Ты будешь рядом?

      Мне было три, когда отец впервые привёл меня в дом главы клана. Первое в жизни воспоминание: хоть и сохранившееся обрывками, местами — удивительное чёткое. Богато украшенная комната — почти что хоромы по сравнению с нашим скромным домиком — приветливо улыбающаяся женщина, сурово глядящий мужчина и маленький мальчик подле них. Ребёнок с глубокими чёрными глазами, какими обладали абсолютно все в клане, но с несвойственной детям сосредоточенностью и отстранённостью в этих тёмных зеркалах.       — Изуми, давай же, представься, — подталкивала мягко матушка, пока я стеснительно жалась к подолу её кимоно.       — Кажется, она смущена, — ответила тётенька-хозяйка жилища. — Давай, Итачи, поприветствуй первым нашу гостью.       Ребёнок слегка прищурился и затем выдал без капли стеснения:       — Когда мы с ней поженимся?       — Ха-ха-ха, а ты, я смотрю, сразу к делу решил перейти! — встрял мой отец: прежде, похоже, беседовавший с главой клана.       — Да, он у нас такой.       — Прямо как ты, Фугаку.       Пока взрослые обменивались им одним понятными шутками, мы так и продолжали стоять: я — желавшая раствориться в складках родительской одежды и совершенно растерявшаяся от прямолинейности названного женишка — и он, пристально изучавший меня.       — Приятно познакомиться, — склонился мальчик внезапно в поклоне: идеально выверенном, ни на градус больше положенного человеку его высокого статуса. — Я Учиха Итачи. В будущем я стану твоим мужем.       Он был старше меня всего на пару месяцев, но из-за безэмоционального лица казалось, будто между нами пропасть во много-много лет. Странный, совсем не смущающийся собственной оголтелой речи и при этом совершенно равнодушный к происходящему вокруг. Именно так начались наши непонятные «отношения».

***

      Мне было три с половиной, когда отец умер. Поразительно, но этот день почти полностью стёрся из памяти. Помню лишь, как небо над Конохой окрасилось в грязно-рыжий цвет, а земля вдруг начала дрожать так, что подкосились ноги. Матери не было в деревне — отсутствовала на затяжной миссии. Это и спасло её. А меня спас отец — выхватил в последний момент из-под летящей огромной балки. Я не успела спросить, как он нашёл меня и что вообще произошло: только вцепилась в родное плечо и не желала отпускать. Большие руки — единственное, что я запомнила об отце сама, а не воспроизводила позже по чужим рассказам или же считывала с застывшего во времени портрета.       Что было потом? Убежище? Что-то тёмное, сырое, наполненное страхом детишек и тяжёлыми вздохами старушек...       Моего отца звали «Рихито». Даже когда не владела никаким письмом, я знала, что означало его имя — «человек принципа». Уже потом, став старше, обнаружила, что этим же иероглифом записывалось и слово «идеалист»: именно так о нём отзывалась и матушка, и даже Фугаку-сама, с которым в молодости они служили в одном отряде. И все, как один, твердили, что я — копия отца: упрямая и шумная, но всегда добивающаяся своего. Мне же оставалось только верить мнению других.       В ту кровавую ночь Коноха лишилась Девятихвостого, которого клан наш оберегал со времён первого Хокагэ Мадары-самы. А я навсегда лишилась отца.

***

      Тренировки утомляли. Коноховское палящее солнце делало их только сложнее: сердце отплясывало дикий ритм, эхом отстукивая в ушах, а кровь была готова хлынуть изо всех щелей, неспособная более удерживаться в хиленьком тельце.       — Ха-хх-а... — я была на пределе, в то время как Итачи лишь безмолвно обливался потом, всем своим видом показывая, что кроме жары его ничего смущает.       Ему всё давалось легко: обладая феноменальной памятью, этот умник умудрялся запомнить такие комбинации печатей, на которые мне требовался десяток подходов, прекрасно владел собственной чакрой и научился скрывать своё присутствие столь искусно, что, не стой сейчас напротив, я бы и не заметила, что здесь кто-либо есть.       — Яху-у, как делишки?       — Йя-а-а-а! — я взвизгнула, подпрыгнула и уже приняла какую-никакую боевую стойку, когда наконец увидела перед собою неизвестного вторженца: нагло подкравшегося, как последняя крыса.       — Смотрю, вы уже изрядно поработали, — который маскировался ещё искуснее, чем это делал Итачи!       Огромный, точно скала: на две головы выше и почти в полтора раза шире. Глядящий сверху вниз, но почему-то кажущийся совсем не страшным, а, скорее, смешным? Щурящийся лукаво — совсем не такой искусственной улыбкой, какую не снимая носил Итачи.       — Шисуи, это моя невеста.       Точно, Шисуи. Я слышала от тётушки Микото о некоем «друге» её единственного сына, с которым тот постоянно спарринговался, ходил на вылазки за пределы деревни и вообще проводил львиную долю времени. Как ни приду — «нет дома», и чаще всего внимание отвлекал один и тот же компаньон.       Не осознавая, я вцепилась в рукав футболки Итачи: он рефлекторно захотел отстраниться, но сдержал первичный порыв и стерпел.       — Такая маленькая — и уже невеста? — расставил руки в боки этот самый Шисуи. — Мелочь, ты хоть знаешь, как замуж выходить?       Наглый. Напыщенный. Балбес!       — Я... — влажность и так мешала, а из-за разраставшегося возмущения проталкивать воздух стало ещё сложнее, — я... я... я... — того и гляди: задохнусь, — конечно, знаю! Я внимательно слушала, когда мама читала книжки! Двое встречают друг друга, начинают любить, женятся, держатся долго-долго за руки, а потом у них появляется малыш! — выпалила на одной гневной волне, показывая этому невежде, что уже достаточно взрослая!       Однако на столь неясном и таком притягательном слове «любить» что-то стрельнуло внутри: почему-то в голове сразу же всплыл пустой, обращённый глубоко в себя взгляд Итачи.       — Ха-ха-ха! — парниша-скала в ответ лишь рассмеялся, схватившись за живот и принявшись отбивать ритмично по ноге. — Ха-ха-ха! Это где ж тебе такую невестушку нашли?       — Её представил отец.       — Это-то я понимаю, но... Ха-ха-х... Хокагэ-сама... — театрально стирая проступившие от бурных эмоций слёзки, — вы ещё даже в Академию не пошли, а он уже.       — Это была давняя договорённость между нашими родителями.       Чувства сменялись так быстро, что я не понимала, какому из них верить: буквально только что я злилась, затем захотела разрыдаться, но теперь вдруг испытала необъяснимый трепет. Щёки загорелись — неужто от летней жары?       Мне было четыре, когда Итачи, изредка бравший меня из жалости на тренировки, приоткрыл дверь в свой мир.

