Любовная драма, экстази и малахит

      В этом году лето выдалось довольно жарким. Существовать можно было только несколько «световых» часов. Жара спадала около 9 вечера, солнце постепенно садилось и становилось легче дышать. Ночь, хоть и была чаще всего душной, все равно переносилась в разы легче дня, поэтому Чимин подстроил свое расписание жизни под эту своеобразную схему.       Просыпался он в 7 вечера, валялся, потягивался, бесился с собаками, шел их кормить и получать от бабули нагоняй. Причины конкретной могло и не быть, старая маразматичка размахивала тряпкой по поводу и без. После умываний и «завтрака», Пак шел забирать коров с пастбища, а после направлялся в огород, в котором копался по бабулиным наставлениям порой и до 10 вечера, пока не переставал видеть эти злоебучие сорняки, которые вырастали через день.       Дальше он, как приличный внук, читал бабке какие-то ее любовные книжки, примерно по пол часа каждый день, пока она уснет. В этом моменте важно озвучить, что Чимин никогда в жизни не признается, что любил эти дебильные книги больше бабки. Она то засыпала уже на 10 странице, а Чимин порой сидел до трех часов ночи и листал, листал, листал, мечтая, что и с ним однажды такое случится.       По правде, был у Пака один потенциальный вариант на примете. Местный красавчик, хмурый сын тракториста — Юнги, который нет-нет, да стрелял в Чимина своим хмурым взглядом, стоило тому заговорить с кем-то да засмеяться громче обычного.       Юнги с Чимином были знакомы с детства. С того самого, где Пака на бабку скинула нагулявшая ребенка нерадивая мать, которая под предлогом отъезда в город «на заработки», скинула на несчастную старуху двухлетнее не отупляющее дитя, только и умеющее глазами лупать да мамку звать.       За все последующие 17 лет жизни Пак свою мать так ни разу и не увидел, от чего перестал горевать уже году так на 6 жизни. Тогда Чимин собирался сбежать к матери от специфичной бабули, но в итоге разве что чуть под машину не попал и не сдох в канаве. Женщина ребенка поймала и доходчиво объяснила, что бежать к тем людям, которые никогда не пытались к тебе вернуться и с тобой связаться — дерьмовая затея.       — Не корми чувствами того, кто тобой не голоден, — как-то больно по мудрому тогда сказанула женщина, буквально фразой из вчерашней главы одной из многих своих любовных книг, которые Чимин тогда еще читать не умел, — придурок, — емко добавила в конце.       И как бы странно не звучала тогда эта фраза для шестилетнего ребенка, подзатыльники от бабки объясняли лучше слов. Ну а потом и правда пришло понимание того, что старая маразматичка хоть и матом кроет, но хотя бы кормит и одевает, а от матери ничего Чимин так и не дождался.       Так вот вернемся к Юнги. Пацан этот, красивый зараза, жил через три дома от бабки Чимина. И батек у него тракторист, а это нихуя себе, мужик с образованием, его в трех деревнях в округе к себе на перебой работать зовут, не бедно семья поживает, и мать учительница в местной школе. И гей он, к слову.       Чимин узнал об этом случайно, лет в 15, когда сам свою ориентацию только щупал (начитался бабуле любовных романов, напредставлял себя на месте «той самой» и вовремя осознал, что тоже хотел бы себе мужика, который от всех проблем избавит). Он застал Юнги разглядывающим старшеклассников, голышом купающихся в речке летом. Чимин в тех кустах был в общем-то по похожим соображениям, вот и вылупились они друг на друга с вздернутыми бровями минут на 10, пока не осознали всю патовость ситуации. Никогда их дружба до этого так сильно не трещала по швам.       С тех же 15 и пошла какая-то странная херня между ними. Чимин уже и так и эдак показывал, что вроде как не против чего-нибудь да попробовать, а Юнги как непробиваемый — и сам не ам и другим не дам. От мужиков с соседних деревень отваживал и не раз, даже в драку как-то залез. Нет-нет, да притаскивал Чимину спизженную из дома шоколадку или еще чего дорогое и вкусное, но словами… Словами так ничего и не говорил да и так — обнять, поцеловать то тоже не лез.       