À propos de la jalousie et de l'illusion

***

      Саша, борясь с чувством легкого покачивания, словно судно, вышедшее в сильнейший шторм на воду с не самым опытным капитаном, твердо шагал в сторону лестницы на третий этаж. В голове набатом билась одна и та же идиотская мысль: «Ваня ушёл. Оставил его. Предпочел другого».       Саша чувствовал, как внутри, начинаясь в самой грудной клетке и заканчиваясь где-то в стопах, разгоралось жгучее незнакомое чувство. И эта мысль.. страшная, неотступная, постоянно возвращающаяся мысль, раздирающая внутренности и заставляющая свежие раны сомнений ныть от постоянного их беспокойства.       Преодолев первые десять ступеней, Пушкин вдруг остановился, зажмурился и, в попытке успокоить себя, несколько раз глубоко вдохнул. Ощущение брошенности, беспокоящее мозг и вынуждающее прямо сейчас тенью пробираться в учительский кабинет, не отпускало ни на секунду, оставляя после себя глубокие отпечатки изможденности. Саша смотрел на крохотные лучики заходящего солнца, пробирающиеся сквозь жалюзи на коридорных окнах, ясно ощущая, что прямо сейчас необходимо продолжать свой путь. Однако ноги, словно вросшие в ступени, не хотели двигаться, заставляя юношу так по-идиотски стоять посреди лестничного пролёта.       Пушкин вновь тяжело задышал.       Ванечка там, наверху.       С ёбаным Романовым.       Тет-а-тет.       Преподаватель по химии около двадцати минут назад украдкой выхватил Пущина из толпы, под руку уведя из общей залы куда-то в сторону учебных кабинетов. Саша, чье внимание, хоть и подорванное несколькими бокалами пронесённого мимо охраны виски, тем не менее абсолютно полностью прикованное к своему преподавателю на протяжении всего вечера, по-моему, единственный заметил, что произошло.       Пьяный мозг не придумал ничего лучше, кроме как тайно последовать за учителями. Саша знал, не единожды слышал все эти мерзкие шутки школьников о том, что Иван Иванович и Николай Павлович были бы неплохими партнёрами. Девятиклассницы писали фанфики, упоминая поразительное сходство мужчин и приписывая им несуществующий роман. Саша готов был за такое приложить разок о кафель.       Собственническое чувство по отношению к ставшему дорогим сердцу человеку сжирало изнутри, застилая глаза деструктивной яростью. Ничто так сильно не бесило, как мысль о том, что Пущин может смотреть на кого-то другого так же, как на него, на Сашу. Думать о ком-то так же, заботиться. Это выводило из себя, вынуждало нервозно впиваться зубами в нежную кожу внутренней стороны губ, оставлять на ладонях шрамы-полумесяцы.       Пушкин ненавидел себя.       Ненавидел за привязанность, за страх быть оставленным, за то, что снова не справляется. Он чуть осел, медленно повернувшись, пристроился на ступеньке, тут же подогнув колени и уперевшись в них лбом.       Злость перевешивала. Пульсировала в висках. От чего Саша вдруг, сам того не ожидая, насколько раз приложился ладонью о собственную макушку, словно пытаясь вытряхнуть, вышвырнуть, выбросить из головы все тупые, но так яростно преследующие мысли.       Смех.       Саша вдруг услышал грёбный Ванин смех, в котором не было и капли неприязни или враждебности. Он был чистым, искренним, звенящим и будто счастливым. Юношу в секунду словно ледяной водой окатило. Мозг тут же стал свободен ото всяких навязчивых соображений.       Ваня никогда так не смеялся в присутствии Саши.       Никогда.       Он подорвался, рысью бросился наверх, забывая обо всём, что только что надумал. Прямо сейчас Саше просто нужно было убедиться, что он не ослышался. Что Пущину правда с кем-то лучше, чем с ним.       Резко распахнувшаяся дверь кабинета открыла для Саши вполне невинную, но от того не менее нервировавшую картину. Романов вольготно устроился на учительском столе, чуть болтая свободной ногой в воздухе. Утонченная, будто даже немного женская кисть лежала на плече Пущина и мягко сжимала, пока её обладатель довольно посмеивался, явно отпустив несколько секунд назад какую-то разматывающую шутку.       