О возможностях и ошибках

Cause you make the darkness less dark

You make the edges less sharp

You make the winter feel warmer

You make my weakness less weak

You make the bottom less deep

You make the waiting feel shorter

You make my crazy feel normal, every time

You are the who, love is the what, and this is the why

There are so many problems, and no one who cares

There are so many roads, and they all need repairs

This is why I need you

This Is Why I Need You - Jesse Ruben

За окном кружатся снежинки. Оседают на небольшой террасе дома, оставляя после себя крохотные сугробы. Их даже убирать не хотелось – на “Тулпаре” не было времён года. Не было жаркого июньского солнца, не было покрасневших листьев октября, не было метели декабря и зелени деревьев марта. К этому привыкать приходилось долго, но даже привыкнув, что-то внутри всё равно тосковало по тем далёким временам, когда студенты играли в снежки зимой, а осенью рассказывали страшилки на Хэллоуин. На корабле они не справляли праздники. Да, если честно, на Земле тоже. Это всё как-то исчезло, осталось последствиями того холодного космоса, где не было ничего, кроме работы и пустоты. И даже сейчас, имея возможность проводить время, как нормальные люди, Джимми и Кёрли решили не наряжать ёлку к Рождеству. В этом, будто бы, не было смысла. Они оба не верили в чудеса, жизнь превратила их в реалистов, перемолов мечты в звездную пыль. Некоторые перемолол Джимми собственными руками. И сейчас происходящее между ними больше всего напоминало мечту, ту, к которой было страшно даже прикасаться, а потому ничего волшебного и праздничного в доме не появлялось. Разве что старое радио, которое зачем-то притащил Кёрли. Возможно, в попытках создать уют или зацепиться за старые, покрытые пылью, воспоминания об их небольшом телевизоре в такой же небольшой комнате общежития. Джимми сидит на диване, придерживая чуть подросшего щенка, чтобы тот не мешался под ногами у Кёрли. – Бублик, кажется, искренне считает, что тебе необходима помощь, – мужчина чуть склоняет голову набок, щурясь. Наблюдать за чужими потугами было забавно – чем-то тоже напоминало те далёкие времена зубрежки ответов к экзамену. Джим чешет щенка за ухом, стараясь переключить внимание того на себя. Имя, кстати, по итогу нашлось совершенно случайно. И он до сих пор припоминал это Кёрли, мягко подкалывая. Долгую неделю малыш оставался без клички, пока не полез под руку Кёрли, выпрашивая лакомства, а тот, не думая, отмахнулся со словами “Бублик, нет у меня еды”. Так и приелось, хотя Кёрли еще долго сокрушался, что имя слишком простое и не имеет особого смысла. Но “Бублик” всё же очень подходило. И они даже заказали ошейник с гравировкой в качестве подарка их маленькому члену семьи на Рождество. Подарок для Кёрли Джим же сделал собственными руками. Чуть косой, шероховатый, но зато с душой. Или теми её остатками, что он не потерял на “Тулпаре”. Пришлось выпросить инструменты у рабочих, которым они иногда возили доставку. Старые механизмы поддаются нехотя, и Кёрли то и дело перекручивает чуть ржавую антенну и двигает тугие переключатели, подкручивает что-то плоскогубцами, внимательно вслушиваясь в монотонный шум помех. Не помешал бы видеоролик с инструкцией для чайников или самая захудалая книжка по радиотехнике. Ни того, ни другого у них не было. Но это не значит, что Кёрли сдастся. Мужчина оборачивается через плечо, с тихим смехом смотрит на суетного щенка, что за пару недель из маленького пищащего комочка превратился в гиперактивный ураган. – Он помогает мне моральной поддержкой, – мужчина вновь возвращается к переключателям, – посмотри, как сильно он верит в мой успех. Дома стало куда веселее, теплее с тех пор, как