И ладно бы это длилось год, так нет… Четвертый пошел, как Чимин в девках, а хмурый мужик его все никак первый шаг нормальный и не сделает.       Потому в очередной раз назло этому мужлану, Чимин после сказки бабке на ночь, надевает самые узкие джинсы с дырками, белую широкую майку, пихает в ухо сережку, вылезает через окно во двор и несется на всех парах в соседнюю деревню на дискотеку.       Юнги обычно тоже выползает из дома в ночи и идет стучаться к Чимину в окно, чтобы позвать его погулять. Юнги любит слушать, как у того жизнь, как бабка, иногда сам рассказывает про свои будни, про батю и про обучение на тракториста. И вчера Чимин в такую вот прогулку ночную впервые решился — поцеловал Юнги в щеку на прощание, а тот — дуб дубом, развернулся и ушел, оставив Чимина ни с чем.       Снова прокручивая эту ситуацию в голове, Пак бежал к дороге, где его всегда встречает на мопеде Чонгук — один из друзей с соседней деревни. Тот уже стоит на въезде и нервно оглядывается, когда Чимин садится на заднее сиденье и озорно шлепает Чона по ляшке.       — Погнали, кобылка! — Кричит Чимин под рев мотора и уносится вдаль, не замечая, как кто-то вышел из первого дома у дороги.       Дискотека проходит вполне себе неплохо, если не брать во внимание то, что Чимин хотел бы сейчас танцевать со своим хмурым и молчаливым Юнги, а не с местным забиякой Намджуном, который мало того, что все ноги Паку отдавил, так еще и облапал, что вовек в деревенском душе не отмыться.       В поганом настроении Чимин пешком шел домой, надеясь, что прилично напившийся Джун не пойдет за ним следом. И все почти обошлось, но на подходе в деревню стояла невысокая нервная фигура, не узнать которую было сложно.       Юнги стоял, прикуривая сигарету одну за одной, нервно топал ногой, вздыхал и постоянно оборачивался. Признав парня, Чимин ускорился, намереваясь пройти мимо грозной фурией, но Юнги заметил его раньше и успел схватить за руку.       — Ты где опять шатался? — Грубее чем нужно, спросил Юнги, пытаясь за руку дернуть Чимина и приблизить к себе.       — Не твое дело вообще! — Громким шепотом возмущался Пак и дергал руку в попытке освободиться. Получилось.       — Почему ты каждый раз так поступаешь? Чуть что, так сразу бежишь к хуй пойми кому в объятья как шалава… — Не успевает даже договорить Юнги, как Чимин буквально взрывается.       — И это я то шалава?! Я парень незамужний и не занятый, могу быть где хочу и с кем хочу, а ты, придурок, раз первый шаг не делаешь и права не заявляешь — вякать права не имеешь! Четыре года меня мурыжишь, как-будто я блять барышня кисейная. Либо возьми уже, что и так в руки просится, либо отъебись от меня, заебал, честное слово! Мужик ты или сопля под подошвой? С собой разберись для начала, а потом до людей доматывайся.       В четыре утра орать, конечно, дерьмовая затея, особенно выясняя петушиные дела, но у Чимина и правда накипело. Понятное дело, что Юнги ссыкло просто, но Чимин то нет. И правда уже силы закончились постоянно пытаться парня к чему-то подтолкнуть. По глазам видно — ВЛЮБЛЕН, а на деле одни охи и ахи. Тьфу!       Чимин в общем-то буквально под ноги Юнги и плюет, а после разворачивается и уходит, оставляя бедного несостоявшегося стоять в одиночестве и обдумывать свое поведение.       У первого дома у дороги оказывается была прослушка в лице засранца Хосока — сына местного крупного держателя скота. Наглая морда даже прятаться не пыталась, Хоби сидел на лавочке, уши развесив, и улыбался, наверняка думая, что милые бранятся — только тешатся.       — Есть дело к тебе, Хоби, — не размениваясь на приветствия, заявил Чимин, подходя поближе к скамейке. — Я у соседней деревни сегодня товара набарыжил, вечером тусовка, на пару касарей намутим улова, а то деньги заканчиваются.       — И чего опять притащил? — С интересом пододвигаясь к Чимину, поинтересовался Хосок, оглядываясь по сторонам. Пак тоже осмотрелся — Юнги ушел.       — Экстази! — С гордостью и восхищением заявил Чимин, высыпая из узкого кармана пару разноцветных таблеток, одна из которых с громким звуком покатилась по лавочке и упала в траву.        — Нихуя себе навар, ты где это взял вообще? Откуда деньги?       — У Намджуна из кармана потырил, ты же знаешь, он в институте в городе учится, приезжает ну… со всяким…       — Ты с этим мажором спутался? Совсем страх потерял, а если он узнает?       — Не узнает, к тому же, я неплохо ему за все это отплатил, — при воспоминании о зажиманиях, Чимин ежится. Бедолага думал, что Пак ему в трусы залезть пытается, а Чимин всего лишь из кармана таблетки тырил, пока амбал стоял и чуть ли не стонал от счастья.       — Фу, не хочу про ваши петушиные дела слушать, — скукурузив сильно рожу, прокомментировал Хосок и быстро начал собирать таблетки, — у меня в 12 сегодня. Попробуем, что за дурь.       — Договор, а кто еще будет?       — Ну как обычно, не знаю, слухи быстро разлетаются, как повезет.       — А… он?       — И он. По крайней мере приглашен.       — Дерьмо!       — Да не ругайся, того гляди вы наконец до выясняете, что между вами происходит.       — И слушать о нем больше не хочу.       — И каждый день и каждый час и каждую минуту, — пожурил Хосок, вставая на ноги, — не слушай, Бог с тобой, до вечера, Пак.       — Ага, пока, — уходя в глубь деревни, ответил Чимин и ускорил шаг, скоро встанет бабка и нужно будет сделать все утренние дела — как минимум коров отвезти к тому же Хосоку на выгул.       У знаменательного дома тракториста на крыльце было закономерно не пусто, там сидел понурый Юнги, явно рассуждающий о жизни. Приход Чимина его не сильно взбодрил, Мин хотел было открыть рот, но на грозный взгляд сразу же его закрыл и с видом побитой собаки продолжил палкой ковыряться в грязи у крыльца. Ну и правильно, пусть подумает о своем поведении.       Ночь была долгой, но часики тикают, они блять не стоят… Так что Чимин заходит в дом, все через тоже открытое окно, проходит на кухню, будит собак, кормит их, выпивает залпом две кружки холодного молока, переобувается в нелицеприятные резиновые сапоги и идет за коровами.       Утро проходит быстро, к 9 часам жара разгоняется с новой силой. Бабка ушла к соседке, так что в тишине и покое Чимин спокойно заваливается спать. Сон беспокойный и неприятный, ему на повторе снится сцена, где он орет на Юнги и каждый раз Мин становится на вид все более жалким и маленьким. В конце и вовсе превращаясь в котенка, над которым Чимин нависает грозной фурией и, брызжа слюной, орет. Просыпается Пак с бесконечным чувством вины, которого до этого не было.       Чимин знает причины такого поведения Юнги. Во-первых, пусть молодежь и нормально плюс-минус относится к экспериментам в сексуальном плане и не чурается попробовать что попало и с кем попало, взрослые в деревне довольно консервативные. А батек Юнги и того — огромный и грозный мужик, на которого смотреть страшно. Это Чимина бабка на любовных нежных романах воспитывала и на всякие замечания в сторону «женоподобности» внука крыла соседей матом, говоря, что в жопе их мнение видала. А Юнги воспитывали в строгости и по традициям и осуждали его родители в первую очередь, а не местные старушки…       У Чимина бабка в этом плане и правда прогрессивная была, она вообще считала, что общественное мнение — это херня собачья, а гейство Чимина приняла позитивнее, чем все его существование. Сказала, что догадывалась, что он тот еще петух, мол, не новость, а после под шумок подкладывала ему какие-то яой книжки. И где только старуха их брала?       