О превратностях переезда и неумении сказать «извини»

Мама плакала, Эйгон хохотал. Уже сойдя с крыльца и стоя на лужайке перед родительским домом с чемоданом в одной руке и большой спортивной сумкой — в другой, Эймонд переводил взгляд с матери на брата и поражался, как она могла родить сына, настолько похожего и в то же время не похожего на нее саму. Оба прямо сейчас разводили на пустом месте настоящий цирк с конями, и цирк этот был откликом на одно и то же событие — Эймонд переезжал. — Сынок, — дрожащим голосом прошептала Алисента и поднесла к глазам платок. Эймонд на секунду задумался. Может, он забыл нечто важное. Может, он улетает с миссией по колонизации Марса, а не переезжает в квартиру в том же городе, в получасе езды на машине? Хелейна и Дейрон стояли тут же, на веранде. Пока мать драматизировала все активнее, сестра покорно ждала, когда же представление закончится и можно будет уйти довязывать шапочку для младшей племянницы, дочки Рейниры. Дейрон и вовсе вышел на улицу в наушниках и с телефоном, на котором досматривал матч по регби. Эймонду захотелось горячо поблагодарить своих сестру и младшего брата за то, что не устроили из его отъезда представление для всех соседей. Любопытные соседи, кстати, были в наличии, впрочем, как и всегда. — О, Ланнистер! — в какой-то момент крикнул Эйгон, и Эймонд увидел Тиланда, жившего по соседству и сейчас наблюдающего за представлением имени Алисенты и ее старшенького. — Какие планы на вечер? Может, встретимся, отметим? — Отметим? — не понял Тиланд и стрельнул взглядом с Эйгона на Эймонда, стоявшего к брату плечом к плечу. — Ага! — с готовностью закивал Эйгон. — Мой средненький наконец отрывается от мамкиной сиськи. Чем не повод? — И захохотал, запрокинув голову, довольный собой. Тот факт, что Эймонд не ударил его по голове тяжеленной сумкой, не был заслугой Эйгона. Он целиком и полностью принадлежал Ланнистеру — ну не хотелось Эймонду давать тому лишний повод позубоскалить. И еще немного — маме, которую Эймонд ни разу за всю жизнь не расстроил. — Боги, Эйгон, — процедил он сквозь зубы, пока мать чуть не падала в обморок от бестактности своего первенца, а Дейрон ржал в кулачок. — Сейчас останешься тут, я с тобой никуда не поеду. — Ну не душни, пожалуйста, — попросил Эйгон, становясь капельку серьезнее, и тут же вскинул обе руки в извиняющемся жесте, смотря в сторону соседского дома. — Пардон, Тиланд, видимо, не сегодня. Надо помочь братишке с переездом. «Помогальщик, тоже мне», — со злостью подумал Эймонд, но ничего не сказал. Сдержанно помахал рукой Ланнистеру, широко и тепло улыбнулся маме и брату с сестрой, обняв каждого поочередно, и повернулся к Эйгону, намереваясь поторопить. Эйгона рядом не оказалось. Брат обнаружился возле самого забора, по другую сторону которого стоял Тиланд. Стоял, говорил что-то с ослепительной улыбкой на холеном, немолодом уже лице и медленно пропускал пальцы сквозь зачесанную назад копну роскошных светло-русых волос. — Вот же мразь. Не окликнув Эйгона, Эймонд зашагал к машине. Рванул с места, как бык, по неясной причине решивший двигаться не в сторону своей персональной красной тряпки, а от нее, но спустя пару шагов выдохнул и замедлил шаг, превращаясь в самого себя — Эймонда Таргариена-что-же-люди-то-подумают. Не дожидаясь явно увлеченного разговором брата, он загрузил чемодан в багажник, сумку — на заднее сиденье, где уже стояли несколько больших коробок с вещами, сел на водительское место и пристегнулся. Когда Эймонд уже завел машину и собирался дать по газам, дверь открылась и на пассажирское сиденье ввалился взлохмаченный Эйгон. — Ты охренел? Куда собрался без меня, договорились же, что я помогаю тебе сегодня. — Помогальщик, — все же не выдержал Эймонд, выплюнул слово так, будто матом крыл и в безотчетном порыве сам провел ладонью по голове, приглаживая и без того идеальные, собранные в низкий хвост волосы. — Знаю я, как ты мне помогать собрался! Эйгон хмыкнул. — Ты знаешь, как я собираюсь тебе помочь, я