они с Джимми разделили заботу о другом живом существе. Может быть, дело было в том, что теперь они ещё чаще взаимодействовали, каждый вечер проводя их маленькой семьей в общей комнате. Не было больше той холодной стены, не было липкого страха прикосновений и паники, что выкручивала внутренние органы. Не сразу, но шаг за шагом они вновь научились говорить на одном языке. Тулпар казался чем-то далёким, словно старый сон, детали которого забываются. И где-то высоко, выше звёзд, этот сон всё ещё бороздит необъятный космос. Просто теперь – без них. Кёрли скучал, пускай всё реже теперь смотрел в ночное небо в поисках знакомого силуэта. В длинных коридорах корабля остались и те воспоминания, которые не хотелось ворошить, отравленные привкусом железа и страха. Там остался голодный зверь, что чуть не съел капитана заживо. Теперь они оба шаг за шагом оправлялись от следов его укусов. Они даже иногда держались за руки, словно неловкие подростки, сидя на одном диване, с пригревшимся между ними Бубликом. Разговаривали или молча смотрели на огонь камина, что и сейчас весело трещал, медленно подъедая поленья, настоящие, из дерева, а не то синтетическое топливо, что можно было купить в магазине. – Ты уверен, что оно вообще заработает? Шум помех сменяется на невнятную речь пойманного радиоканала. – Джим, я, вообще-то, дипломированный специалист, – Кёрли старается звучать наигранно-оскорблённо, но плечи чуть подрагивают от смешков, – а радиоприемник куда проще, чем системы корабля. Смотри. Вновь треск помех, а после, наконец, почти чистый звук какой-то песни. Рождественской, кажется. Кёрли тихо мычит её мотив, и с торжеством на лице поворачивается к Джиму и Бублику. Чужие страдания приносят плоды, и из радио наконец доносится что-то, кроме помех. Кёрли и правда умел чинить вещи. И не только их, потому что те трещины, из-за которых Джим почти развалился на куски, почти полностью затянулись за эти месяцы. Он бы не назвал их спокойными, особенно первые, но чем дальше – тем проще. Не было больше страха, не было ненависти. Была усталость, но и она прошла со временем, позволяя росткам былых чувств прорасти вновь, укрепляясь в сердце. – Так уж и быть, преклоняюсь перед твоими навыками, – Джимми смешливо фырчит, но и правда ценит то, что Кёрли старается навести уют в их небольшом временном домике. Музыка звучит успокаивающе, и всё это напоминает то чувство дома, которого ему так долго не хватало. Это чувство осталось там, в корабельных доках, и теперь было странно вновь ощущать это спокойное чувство под рёбрами. Щенок с интересом вертит головой, прислушиваясь к новым звукам, вертится под руками Джима, успевая поластиться и отбить быструю чечетку хвостом по дивану, и Кёрли не может сдержать улыбки. Подходит, чтобы тоже потрепать кутенка за ухом, чуть неуклюже сталкиваясь с ладонями Джима. Бублик, кажется, готов засветиться от количества одновременно оказываемой ему любви. – "Всё, что мне нужно на Рождество – это ты", – напевает тихонько в тон с радио, – хорошая песня. Похоже, атмосфера праздника нас догнала. Мужчина смотрит мягко, с легким смешливым прищуром, а потом тянет Джима за запястье с дивана. – У меня есть глупая идея. Чужие пальцы тёплые, и короткое прикосновение Джиму хочется продлить, как всегда хочется задержаться в приятном моменте подольше. А после они оказываются нос к носу, и чужое дыхание почти становится его. – Мне всегда нравились твои глупые идеи. Самая первая такая идея была на вкус, как кофе и сигарета на двоих. Как чужие губы. Эта пока не имеет вкуса, но на ощупь мягкая, как футболка на Кёрли. Шаг за шагом – легкий и ненавязчивый ритм. Ладони на чужих плечах, и ноги совсем не путаются. Они оба знают этот танец наизусть. Кёрли