Ты будешь рядом?

      Долгожданный выходной, который Итачи с трудом сумел выкроить ради нас двоих. Точнее, не так: он вернулся с миссии под утро, чтобы сразу после обеда наведаться ко мне — в особняк Мии, в котором я пока ещё жила. Свадьба была запланирована на раннюю осень: как мать клана по всем вопросам продолжала хлопотать тётушка Микото, решая большинство из них без моего участия — не потому что не считалась с мнением будущей супруги сына, а потому что не хотела нагружать больше, чем уже требовалось на занятиях невесты (интенсивность которых, впрочем, сократилась сообразно недавним успехам). Да и, сдаётся мне, она попросту хотела позволить нам насладиться последними деньками в статусе не обременённых обязанностями «возлюбленных». Порой благодаря этому у нас с Итачи даже стали случаться внезапные свидания: то ли он вдруг стал романтиком, то ли тоже захотел поймать последние моменты, пока наши повседневные разговоры не заменили обсуждения судьбы клана, бюджетов, политики и тому подобного.       В общем, всё было хорошо, а потому я даже не подозревала подвоха, который постучал в дверь в этот прекрасный тихий день. Звон колокольчика разнёсся по саду, достигнув распахнутого окна, из которого я, легонько высунувшись, глядела на будничный клановый квартал.       — Сиди, я открою, — встрепенулась, вырвавшись из прострации, в которую невольно погрузилась, греясь под ещё ласковыми солнечными лучами: невыносимая летняя жара пока что не наступила.       Итачи остался в комнате, продолжив чтение классического романа в компании крепко заваренного зелёного чая, покуда я сбежала по лестнице и шмыгнула ко входу: не следовало заставлять гостя — хоть и незваного — ждать. Чакры не ощущалось, а потому вероятность нападения вражеских шиноби исключалась почти полностью, а с подосланным гражданским если что не составило бы труда разобраться в одиночку.       — Здравствуйте, по какому Вы де... лу?       Огромный. Словно стена. Облачённый в строгое выходное кимоно.       — Добрый день, — поздоровался средних лет мужчина. Не ниндзя, но и не простой человек. Его одежды лоснились сиянием дорогой, хоть и не самой высококлассной ткани: примерно из такой была выполнена основная часть того, что носила Макико.       Не нужно было быть семь пядей во лбу, чтоб понять: этот человек — слуга толстосумной гниды.       — Что Вам угодно? — ответила я однако вежливо, с улыбкой. Тётушка Микото могла бы гордиться результатами своих трудов.       — Меня прислал господин даймё.       «Это я и сама понимаю, проваливай», — но вслух произнесла совсем другое:       — Вот как, прошу, проходите, — пригласила, прекрасно зная притворность сией игры: посланцы — не гости, они не могли войти в чужую обитель, тем более туда, где проживала их госпожа, без её разрешения.       — Благодарю, не стоит, — филигранно завершил мужчина первый акт пьесы. — Меня направили из главного дома, дабы передать кое-что.       — С большой благодарностью примем дар господина даймё.       «Господина урода, хотелось бы уточнить».       — Могу ли я передать его госпоже лично?       — Прошу прощения, боюсь, с этим возникнут трудности, так как она сейчас не дома.       И в моих словах не было лжи, потому как Миа действительно отлучилась в резиденцию Хокагэ. Макико ушла вместе с ней.       — Благодарю, — понял гость и подчинился. — Тогда передайте ей вот это, — и достал из привязанной к поясу сумки шкатулку.       Лакированная чёрная коробка: на крышке её были выгравированы три цветка с широкими остроконечными листьями, обрамлённые в круг — родовой герб, что позволялось использовать лишь одной, самой благородной фамилии всей страны.              Герб господина даймё.       Каждый день я видела его на наших воротах, а потому привыкла не замечать. Однако правда в том, что попросту не желала обращать внимание. Это мерзкое семейство, что высасывало из нашей Мии все соки, не давая взамен ни капли тепла, ни даже сколько-то сопоставимого содержания, не заслуживало быть запомненным.       Я ненавидела эти цветы.       — С радостью примем столь ценный дар, — шкатулка на поверку оказалась неожиданно тяжёлой: я чуть не выронила её, не будучи готовой к такому. Что они затолкали туда? Заколки не могли весить столько, а для кимоно требовалось в разы большее пространство — даже пояс-оби не поместился бы в столь крохотную клетку, разве что небольшая сумка, сандалии-дзори или что-нибудь подобное.       — Благодарю. За сим откланяюсь, — попрощался мужчина строго, почтительно-церемониально. Вроде бы всё, как полагается, но что-то внутри странно переворачивалось от одного его взгляда — бездушного, будто мёртвого.       — Хорошей Вам дороги.       Мурашки защекотали спину, когда фигура его скрылась за закрывающейся дверью, которой я, не выдержав, под конец негромко хлопнула.       Что-то незримо было не так.       — Нет, если бы там было что-то опасное, — бубнила я под нос, роясь на полке с обувью, в глубине которой внутри старых рабочих сандалий было спрятано нечто секретное. — На воротах наверняка прошерстили всё вдоль и поперёк, они не могли пропустить. Хотя если он зашёл не через них. Но по воздуху, миновав барьер и оставшись незамеченным? Он же точно не шиноби…       Я достала малюсенький, почти неразличимый в ладонях свиток, которым обернула шкатулку. Сложила несколько печатей — реакции не было.       — Не яд, но, может… Нет, почему мне вообще кажется, что что-то не то?       Это абсолютно точно был герб даймё: филигранная работа, такую гравировку сложно было подделать. Одежда на том незнакомце — один-в-один, как у Макико. Манеры, речь…       — Кинжал? — поняв, что наружная обёртка опасности не представляет, я всё же решила открыть коробку и увидела внутри запечатанное письмо, подписанное личной печатью нашего правителя, и аккуратный нож — меньше излюбленного Шисуи танто, хоть формой лезвия и напоминавший его, но по размерам скорее сопоставимый с кухонной утварью. — Для чего?       Миа и Шисуи объявили о помолвке уже пару месяцев как, вероятно, и до горе-папаши наконец дошли вести? Но прислать подобный подарок? Неужто так принято у аристократии?       Ножны и рукоять были украшены зелёным малахитом с золотыми вкраплениями. На самом кинжале яда тоже не обнаружилось, однако я, словно завороженная, всё же дерзнула вытащить его полностью, обнажив тем самым оттеснённые на металлической части иероглифы.       — «Честь», «чистота», «род», — что это значит?       — Изуми, всё в порядке? Тебя не было до-… — со второго этажа, кажется, спустился Итачи, встревоженный моим затяжным отсутствием. Однако он остановился и замер, так и не договорив. — Что это?       — Итачи? — смесь страха и гнева, внезапно, но отчётливо проступившая на его лице.       — Где ты взяла это?!       — Г-гонец, ворота, даймё… — только и пролепетала я, когда шиноби выхватил нож: одним резким, но уверенным движением. — Что это, что не так?       Почему, что это за вещь, объясни?!       — «Чистота», «честь», «род», хах, — Итачи усмехнулся?       А затем я ясно разглядела во вскипевшей чёрной тьме глаз желание убить. И, могу поклясться чем угодно, с уст его сорвалось тихое, почти не слышимое: «Мразь».       За всю жизнь Итачи никогда никого не оскорблял.       — Ч-что это? — страшно. — Что, почему кинжал? — так страшно, что хотелось убежать. — Что с ним не так? Там нет яда, я проверила, — но это смутное неосязаемое подозрение уже отравило меня, — а если бы было что-то скрытое, постовые на воротах бы заметили!       Прошу, скажи, не оставляй лишь меня одну в неведении!       А он лишь надкусил палец до крови, мазнул им в воздухе и призвал блестящего смолью ворона. Прошептал тому что-то и отпустил. Птица исчезла с характерным хлопком.       — Сколько было свитков для проверки яда?       — А-а? — вроде бы я понимала отдельные слова, но из-за паники не могла толком распознать в них осмысленные предложения.       — Сколько было свитков для проверки яда? — повторил юноша, постепенно загоняя взбунтовавшиеся эмоции под кожу: успокаиваясь снаружи, но продолжая кипеть внутри.       — Д-двадцать штук. Итачи, прекрати, ты поранишься! — не вцепляйся так ногтями в кулаки!       — У кого-нибудь ещё есть доступ к ним? Кто ещё знает их количество?       — Никто. В смысле, только я и твой отец, который выдал их.       — Ха-а… хорошо.       Юноша резко выдохнул, будто бы сбросил только что невыносимую тяжесть. Сжал до красноты переносицу, переваривая лишь ему известные мысли, однако не стал противиться, когда я робко предложила разделить этот груз: медленно приблизилась и обняла, а он в ответ уронил голову мне на плечо.       Бунтующая энергия расплёскивалась по помещению.       — Кажется, я впервые понял тебя, — тёрся лбом, словно бы прося больше поддержки.       — О чём ты? — а я гладила его терпеливо, покуда потоки энергии в тэнкэцу постепенно замедлялись.       Не надо, не неси эту ношу в одиночку.       — Хочу, чтобы он просто сдох.       — Сдох? О ком ты? — переспросила я почти в шутку: чтобы Итачи желал кому-то подобного? Ладно бы желал, но чтобы вслух? — Неужто о господине даймё? — из-за этого безвкусного меча?       — Я не скажу.       — Почему?       — Потому что тогда ты и вправду убьёшь его.       А сил нивелировать мою истерику и останавливать от необдуманных поступков у Учихи, очевидно, уже не осталось.       — Я ничего не сделаю, обещаю.       Только объясни, в чём дело.       — Ты уверена?       — Обещаю, — потому как неведение рождает только большую тревогу.       — Хорошо…       «Этот кинжал», — прокручивала я сказанное женихом вновь и вновь, желая дойти до такой точки, когда перестану разбирать, — «рассказывала ли тебе Миа о старой самурайской традиции?»       — Почему? Почему? Почему? — сжимала, крутила носовой платочек, который весь уже насквозь промок. Миа ведь так старалась, вышила его для меня, а я залила всё бесполезными слезами. — Она ведь так старалась… — всхлипы чередовались с хоть сколько-то осмысленной речью.       Но потом я вспоминала разговор с Итачи, и всё шло по-новой.       «Дабы не попасть в плен, не подвергнуться унижениям врага и избежать позора, в давние времена даймё, если враг окружал их крепость и брал ту штурмом, предпочитали сами оборвать собственную жизнь. Таковы были законы их чести».       — Скот, скот, скот, ты просто тупой безмозглый скот, никакой не аристократ! Как вообще люди могут преклоняться перед таким, как ты! Да Миа, она в тысячу раз лучше тебя! Как вообще они могут…       Миа сделала свой выбор: в пользу обычного шиноби — не заморского принца, не аристократа средней руки и даже не сына главы Учиха. Уверена, в мире такого бесчестного человека, как наш прогнивший даймё, отбить чужого жениха — ничего грешного.       — Честь, честь, какое у тебя вообще есть право говорить о чести? Держишься только на этой грёбанной линии наследования!       «Именно таким кинжалом, Изуми, и совершали уход из жизни женщины».       — Ты не достоин, не достоин делить с ней родство! — слёзы не останавливались, а в груди горело. — Ты вообще… её не достоин.       Этот нож — послание. Единственная весточка за все годы от отца для родной дочери.       «Ты — позор рода. Иди и убейся».       Не отец, не родитель, не родственник, ты никто ей, слышишь?..       — ВА-А-А! — как? Как такое вообще возможно? — А-а-а-а-а! — как земля носит таких людей? Кто вообще решил, что они люди, а не демоны в человеческой личине?       Ненависть. Ярость. Безысходность.       Чувства бушевали во мне, попутно сменяя друг друга, пока не стало просто… пусто. Просто. Пусто.       Я задремала ненадолго — прямо так, на голых циновках, — а когда проснулась, обнаружила перед собою небольшой пакет, в котором пряталась задорная вафельная рыбка: из моей любимой кондитерской неподалёку.       — Итачи…

***

      Расположившийся в лесу полигон Учиха, на котором любили прятаться от взоров взрослых в далёком детстве: наш полигон. Пушистые лиловые облака плывут по розовато-сиреневому небу, пробудившиеся ото сна птицы встречают новый день. Вокруг ни души — только мы трое, без хэнге, облачённые в будничную форму шиноби: будто бы просто пришли потренироваться, как в старые добрые. Знакомая с малых лет поляна, раскидистый дуб, деревья вокруг: всё незримо напоминает о прошлом, но в то же время ощущается необъяснимо иным.       Учиха Шисуи, прислонившийся к вековой кроне, не улыбается. Не шутит, не поддразнивает, а просто — тяжело молчит. Мы с Итачи стоим поодаль, терпеливо ожидая указаний: точно верные солдаты.       — Пойдём, — зовёт он наконец.       Втроём следуем вглубь чащи.       Волею ниндзюцу земля, покрывшись трещинами, раскалывается, но лишь на небольшом участке — точно разрезанное дольками яблоко. Итачи кидает лакированный короб в образовавшийся разлом.       Переглядываемся. Все трое. Вновь не говоря ничего.       — Стихия Огня: Огненный шар! — вместе с нашим дыханием наружу вырывается пламя: переплетается нетерпеливыми языками и образует громадную пылающую сферу.       Янтарный клубок горит долго: мучительно долго, отчего у меня начинает неметь в груди. Для того он и позвал нас с собой, потому как одному столь прочный ритуальный клинок был бы не по силам.       Когда расплавившийся металл уже весь перетёк в глубины разлома, а пыль шкатулки исчезла с ветром, почва схлопывается обратно — так, словно ничего и не произошло. Трава продолжает невинно зеленеть поверху.       Шисуи смотрит на обманчиво не тронутую землю — неотрывно. И затем произносит, прежде чем скрыться прочь:       — Этого никогда не было.