Пущин, расслабившись и откинувшись спиной на спинку кресла, лучезарно улыбался, наблюдая за чужими глазами, в которых искрились очаровательные огоньки детского азарта. Николай Павлович только что рассказал о любовной драме сестрёнок-Гончаровых из седьмого класса, не сумевших поделить понравившегося обеим мальчика.       Однако атмосфера ломается, рушится, подобно сломленной под натиском войск противника крепости. Первым оборачивается  Ваня, натыкаясь взглядом на полные растерянности глаза, выражающие одновременно удивление, печаль, раздражение и непонимание.       — Саша..?       Короткий вопрос звучит так пронзительно, что Пушкина ведёт. В секунду морозным холодом пролетают по сознанию все возможные варианты того, чем здесь могли заниматься два взрослых человека. Пущин выглядит так, будто его реально за изменой застукали, отчего внутри у Саши всё разбивается.       Николай Павлович медлит.       Он знал, что подросток потащится за ними, видел, как тот прожигал взглядом Пущина весь вечер и просто не мог отказать себе в удовольствии в очередной раз вывести из себя этого несносного ребёнка, считающего, что ему принадлежит весь мир. Романов тягуче, с наслаждением, смакуя каждую секунду, поворачивается к Саше, наблюдая за рождающейся в глазах напротив слепой, безрассудной и мучительной ревностью.       Коле очень нравится за этим наблюдать.       Не убирая с чужого плеча руки, он полностью обращает себя к Саше и чуть кривится, вкладывая в эту отвратительную полуулыбку всё своё отношение к подростку.       — Что ты здесь делаешь, Пушкин? — голос приторный, нежный, пропитанный насквозь отравляющим ядом. — Разве общешкольное мероприятие закончилось?       Саша молчит.       В голове нет ни единого здорового предложения, которое он мог бы прямо сейчас выдать. Всё то, что сейчас происходит у него на глазах, становится пыткой. Невыносимой, гадкой. Романов чуть приподнимает бровь, ожидая, что юноша всё-таки ответит на поставленный вопрос, однако тот лишь жадно следит за каждым движением Николая Павловича, готовый в любую секунду сорваться с места и въебать тому по физиономии.       — Саша, — вкрадчиво зовет Пущин, нутром ощущая то напряжение, которые возникло в секунду между учителем химии и одиннадцатиклассником. — Что случилось?         — Вас, Николай Павлович, кажется, директор искал, — морщась словно от зубной боли выплёвывает подросток, неотрывно ведя взглядом по всему лицу Романова, который тут же, будто готовый к такому тезису, самодовольно ухмыляется.       — Сашенька, Александр Христофорович уехал сразу после официальной части, — наконец отпуская чужое плечо и скрещивая руки на груди Романов продолжает, — Наверное, ты что-то перепутал, — в Николаевских глазах плещется такая наигранная невинность, что Саша чувствует — его сейчас стошнит.       Мозг, всё ещё помнящий об алкоголе в крови, а потому затуманенный и малосоображающий, не вкидывает ничего лучше, как сжать покрепче кулаки и пойти ва—банк.       — Иван Иванович просил меня зайти, — неуверенно начинает, ясно чувствуя тонкий лёд лжи, по которому он сейчас ступает, — Вот я и подумал, что лучше это сделать сейчас, пока мы с ребятами не ушли… — запинается, проглатывая слово «бухать» и тут же запихивая его так глубоко внутрь себя, чтоб больше даже не думало на язык попадаться. — Гулять.       Романов удивленно оборачивается на Ваню, лицо которого вдруг каменеет, вновь становясь привычной ледяной маской. Глаза пропитываются неумолимой строгостью, полностью теряя всё то детское обаяние, которое наполняло их минутами ранее.       Николай Павлович закатывает глаза.       Этот ребёнок всё испортил. Опять.       — Иван Иванович?..       — Да, Николай Павлович, — чуть наклоняя голову вбок и обращая холодные глаза на коллегу, твёрдо отвечает Пущин, — Я обещал Саше, что покажу ему результаты пробника по русскому языку.       Романов несколько раз изумленно хлопает ресницами.       Это не очередной выдуманный Пушкиным бред?       — Серьезно? — поражённо вскидывается Николай, тут же подрываясь с насиженного места и нависая над Пущиным, желая добиться от того адекватных объяснений происходящего, — Прямо сейчас?       — Вам же сказали, Николай Павлович, — за спиной раздается пропитанный ненавистью голос подростка, который всё еще стоит в дверях, словно потрёпанный улицей бездомный котёнок, вдруг наткнувшийся на тех, кто его приласкал и купил в ближайшем магазине самого дешёвого корма. — Нам нужно обсудить с Иваном Ивановичем учебные моменты.       Романов медленно оборачивается, и Саше кажется, что тот готов его убить на месте. Николай Павлович вдруг отчётливо считывает в чужих глазах столько подростковой невозмутимости и будто бы даже гордости за то, что прямо сейчас Ваня Пущин сделал свой выбор в сторону семнадцатилетнего юноши, что его коробит.       Учитель в несколько шагов преодолевает расстояние между ними и уверенно смотрит сверху вниз, всем своим видом будто насмехаясь над неудавшимся Сашиным ростом. Романов фыркает, наклоняется к чужому уху и почти беззвучно, по—лисьи, вкрадчиво шепчет:       — Не думай, что всё так просто достаётся в жизни.       После чего отстраняется, вновь кривится и намеренно-грубо припечатывается к Сашиному плечу, вынуждая чужое тело по инерции развернуться в диагональ от приложенной к соприкосновению силы.       Дверь за спиной у Пушкина хлопает. Они остаются один на один.       Тишина невыносимо давит, вынуждая Сашу нервно переминаться с ноги на ногу. Внутри всё ещё кипит болезненное чувство. Как его там? Ревность, кажется. Оно туманит разум, пленит мысли, заставляя людей делать порой самые отвратительные на свете вещи.       Ваня резко поднимается. Хватает рюкзак с пола и...что блять? Начинает собирать вещи?       Простите, а какого хуя.       — Ваня... - начинает Саша, в ответ — тишина. Преподаватель словно не замечает, делая вид, что находится в кабинете один. Заканчивает с вещами, быстро собирает волосы в хвост. Саша не понимает всего происходящего до конца, однако голова подсказывает продолжать, — Ваня-я, — настойчиво тянет юноша, но Пущин вдруг бросает в его сторону такой красноречивый взгляд, что Саша сразу же умолкает.       — Обращайтесь, как подобает, Пушкин.       Сашу словно током прошибает. Ведь Ваня же знает… знает, как юноша это ненавидит. Знает, что не переносит подобных слов, но говорит, оставляя тем самым на сердце крупные, болезненные полосы, которые не заживут, с которыми не свыкнешься.              Они теперь с Пушкиным навсегда. До смерти или глобального сумасшествия. Саша всегда будет их помнить. Они, словно выжженное клеймо, останутся в памяти и будут донимать в моменты полного отчаяния.       От осознания этого мозг вдруг оказывается настолько переполнен яростью, что Саша не думает. Подлетает к Ване, грубо разворачивая за плечо и вжимая того всем телом в деревянный стол.       Пущин глухо выдыхает от неожиданности и глаза его вдруг наполняются такой растерянностью, что он непроизвольно-быстро несколько раз хлопает ресницами.       Саша чуть ниже ростом, однако силы у того хоть отбавляй. Юноша крепко держит преподавателя в кольце рук, которые будто намертво впились в поверхность мебели, и так пронзительно смотрит прямо Ване в глаза, что тот смущенно отводит взгляд.       — Ванечка, — слово обжигает, вынуждая Пущина прикрыть глаза и проглотить рождающийся в горле нервозный ком. Как же его это порой утомляет. — Он тебе нравится, да?       Беспокойная улыбка дрожит на Сашиных губах, и Ваня готов поклясться, что прямо сейчас ему абсолютно не хочется представать ответчиком в суде. В голове легкой дымкой струится усталость, окутывая внутренности и заставляя возрастать желание как можно скорее оказаться дома в геометрической прогрессии.       — Я не собираюсь обсуждать свою личную жизнь с Вами, Александр, — Ваня собирает себя в кучу, ловко выворачивается из чужих рук и сразу же подхватывает оставленный на кресле рюкзак, планируя без лишних задержек покинуть класс.                       