делает шаг, Джимми отступает. Снова и снова. Ноги совсем не путаются. Давить не хочется, и Джимми позволяет вести, даёт пространство, которое раньше забирал в попытках удержать в руках ту маленькую звёздочку, что увидел в первый день их знакомства. Уши, кажется, краснеют. Но происходящее кажется столь мягким и спокойным, что Джимми даже не язвит больше – лишь вслушивается в простой мотив, чтобы не споткнуться. Ноги совсем не путаются. Но зато под ними путается Бублик, что решил присоединиться к танцу. Вертится внизу, словно новая, третья звёздочка, в их небольшой системе. Они давно не были так близко лицом к лицу – только плечом к плечу, сидя на диване, или в грузовом отсеке транспортника на обеденном перерыве, тихо разговаривая и наблюдая за тем, как Бублик весело ловит снежинки ртом, бегая у складов под внимательным присмотром двух пар глаз. Оставлять того одного в доме на весь день казалось жестоким – кутенок и правда к ним привязался, постоянно вертелся под ногами, ластился, особенно к Джимми, видимо, считая, что скупая ласка того куда ценнее постоянных тисканий Кёрли. Тот не осуждал – порой они с щенком смотрели на Джима одинаково взолнованно-радостно. Этим же взглядом он смотрел сейчас, совсем близко разглядывая тёмные глубокие глаза и пляшущие в них отблески огня камина. Красиво, словно отражающие ночное небо два озерца. Керли улыбается. Они учились танцевать вместе, вечность назад, когда были молодыми и пьяными от чувств. Это самый простой вариант вальса, и они скользят по комнате, будто во сне, сказочном и волшебном, как и положено в Рождество. За окном медленно падают крупные хлопья снега, по-вечернему синие, колкие, но стены гостиной напитаны оранжево-желтым теплом живого огня, и Кёрли тепло. Фантомный холод, что жил под кожей с той самой секунды, с которой мужчина спустился с трапа корабля, отступил, и ладонь Джимми в его руке горячая, как печка. Кёрли чувствует, как щенок отирается о ногу и чуть не спотыкается, стараясь случайно на того не наступить, и неловко заваливается вперёд, словно ноги враз перестали его держать. Приходится опереться на плечо Джима, чтобы выпрямиться, и Кёрли смущенно, тихо смеётся, встряхивая кудряшками. – Извини, похоже, Бублик хочет стать звездой этого вечера, – улыбка становится слабее, когда мужчина поднимает глаза от пола и мельтешащего в ногах крохи. Вечер быстро становится уютным, таким, как, кажется, вечность назад. Этот уют проникает под кожу, заменяет собой ощущение гниения. К этому придётся привыкнуть, с этим надо учиться жить. И Джимми учится: позволяет Кёрли вести его за собой, впервые не чувствуя себя отстающим. Шаг, снова шаг, они напоминают тех молодых и глупых подростков, что впервые включили какой-то вальс на телефоне, чтобы научиться танцевать к выпуску. Они так близко, что Кёрли видит тонкие морщинки в уголках чужих глаз, к которым он вновь и вновь возвращается в этот вечер, как завороженный. Глупости, конечно. Взгляд соскальзывает ниже, коротко и быстро, и мужчина совершает ещё один глупый поступок, подаваясь вперёд. Кёрли опирается на его плечо, и от него пахнет чем-то мягким, возможно яблочным шампунем, который они купили совсем недавно. И Джимми хочется продлить и это мгновение. Прикосновение губ мягкое и трепетное, осторожное, и Кёрли замирает, прикрыв глаза, чувствуя себя, как минимум идиотом. Как максимум – влюблённым. Мгновение замирает, стоит Джимми почувствовать прикосновение чужих губ. Знакомых до каждой чёрточки и одновременно совершенно других в мелочах. Эти мелочи хочется запомнить, изучить вновь, как они изучали друг друга в академии. И Джимми замирает на долгую секунду, пока не поддается навстречу, к родному и почти позабытому теплу. Одна