знаю, как собираюсь тебе помочь. В этом и смысл братишка, потому что нас обоих все устраивает. Идеально. Эйгон договорил и с блаженной улыбкой откинулся на сидении, закидывая руки за голову и закрывая глаза. Эймонд смотрел на него еще с минуту, но брат не понимал невербальных намеков. Он просто ждал, когда Эймонд доставит его на место назначения, и все пойдет по известному им обоим пути. Ни намека на вопрос, почему же Эймонд не трогается с места и смотрит, не возникло в этой красивой белобрысой и совершенно пустой голове. Как же хотелось сдержаться, как же он обязан был держаться. Не вышло. — Идеально? — со злостью в голосе произнес Эймонд, почти прошипел. — А я было подумал, что самое идеальное для тебя — это от души поболтать с этим старым педиком. И вот тут-то Эйгон открыл глаза. Вытащил из-под головы руки, развернулся в его сторону всем корпусом, от удивления и какой-то копощащейся в мозгу догадки аж рот открыл, а потом взял и улыбнулся во все свои идеальные зубы. Эймонд проклял себя за то, что не сумел сдержаться. Все, что эта несдержанность теперь принесет — это насмешки, подколы, бесконечные шутки на годы вперед, в том числе при Хелейне и Дейроне, но не то, что ему нужно. Его несдержанность никогда не несла за собой то, чего он желал. И он почти изжил ее. Почти. Эйгон удивил. Крепко удивил на самом деле. Прокашлялся, прекратил лыбиться как идиот и сказал то, чего не говорил раньше никогда. — Извини. Эймонд дернулся от неожиданности и все же вдарил по газам, тут же тормозя резко. Непристегнутого Эйгона, сидевшего боком к лобовому стеклу, сначала впечатало в сиденье, потом резко швырнуло вперед, и с силой ударило плечом прямиком в дверцу бардачка. — Боги, Эймонд! Я с ним просто разговаривал! — закричал Эйгон, потирая ушибленное место. — Пристегиваться надо, — только и ответил он, и, бесшумно выдохнув, наконец медленно и аккуратно выехал с подъездной дорожки. *** Новая квартира Эймонда встретила братьев запахом дерева и средств для уборки с едва уловимым ароматом хлорки — рабочие вчера закончили собирать мебель, а клининговая компания позаботилась о чистоте. Все, что им оставалось — это разобрать несколько десятков одинаковых сине-белых коробок, заполнивших просторную прихожую. Вещей у Эймонда было действительно немало. Книги, виниловые пластинки и проигрыватель, учебные университетские материалы, постеры классических хорроров восьмидесятых, выпущенные ограниченным тиражом, альбомы с монетами из путешествий по городам Вестероса и Эссоса и много чего еще. «Коллекционер», — с гордостью и долей загадки любил говорить о себе Эймонд. «Задрот обыкновенный», — парировал его старший брат. Зайдя в свою новую квартиру, Эймонд скинул пиджак, оставшись в светло-зеленом поло и, вооружившись ножом для бумаги, начал вскрывать коробки. — Воу-воу, какая прыть, — засмеялся Эйгон, и у Эймонда от сердца отлегло, что брат не злится на него за тот удар в машине. — А я думал, мы и вправду чем-то другим займемся, м? Ничего не отвечая, он продолжал разрезать скотч и раскрывать коробки, инспектируя содержимое, как вдруг сзади его крепко обняли две теплые руки, норовившие пробраться под заправленное в брюки поло. — Эйгон… — Ну не дуйся, — прошептал Эйгон, прижимая к себе сильнее и елозя головой где-то между лопаток — на большее не хватало роста. — Ну что ты там себе опять придумал. Приревновал опять, да? Эймонд извернулся и оттолкнул Эйгона. Впрочем, получилось мягче, чем обычно — плохой, плохой знак. Наедине с Эйгоном он отвратительно непозволительно размякал, терял себя, свой стержень, свои принципы. Было страшно. Плевать на неразобранные книги или одежду, на споры о том, кто на этот раз будет сверху, на туалетный юмор брата плевать и на неловкие ситуации в кругу семьи — тоже, но как же он боялся, что эта его неспособность устоять перед Эйгоном проникнет и в более важные сферы жизни. В какие — Эймонд придумать не мог, но уже боялся. Как распоследний идиот боялся заранее. — Мы должны разобрать вещи, — четко, почти