Потому, да, очевидно, что Юнги принять самого себя сложно было да и смелостью он никогда не отличался в целом, так что медлительность оправдана, но блин… Правда, сколько можно? И хоть Чимину Юнги жалко и после сна даже за себя стыдно, Пак сдаваться не намерен. Больше никаких первых шагов — пусть сам уж как-то соберется с мыслями!       Вечернюю рутину (с обязательным нагоняем от бабки) Чимин успевает закончить вовремя. Как только старая захрапела, Пак переоделся и вылез через окно, чтобы на всех парах побежать к Хосоку. Сегодня они попробуют экстази и это самая интригующая часть вечера. В деревне по сути кроме алкоголя и сигарет особо развлечений нет, травка уже даже и не вставляет особо, а тут новый продукт… из города!       Басы становятся слышны еще за три дома, Чимин только надеется, что соседи опять не вызовут местного верзилу ночью, чтобы разогнать молодежь.       Чимин резко заходит в дом и сразу окунается в атмосферу деревенского клубняка. Едва пьяные тела в невозможной духоте движутся под какие-то восточные мотивы, где-то уже слышны звуки рвоты и споры на повышенных, но Пак идет прямо по курсу из кухни в гостиную.       Людей не очень много, наверное, остальные притащатся только к часу ночи, но Хосок, Чонгук, Тэхен и Джин уже на месте, а Чимину большего то и не надо. Он успевает только присесть на пол, как ему в руку суют огромную банку пива и задорно чокаются с ним, заставляя выпить сразу почти весь напиток. По голове ударяет, но действия не останавливаются, Хосок, хватает Чимина под локоть и, подзывая всех остальных, выводит из дома, направляясь к уличному туалету.       Чонгук сразу прикуривает травку, делясь ей с Тэхеном, пока Хосок копается в своих карманах.       — Есть новое, будете? — Глаза всех остальных загораются и каждый тянется попробовать таблетку яркого цвета, которая так и манит на приключения.       Как только неоновая радость попадает в организм, все смелым шагом возвращаются в дом и берутся за очередной стакан с пивом. Время начинает нестись с бешеной скоростью, биты пронизывают все тело, танец становится активнее, улыбка на губах шире, а понимание действительности смещается. Чимин кричит, просто орет, подпевая любимое «Носса! Носса! Асиво сэви мата!», падает, но снова встает, оказывается в чьих-то руках, но счастливо старается игнорировать это, хотя все тело как оголенный нерв. Он слышит, что ему что-то говорят, видит встревоженное лицо Юнги перед собой, будто оглушенный, тянется вперед и целует опешившего парня.       Удар сердца. Раз. Два. Его целуют в ответ да так сладко, что хочется завизжать, а лучше просто лопнуть уже от чувства переполняющего счастья. Руки с плеч перемещаются на талию, прижимают ближе к себе и Пак ощущает, что просто горит. В комнате душно, тело рядом тоже невыносимо горячее и в этих эмоциях невозможно не потеряться.       Чимин двигает губами, крупно дрожит и громко стонет, когда чувствует, что его языка касается чужой, и совсем не замечает, как его, будто куклу, уже тащатся в пустую комнату.       Юнги садится на кровать, Чимин оказывается на нем верхом. Почему-то мир понемногу начинает плыть. Когда Юнги дергает за футболку и пытается поднять руки Пака, Чимин случайно запрокидывает слишком сильно голову назад и чувствует это. Мир делает полный оборот вокруг своей оси и ударяет в голову сильнейшим чувством тошноты и темноты перед глазами. Где-то вдалеке, будто из-под толщи воды слышится: «Чимин, Чимин, что с тобой? Чимин?», а дальше тяжелый взмах ресницами раз, лицо взволнованного Юнги перед собой, тяжелый взмах ресницами два, его губы шевелятся, тяжелый взмах ресницами три и пустота…       На задворках сознания всплывает еще пара ярких моментов, которые Чимин, будучи в звенящей тишине, не может себе объяснить.       