ладонь перетекает с плеча на загривок, зарывается в отросшие кудряшки. И те куда мягче, чем он помнил. Этот поцелуй не горчит. Но нет в нём и искусственной сладости торта с Тулпара. Этот поцелуй на вкус, как яблочный пирог, который они готовили совсем недавно. Джимми не знает, как Кёрли его простил. Не знает, но пьёт это прощение с губ, ведёт по ним языком, совсем немного, чтобы распробовать. А после отстраняется, чтобы прислониться лбом к чужому. Дать им время обдумать. Дыхание – одно на двоих. И чувство, горящее в груди, тоже. Поцелуй нежен настолько, что у Кёрли щемит сердце, и в голове – ни одной мысли, только белый шум. У него, наверное, сейчас совсем уж глупое лицо, но не улыбаться не получается. Время растягивается, словно патока, и Кёрли медленно выдыхает, возвращая себя на землю. Под чужие руки хочется ластиться, но Кёрли без тревожного трепета отстраняется, теперь зная, что это маленькое расставание не станет последним для них. Кёрли касается кончиками пальцев собственных губ, собирая с них остатки тепла. Кажется будто на губах осталась сахарно-коричная посыпка с пирога, который они разделили на ужин, иначе объяснить этот сладкий вкус печёных яблок не получается. – По этим глупостям я скучал, – все те мелочи, что раньше были для них привычны со временем стали столь далёкими, что Джимми и забыл насколько они могут быть приятными. Забыл, что в чужих руках он раньше находил свой дом. Щенок в ногах замирает, но лишь для того, чтобы тут же отереться о ноги Джима, кажется, посчитав, что они достаточно уделили времени друг другу. Джимми не отстраняется, продолжает держать свою руку на чужом загривке – не давя, но в простой ласке. В той, что он позволял себе раньше. – Кажется, Бублику не терпится получить свой подарок, – смех выходит чуть хриплым, и кончики ушей всё ещё горят, как горит маленькая звезда в груди, – тебе, кстати, я тоже приготовил. Подождешь, пока я принесу его из комнаты? Уходить не хочется. Даже на секунду, но теперь Джимми знает, что они оба будут ждать друг друга, вновь и вновь выбирая пересекающиеся орбиты. – Подарок? Джим, не стоило, – смущенно и тихо в след уходящему Джимми, очнувшись от легкого сонного оцепенения, – Бублик, похоже, мы с тобой оба неблагодарно не подготовили подарки. Щенок поворачивает голову на бок, услышав своё имя, и с любопытством смотрит на Кёрли, не совсем понимая, что от него хотят. Мужчина подхватывает кутёнка на руки, отмечая, что тот не только вытянулся, но и накусал мягкие бочка, и с ногами залезает на диван, чуть приглушая радио поворотом ручки громкости. Он будто чуть пьян или чуть сошёл с ума, или всё вместе, но главное, что он, кажется, впервые со времен учёбы, чувствует себя счастливым. Это чувство согревает, как теплый свитер, и Кёрли снова мягко улыбается, гладя по спинке пригревшегося на коленях Бублика. – Эй, не спи, у нас для тебя сюрприз, ребенок, – пальцы мягко треплют за ушком, – видишь, какой Джим у нас заботливый, да? Ему бы, наверное, тоже стоило что-то подготовить, но он совсем не думал, что они решат возобновить эту традицию. Он бы купил Джиму шарф и перчатки взамен старых, чтобы тот не мерз в холодные утренние часы. Ну ничего, наверное, он сможет подарить их в Новый Год, если найдёт, где купить. Кёрли вновь касается губ пальцами, словно какая-то влюблённая девчонка. Он ведь и правда вновь влюблен, а может, и не прекращал любить, просто спрятав это чувство глубоко внутри, пока то снова не проросло, робко расцветая в грудной клетке. Джимми возвращается из комнаты через пару минут. По-хорошему, наверное, стоило завернуть подарок по всем канонам, но добавить в список покупок упаковочную бумагу без внимания Кёрли не получилось бы. На губах – привкус