же.. Альва чувствует: эта фигура перед ним - словно магнит, ломающий стрелку компаса внутри него. Он думает о том, сколько раз уже заставлял себя не смотреть. Сколько раз пресекал мысли, когда видел, как Лука смеётся, или как он отворачивается, краснеет, путается в словах. Как сам себя мучал за эти взгляды. За каждый беспокойный вечер, когда мысли о нём не отпускали. За каждый раз, когда хотел бы быть другим - и всё равно возвращался к нему. Он чуть наклоняется. Их теперь разделяет воздух, натянутый, как скрипичная струна, и если дотронуться - всё зазвучит. Лука молчит. Но он знает: его слышат. И сам слышит: дыхание Альвы стало другим. Теплее. Неровнее. Альва тянет руку не сразу. Он долго смотрит. И только потом - медленно, с огромным усилием воли, будто отваживаясь на преступление, тянется. Его пальцы касаются края рубашки Луки - почти случайно. Он ждёт реакции. Тишина. Лука неподвижен. Только в ушах его звенит от напряжения. Касание становится чуть увереннее - он скользит вверх, по спине, чуть-чуть, едва-едва, будто боясь, что Лука хрупок, как стекло. Его пальцы добираются до плеча и замирают там, собирая всё тепло, всю дрожь - и свою, и чужую. Альва глубоко вздыхает. Он знает, что нельзя. Но ещё сильнее знает - что не может не прикасаться. Он гладит щёку Луки пальцами, медленно откидывая прядь волос, открывая лоб, глаза. Видит, как ресницы дрожат. Красивый. До абсурда. До боли. Альва чувствует, что сердце сжимается в груди. Что ему страшно. Что он.. не хочет отпускать. Но отпускает. Он встаёт. Двигается прочь - будто с каждого шага его стягивают цепи, и всё же он уходит. Снимает свой пиджак и мягко, осторожно накидывает его на плечи Луки. Так, чтобы тот не проснулся. Или сделал вид, что не проснулся. Они оба понимают. И всё же - он оставляет ему часть себя. Одежду. Запах. Тепло. Альва выходит. Дверь снова замирает за ним. Пустота. Тихо. Беззвучно. Будто бы и не открывалась вовсе. Но мир вокруг будто взорвался. Лука распахивает глаза, выпрямился резко, как будто в него ударила молния. Его дыхание - судорожное, рваное. Пальцы дрожат, сжимая край стола, - так сильно, что костяшки побелели. А потом - пиджак. Он осознаёт его. Не сразу, как если бы тело само всё это время отказывалось верить, что это реальность, а не мираж. Он поднимает руку, дотрагивается до ткани - и отдёргивает, как от ожога. Горит. Не пиджак. Он сам. Грудь - в огне. Сердце колотится, будто стремится вырваться, пробить рёбра, кричать, биться, жить. Тело - пылает, как если бы к нему прикоснулись не пальцы, а пламя, языком провело по позвоночнику, по затылку, по шее. И он.. не может. Не может вынести это. Он встаёт - резко, почти сбивая стул. Делает шаг - спотыкается, хватает столешницу. Лицо заливает жар. Уши звенят. Глаза - мутные, будто слезятся, но без слёз. Всё дрожит. Он задыхается, будто не хватает воздуха, будто лёгкие стали мешками из ваты, которые не впускают ничего. — Что он.. что он сделал?.. — вырывается с шёпотом, почти стоном. Лука хватается за грудь, будто пытаясь остановить сердце. Унять. Успокоить. Но оно не подчиняется. Оно живёт своей жизнью теперь - бешеной, дикой, вырвавшейся наружу. Он.. прикасался ко мне. Он смотрел. Он.. Слова в голове не складываются. Они смешиваются, распадаются, как слишком мокрая бумага. Его чувства, обычно запрятанные, отшлифованные, заархивированные - теперь срываются с петель. Их слишком много. Они все кричат. И стыд. И волнение. И страх. И что-то ещё - тёплое, сладкое, пронзительное. Счастье? Боже. Нет. Нельзя. Какое счастье. Он обнимает себя, как будто пытается собрать из осколков собственное тело, себя самого - кто он? Что это? Как он будет жить теперь, зная, что чувствовал его прикосновение? Он почти плачет. — Я сойду с ума, — выдыхает, шатаясь, прислоняясь спиной к книжному шкафу. — Я просто.. сойду с ума. Пиджак на плечах становится не одеждой - реликвией. Грузом. Как будто он носит не ткань, а прикосновение. Запах Альвы всё ещё витает в воздухе, лёгкий, вычурно сдержанный, но слишком живой. Лука вдыхает его, наполняя ноздри - глубоко, судорожно. Как будто глотает огонь. Он не прогнал меня. Не сказал ни слова. Он.. Лука закрывает глаза, запрокидывает голову, облокачивается на шкаф, чувствуя, как тепло пиджака прилипает к коже сквозь тонкую рубашку. Его трясёт. Он не знает, куда деть себя. Не знает, что делать. Один шаг вперёд - он утонет в этом. Один шаг назад - он погибнет от голода. Он смеётся. Тихо. Нервно. Почти по-больному. — Он.. не может быть равнодушным. Не может. Я это.. чувствую. Я.. Но даже эти слова он не может закончить. Он медленно оседает на пол, всё ещё дрожа, пряча лицо в руках. Это было слишком. Слишком живое. Слишком настоящее.