***

      Обычно мы прятались от взрослых на самой дальней тренировочной площадке, расположенной посреди леса, что простирался южнее родового квартала. Там — в тени большого старого дуба — проходили мои фактически беспризорные дни.       Коноха изначально была не самой сильной деревней, а, потеряв хвостатого, с трудом смогла восстановиться после учинённых им разрушений. Мама постоянно пропадала на миссиях: отец не планировал умирать так рано, так что накоплений оставил ничтожно мало — да и те нужно было сохранить для какого-никакого приданого, чтобы уж совсем не потерять лицо. Клан старался поддерживать нас, но этого тоже не хватало. Да и помочь родному селению, оказавшемуся в затруднительном положении — разве не долг любого шиноби? Так же рассуждала и мама.       Я не злилась на неё, когда оставалась одна на долгие недели. Научилась не пугаться, когда та возвращалась потрёпанной с миссий, не успевшая даже сменить одежду. Не упрекала за то, что, когда моя старая форма пришла в негодность, она заменила её на абсолютно чёрное однообразное одеяние. Было достаточно того, что мама просто есть — где-то там, в этом мире, пусть даже не рядом. Просто хотелось видеть её чуточку чаще...       Так старый лесистый полигон стал мне вторым домом. На нём мы отрабатывали тайдзюцу, метание кунаев, сюрикэнов и прочие шинобские приёмчики. А ещё просто собирались втроём: болтали о всяком, иногда спорили, шутили. Под почти оберегающе-раскидистым деревом можно было вздремнуть, наслаждаясь теплотой дня, перекусить, умело защищая свою порцию от вечно посягавшего на чужие вкусности Шисуи, а то и просто развалиться, дабы перевести дух. Это без сомнений было наше место.       А когда мне было почти пять в наш крошечный мирок вошла она.       Девочка, с которой меня свело любопытство и привычка совать нос, куда не просят. Столь наивно-трогательная и скромная, что по ней никогда и не скажешь, что она единственная дочь достопочтенного даймё: выброшенная, впрочем, им на произвол судьбы, потому что наследник мог быть только мужского пола. Малышка с вьющимися блондинистыми кудряшками и голубыми глазами, поселившаяся в учиховском квартале, но на фоне его обитателей казавшаяся каким-то невиданным пришельцем.       Миа проникла в наш мир, словно слабый весенний ветерок, ничего не ожидая и не прося взамен. Не шиноби, но благородная юная леди. Не умеющая держать в руках даже кунай, но обладающая гораздо более опасным оружием — умением хлопнуть ресничками так, что все люди вокруг захотят исполнить любой её каприз. Не кичившаяся своим статусом, но при этом выполнявшая всё, что от неё потребует прогнивший этикет.       — Ты прям сразу встрепенулся, а, Шисуи? — я не могла не поддразнить этого хитрого кота, когда на горизонте стала виднеться хрупкая фигурка: почти с рождения соблюдая дурацкие диеты, Миа питалась не многим лучше меня, а потому долгое время казалась значительно младше, чем была на самом деле. Хоть нам и удалось откормить её тайком от нянечки, миниатюрное телосложение с годами так и не ушло.       — Д-да ничего я не встрепенулся! — а голос задрожал.       Где-то в стороне Итачи начищал лезвие танто.       — Да ну-у? — мне понравилась внезапная перемена ролей: вечно обзывающийся и подтрунивающий парнишка вдруг стал таким неуверенным и растерянным. Хотелось подразнить ещё.       Недавно Шисуи исполнилось двенадцать, и я начала замечать в нём странные изменения. Миа, кого с самой первой встречи в шутку кликал «принцессой», стала вдруг просто «Мией». Он перестал хватать и таскать её, будто живую игрушку, когда заблагорассудится: напротив, будто теперь боялся коснуться. А ещё этот непонятный румянец, слишком уж часто проступающий даже во время отдыха.       — Ну тебя, мелочь! — потрепал недовольно по голове и, пылая до самых ушей, таки удалился встречать нашу общую подругу.       Мы с Итачи остались вдвоём. Он был полностью сосредоточен на тряпке, которой полировал глянцевую металлическую поверхность, совершенно не обратив внимания на мой невольный вздох. Интересно, когда Итачи стукнет столько же, коснётся ли румянец и его щёк тоже?