обещания. Того, что Джимми дал себе в тот день, когда согласился приехать сюда, наступив на глотку своей гордости. Возможно, они и правда смогут всё наладить. Не забыть, но хотя бы выстроить заново то, что было сломано когда-то давно. В руках – маленькая резная фигурка. Пришлось чуть меньше спать, чтобы была возможность если что начать сначала. Но, вроде как, вышло неплохо. Он не помнил в деталях, как выглядит Тулпар снаружи – в конце концов они проводили большую часть времени внутри – но постарался передать то, что помнил. Да и, наверное, лучше было не вспоминать то, что происходило внутри коридоров. Джимми не уверен, вернутся ли они на Тулпар позже, когда год реабилитации пройдёт. Но так хоть они оба перестанут искать знакомые огни в небе. Кёрли встречает Джима с улыбкой, светлея лицом, словно все тяжёлые мысли выветриваются, стоит ему увидеть Джимми, и мужчина понимает, насколько скучал по этому чувству, когда каждое мгновение вместе было важно и нужно. Оно потерялось где-то между рейсами, или еще раньше, и они оставались рядом друг с другом будто по инерции, боясь упустить призрачное ощущение стабильности. И упустить ещё что-то – неназванное, хрупкое и раненое, разбитое в мелкое крошево острых осколков. Кёрли изрезал ладони в кровь, пытаясь их удержать. Те раны гноились и плохо заживали, пока они не оказались здесь. Сейчас Кёрли покрыт шрамами, во всех смыслах, но шагает навстречу к Джимми, теперь зная, что эти объятия станут его исцелением, а не капканом. Прощение пришло само. Просто однажды Кёрли проснулся в своей кровати с осознанием, что со своими воспоминаниями, со своими шрамами он сможет жить. Что те больше не болят. – Не уверен, что он полностью соответствует, – Джимми в старой привычке трёт шею прежде, чем опуститься на диван рядом с Кёрли. Мужчина протягивает ладонь вперёд, удерживая фигурку, – в конце концов только рубку я запомнил наизусть. И то, не уверен, что они сейчас не наворотили там чего-то ещё. Время идёт. И меняются не только они, это было очевидно. И возможно потом они могли бы встретиться с экипажем. Может Дайске уже перестал действовать на нервы Свонси, а Аня переборола страх крови… Кёрли с интересом заглядывает в чужую ладонь, пару раз моргает, перед тем, как понимает. На ладони Джимми покоится их Тулпар. Совсем крохотный, каким он, должно быть, казался с Земли, заходя на вираж, чтобы выйти на линию в открытый космос. У Кёрли перехватывает дыхание, и наверное надо что-то сказать или поблагодарить, но он только подрагивающими пальцами оглаживает скользящие и теплые бока кораблика. Детали узнаваемы, как и очертания – они видели этот литой корпус каждый раз, как уходили из доков. Каждый раз оборачиваясь, то ли чтобы попрощаться, то ли убеждая себя, что они наконец снаружи. Кёрли не обернулся тогда, в последний раз. Не нашёл в себе сил. В голове пусто, и мысли даже не цепляются за то, что было. Потому что для Джимми важно сейчас. Он вкладывает в чужую ладонь их корабль. Такой, каким они его запомнили. И тянется вперёд, аккуратно, чтобы не придавить Бублика. Прикосновение губ – теперь точно то, от которого не убежать. И если Кёрли потребуется новый ярлык, Джимми с радостью ему его назовёт. Зрение мутнится, и Кёрли слишком поздно понимает, что почти плачет. А после горький привкус слёз в горле сменяется сладостью губ. Кёрли подается навстречу, осторожно придержав засуетившегося щенка, мягко касается губ в ответ, тихо и отрывисто выдыхая. Щеку всё же расчерчивает горячая и солёная дорожка, и мужчина почти злится на себя за то, что так расчувствовался, но откладывает эти мысли, утопая в нежности, мягко целуя уголок чужих губ. И горячим выдохом – тихое "спасибо". За каждый сделанный в ответ шаг.