по слогам, проговорил он, словно сам себя в этом убеждал. А убеждать надо было — каждый раз надо было. Что творили с ним руки Эйгона — да на эту тему докторскую защитить можно было. И это еще до губ и языка не дошло. Так что Эймонд отстранился, сделал пару шагов влево и принялся открывать коробки, стоящие в самом углу. Эйгон вздохнул — горько, как показалось Эймонду, — а потом лицо старшего брата вновь осветилось веселостью, как и всегда. — Кому должны? Брось. Нам вообще необязательно это делать, ты мог бы попросить тетушек из клининга разобрать свои коробки. Или наверняка существует какая-то служба помощи по распаковке задротских финтифлюшек, имеющих ценность исключительно в глазах их обладателей. Как-то так она и называется, зуб даю, хочешь погуглю? — Эйгон, — устало сказал Эймонд, прерывая брата и усердно игнорируя очередную несмешную шутку о его вкусах и увлечениях, — там коллекционные книги, некоторым из которых больше ста лет. Я их по семи регионам собирал. По-твоему, я могу доверить их незнакомым людям? — А типа мне ты их доверить можешь, да? Мне, этому… — Эйгон замялся на секунду, припоминая все то обидное, что когда-либо говорил ему младший брат, — этому «безрукому недотепе», «недееспособному придурку», «бестолковому аутисту»… — Так, хорош придуривать! — бросил Эймонд и взял в руки две составленные друг на друга коробки, до того стоявшие немного поодаль. Брат последовал за ним в глубь квартиры. — Вот полки, вот фигурки, — продолжил Эймонд, одной рукой указывая на стеллаж у окна в гостиной, а другой на содержимое коробок. — Справится даже бестолковый аутист. Вслух прозвучало грубее, чем в его голове. Намного грубее. Эймонд выругался беззвучно, уже будучи снова в прихожей, в компании всех остальных коробок, которые предстояло разобрать. Мгновение подумав, он сделал шаг обратно в комнату, намереваясь извиниться. В конце концов, Эйгон же извинился сегодня и не рассыпался в прах, а что если и он сможет так же? Размышления прервал хохот брата. Спустя мгновение за смехом подтянулся и сам Эйгон, теперь стоявший в дверном проеме с маленькой коробочкой в руках. — Функо-поп с собой перевез? Эймонд, серьезно? Тебе что, двенадцать? — Брат хохотал и не мог остановиться. — Не Функо, а Фанко, — раздраженно скривился Эймонд и выхватил у брата из рук коробку с моделькой Вхагар. Старая боевая драконица помнила еще завоевание Вестероса, а спустя тысячелетие после гибели всех драконов стала частью коллекции фигурок, выпущенной в честь юбилея Эйгона Первого. — Фанко, Функо — разницы ноль, — все еще не отсмеявшись, выдал Эйгон. — Кто их коллекционирует, тому вечно двенадцать. Ладно, может, пятнадцать. — Эйгон. — Нет, серьезно, еще и страшные такие… — Отвали! — рявкнул Эймонд и, подхватив одну из коробок с книгами, двинулся в спальню. О т в а л и. Неплохая замена для «извини», правда же? *** С разбором вещей закончили быстро — сумерки едва начали опускаться на город, но в домах напротив уже зажигались огни. Эймонду оставалось только поправить фигурки, расставленные братом как попало, когда он почувствовал, как его хвост сначала накрутили на руку, а потом принялись стягивать с него тонкую резинку. Медленно так, давая возможность прекратить все и отойти. Не прекратил. Не отошел. Поставил очередную коробочку на полку — тоже как попало, совсем в духе Эйгона, — дождался пока волосы водопадом рассыплются по плечам и развернулся. Вид у брата был одновременно хитрющий, довольный и деланно серьезный — страшное сочетание. — Эймонд, — произнес тот так, будто собирался открыть ему какую-то страшную шпионскую тайну. — А мы ведь не сделали самого главного. — И театрально замолчал, даже отшатнулся, ожидая реакции. Эймонд покачал головой и тихо усмехнулся, разрываясь между желанием дать брату то, чего он хочет и проигнорировать его. Вздохнул, складывая на груди руки, и вгляделся в лицо человека, которого до жути хотелось то ли прибить, то ли поцеловать, а вероятнее всего — сделать и то, и другое. Решил все-таки