Крепкая горячая ладонь хватает за предплечье и резко дёргает на себя, отчего Пущина чуть ведёт в сторону, однако чужие руки надежно удерживают Ванино тело, не давая даже шанса оказаться на полу.       Теплые кисти оказываются на хрупкой Ваниной талии, прижимая к себе как можно крепче, а пылающие губы тут же накрывают чужие, вынуждая Пущина удивлённо распахнуть глаза.       Саша целует мокро, жадно, ловя каждый вздох и всхлип. Перехватывает их, не давая звуку распространиться по кабинету. Проникает в чужой рот горячим языком, зубами цепляет нижнюю губу, прикусывает, оттягивает, заставляя Пущина буквально выпасть из реальности от происходящего.       Голова начинает кружиться от количества эмоций, которые громадной ледяной волной хлынули в сознание. Ваня вдруг чувствует в волосах чужие пальцы, которые настойчиво тянут вниз, вынуждая разорвать поцелуй и последовать им, запрокинув назад голову.       Пушкин не медлит, наблюдая перед собой такую тончайшую, открытую, совсем незащищенную шею, в которую бесконечно сильно хочется впиться зубами, оставить бордовые метки, присвоить, блять, себе.       Саша выцеловывает каждый миллиметр, оставляя влажную дорожку от самого подбородка до не прикрытых футболкой ключиц. Вновь возвращается выше, ведя жарким языком до уха.       Аккуратно, не теряя при этом всё того же животного желания обладать, прихватывает зубами мочку, проколотую сразу в нескольких местах, посасывает, обжигая раскалённым дыханием ушную раковину.       Ваню натурально ведёт от происходящего. Мозг мечется между тем, что прямо сейчас просто необходимо оттолкнуть юношу, выгнать и сверху в придачу еще и набрать родителям за такие выходки, и тем, что Пущину просто невыносимо нравится.       Нравится такой Саша.       Заведённый, развязный, наглый.              Из груди вырывается жалобный скулёж. Руки, до сего момента бесхозно висящие вдоль тела, обвивают чужие плечи. Сашина хватка в медных кудрях слабеет, позволяя Пущину вернуть голову в обратное положение.       Пушкин поцелуй за поцелуем, продолжая дорожку по линии челюсти, вновь оказывается у чужих губ и накрывает их своими, неожиданно сменяя похабную грубость на трепетность и нежность, граничащую с какой-то, блять, заботой.       Ваня плавится. От всего. От властной ладони, придерживающей его голову и не дающей и шанса отстраниться, от мягких подростковых губ, так неожиданно умело и жадно изучающих его, Ванины губы, от того, что две минуты назад он готов был отказаться от Пушкина во всех смыслах этого слова, а сейчас покорно подчиняется каждой чужой наводке.       — Саша… — тяжело дыша и ловя секунды между тем, как чужие губы отстраняются, начинает Пущин, — Хватит, пожалуйста, сюда могут войти.       Так жалобно и неубедительно. На самом деле, Ваня действительно нервничает. Если прямо сейчас кто-либо застукает их за тем, чем они занимаются, молодому человеку как минимум придется ближайшие недели провести в СИЗО по обвинению в развращении несовершеннолетних.       — Скажи, — Саша лишь на секунду отстраняется, горячо шепча в чужие губы как заведённый, — Скажи, что ты только мой. Скажи это, — Пушкин, как одержимый, покрывает нос, щеки, подбородок беспорядочными поцелуями, ожидая от Вани ответа. — Поклянись, что ни на кого и никогда в жизни не посмотришь, кроме меня.       — Твой, Саша, — на секунду запинается, лишь сейчас осознавая, что говорит и кому. В глазах мелькает растерянность, которую Пушкин тут же ловит. Саша сводит брови, нутром ощущая, что Ваня хочет сказать что-то ещё, но не решается. Молодой человек взвешивает в голове каждое слово, как минимум стараясь действительно серьезно обдумать то, что сейчас планирует пообещать. Для него это важно. Он закусывает губу, хмурится и наконец поднимает на Пушкина полный уверенности взгляд. — Клянусь, — последнее, что буквально мычит Пущин, вновь ощущая на губах глубокий , полный собственнического инстинкта и мятежного желания обладать, поцелуй.       Всё это - дикость, ради которой хочется жить.