Он помнит, что стоит посередине комнаты, полной людей, рядом с ним Хосок, который держит в руках какую-то коробочку. В ней лежит что-то полупрозрачное, почти жидкое, желейное, растекающееся, разных цветов — слева розовое, посередине прозрачное с блестками, а справа черное. Хосок говорит много и громко, улыбается, а Чимин не слышит ничего, он медленно моргает и чуть качает головой в такт ресницам, следит за губами, но не понимает ничего, пока вдруг громкость не выкручивают как-будто на максимум и Чимин не слышит.       — Малахит! Настоящий, из Италии привез, — говорит Хосок и хохочет так сильно и счастливо, что Чимин вздрагивает, испугавшись.       — Малахит? — Переспрашивает несмело, язык как будто не слушается, тело тоже, но Чимин поднимает руку и трогает субстанцию. Она противно теплая, немного мокрая, тянется.       — Малахит! — Подтверждает Хосок, — из Италии, говорю, привез. Вот этот розовый Чонгуку отдам, тебе белый, а Юнги — черный.        — Юнги? Ты и Юнги малахит отдашь? — Чимин заводится не на шутку, он так удивлен и расстроен. А самое главное — плохо помнит и понимает, кто или что такое Юнги.       — И Юнги, — Хосок снова хохочет.       — Он здесь? Ты его пригласил? — Приложив усилие, Чимин вспоминает, кто такой Юнги и эмоции снова накрывают с головой, он тянет руку к столу, находит стакан с пивом и делает еще один глоток.       — Да, он тут.       — Зачем ты его позвал?       — Он мой друг, — и снова ржет, когда же он перестанет ржать?       Чимин стоит с малахитом в руках и не может понять, почему он тянется, почему он как желе? Разве малахит — это не ебанный камень?       Вдруг включается его любимая песня. Что-то про носсу и он начинает танцевать, чувствует руки на своей талии, чувствует горячее тело позади себя.       Стоп.       Снова звенящая тишина и чем сильнее она звенит, тем острее ощущается головная боль, тем темнее становится глубокая чернота вокруг и тем мощнее накатывает тошнота.       Чимин резко открывает глаза и делает жадный вдох. Он не дома. Голова раскалывается и все тело ломит, Чимин стонет от боли и пытается пошевелиться, но силы будто совсем покинули его.       — Тшшшшш, — слышится откуда-то со стороны и Чимин, даже если бы очень сильно хотел, не смог бы повернуть голову на звук. В комнате темно и привычно душно. Пак лежит лицом к окну и понимает, что сейчас ночь. Его нежно и аккуратно гладят по спине и это, если честно, очень успокаивает и расслабляет. Чимин прикрывает глаза и, кажется, снова погружается в сон.       Когда он снова открывает глаза, в окно уже острыми лучами проникает солнце, что сильно давит на больную голову. Чимин стонет вымученно — плохо, ему просто невыносимо плохо. Рука на спине (неужели все еще там лежит?) снова приходит в движение и сзади кто-то мычит, как будто напевая колыбельную «бай-бай-бай-бай, ты собаааачка не лай!», и успокаивает.       В этот раз у Чимина хватает сил повернуться и увидеть человека перед собой. Это Юнги. У него закрыты глаза, лицо расслаблено, видимо, он все еще спит, но даже через сон успокаивает. Пак смотрит и не может поверить, что они сейчас вот так вот лежат вместе, считай в обнимку.       — Дать таблетку от головы? — Не открывая глаз, спрашивает Юнги, невероятно хрипя ото сна. Чимин кивает. Понимает, что его не видят, и тихо угукает. Юнги, все еще не открывая глаз, с кряхтением садится, шарится в тумбочке, выуживает таблетку и дает Чимину, ждет, пока Пак выпьет, и убирает стакан. Они снова ложатся, теперь лицом к лицу и Юнги почти сразу начинает дремать, но Чимин выспался.       — Я у тебя дома? — Шепчет боязливо.       — М, — емкое, но согласное ответ.       — А родители?       — Уехали в город.       — Сколько я спал?       — Два дня.       — Чего?! — Чимин хочет подскочить, но его рукой придавливают к матрасу. — А бабка?       — Знает, я коров вывел и привел, огород полил, собак покормил.       — Чего? — Снова тихо и неуверенно.       — Того. — Усталое в ответ. Чимин лежит, не двигается, не дышит, стыд покрывает его всего с головой, а самое ужасное — не помнит нихуя. Обрывками. Хосок, таблетки, пиво, потом Юнги… ОН ЦЕЛОВАЛСЯ С ЮНГИ?       Чимин все-таки подскакивает, Мин открывает глаза и хмуро смотрит на взъерошенного Пака.       — Мы целовались? — В сердцах спрашивает Чимин, пытаясь уловить каждую эмоцию на лице Юнги.       — О, с добрым утром, — как-то недовольно отвечают в ответ и пытаются снова закрыть глаза.       — А где малахит?       — Какой малахит?       — Хосок из Италии привез.       — Ты дурак? А… Или ты про слайм, который Хосок у младшей сестры спиздил и ходил всем говорил, что это малахит?       — Слайм?       — Ну да, такая полужижа желейная.       — Она…       — Еще вопросы?       — Мы встречаемся?       — Да.       — Больше нет вопросов. — Тихо добавляет Чимин и ложится на кровать, не до конца понимая, что только что спросил и на что получил свой ответ. Как только доходит, спрашивает, поворачивая голову к чужому лицу, — правда?       — Да, — уже с улыбкой отвечают в ответ, но глаз не открывают. И окрыленный таким приятным внутренним теплом, что разливалось в груди, и отступающей головной болью, Чимин смело приблизился к лицу Юнги и оставил легкий чмок на губах. И только было хотел отстраниться, как Юнги резко закинул руку Чимину на голову и прижал к себе, углубляя поцелуй.       Что нужно молодому телу, что бы завестись в пол оборота? Едва ли даже повод. Чимин целует отчаянно — он ждал четыре года, Юнги отвечает так же, сильно и жадно, руку переводит на талию и приближает к себе.       Страсть разгорается будто спичка, звуки поцелуев наполняют комнату, а руки в беспорядке бродят по телам друг друга. У Чимина кружится голова, уже непонятно даже — от похмелья или удовольствия, что маленькими разрядами тока проходится по всему телу. Пак первым смелеет, просовывает руку в тонкие шорты Юнги, гладит член через ткань трусов и целует глубже, как только слышит всхлип.       Чимин жмется ближе к своему парню всем телом, жмурится от страха и удовольствия до боли в глазах и почти не дышит, наслаждается. Юнги такой же — неловкий в своей первой близости, хотя и скромный, но отчаянно желающий. Мин перемещает руку на ягодицу Чимина и сжимает с силой, а второй рукой останавливается на соске и прокручивает до жалостливого писка.       Пак дрожит, ладонью двигается дальше, обхватывает горячий член и проводит по нему рукой, загнанно дышит и чувствует, как пальцы Юнги тоже пробираются к нему под джинсы. В комнате жарко, тела покрываются испариной и в воздухе просачивается такой знакомый деревенский запах пота, но он от чего-то заводит только сильнее.       Юнги резко меняет положение, опрокидывает Чимина на спину, садится на кровати и стягивает сначала с себя одежду, а после со своего парня. Действует быстро, следит, чтобы Чимин не поспевал и не думал. Он ложится сверху, целует мокро шею и обхватывает рукой два члена, начиная быстро ей двигать, пока Пак хватается за его спину и глотает губами воздух будто рыба.       Все происходит слишком быстро, оргазм от первой близости накрывает стремительно и Юнги всем телом валится на парня, загнанно дыша.       Чимину тяжело, но он не скажет об этом, лишь бы момент продолжился и ощущение тяжести голого тела на себе еще долго не проходило. Юнги лежит и молчит довольно долго, а потом начинает покрывать мелкими поцелуями сначала плечо, потом сгиб шеи, место под подбородком, щеки и сами губы. Целует мягко и до щемящего сердца нежно. Чимин обхватывает его мягкие румяные щеки ладонями и наконец углубляет поцелуй, не сдерживая глупую улыбку. Он просто счастлив наконец-то быть здесь и сейчас со своим хмурым сыном тракториста.       Солнце во всю уже пробивается через занавески, на улице начинают орать петухи и деревня оживает. Спустя четыре года они наконец-то вместе.