подыграть. — И чего же такого важного мы не сделали? — А мы, — так же вкрадчиво продолжал Эйгон, довольный проявленным вниманием, — не проинспектировали мебель. — Что? — А что? А вдруг мебельщики ее плохо собрали? Эйгон пожал плечами и отошел в другой конец гостиной, где располагалась зона столовой с огромным дубовым столом на двенадцать посадочных мест. Он обходил его по периметру, ведя ладонью по теплой гладкой столешнице, иногда хмурясь, иногда останавливаясь, наклоняясь и пристально рассматривая какую-то, видимую ему одному, деталь, а потом поднял взгляд на Эймонда, весело подмигнул ему и, прислонившись к столу задницей, легко запрыгнул на него. Эймонд расхохотался. — Ясно. Все же секс, как и всегда. До чего же ты предсказуем, Эйгон. — Да ладно тебе, — легко ответил брат, откидываясь на локтях и болтая ногами, — ты хочешь меня, я хочу тебя, мы трахаемся уже несколько лет, мы знаем, зачем ты наконец соизволил переехать в отдельную квартиру, знаем, зачем я поехал сегодня с тобой, так что хорош душнить и строить из себя. Иди уже сюда. Бесишь. Это последнее «бесишь» Эйгон произнес так… тихо, чувственно, даже нежно, что от диссонанса смысла и интонации Эймонда словно током ударило. Таким Эйгон и был — вызывающим полярные чувства в один и тот же момент, изменчивым, подменяющим понятия, непостоянным. Иногда Эймонду казалось, что общается и спит он с двумя разными Эйгонами, и до сих пор, спустя два года после начала этих отношений, он до конца не определился, нравится ему это или нет. Однажды так и сказал брату, на что тот лишь усмехнулся в своей обычной манере и ответил: «Зато не скучно». А вот это было чистой правдой. Скучать с Эйгоном не приходилось. Он подошел к брату, и тот оплел его ногами, вплавляя в себя, обхватил ладонями лицо, походя заправляя за уши серебром рассыпающиеся по плечам волосы, и поцеловал. Целовал мокро, долго, тягуче, ломая течение времени, заставляя забыть о самом его существовании, забыть, что вокруг них двоих — целый мир, а в мире том — другие люди. Эймонд простонал в поцелуй, когда ловкие пальцы юркнули дальше и начали легко массировать затылок, то опускаясь к позвонкам, то вновь поднимаясь вверх. Сам Эйгон перестал терзать губы Эймонда и спустился ниже. Теперь он покрывал поцелуями шею, одновременно продолжая пропускать сквозь пальцы пряди волос. Эймонд подставлялся и под руки, и под губы, водил ладонями по неприлично одетой для подобной ситуации спине и ужом готов был виться от желания. Чаще всего он не любил, когда трогали его волосы. Попробуй брат провернуть такой трюк вне постели — взять и потрепать по волосам, скажем, за завтраком — Эймонд бы ему руку откусил, но во время прелюдии и секса, прикосновения Эйгона к его голове творили с ним страшные вещи. Возможно, Эймонд тоже порой вел себя, как два разных человека. — Эймонд, — вдруг произнес брат, отрываясь от его шеи. — У нас же все нормально, да? Эймонд нахмурился непонимающе, выдернутый из какого-то полузабытья, в котором существовали только руки, губы и язык Эйгона, и немного наклонил голову влево, задавая немой вопрос. — Я имею ввиду… — продолжил брат, тут же замявшись на мгновение. — Тиланд. Я с ним не спал с тех пор как… Эймонд удивил сам себя той силой, с которой отпихнул от себя Эйгона после этих слов. Отпихнул с таким остервенением, не позволяя договорить, что тот проехался задницей по гладкой глянцевой поверхности и чуть не упал спиной на пол с другого конца стола. — Сука! Только забыл ведь! Эйгон удержал равновесие, подался вперед, помогая себе руками, и в секунду оказался стоящим перед Эймондом. Открыл рот. — Не смей! — угрожающе предупредил Эймонд, выставляя вперед руку. — Даже не вздумай говорить о нем. В такой момент! Последние слова он прокричал. Сразу за этим накрыло сожаление, что снова не смог сдержаться. Никак, ну никак не вписывалась ревность в их простые и понятные отношения, которые Эйгон описывал как-то вроде: «Я знаю, как доставить удовольствие тебе, ты знаешь, как доставить удовольствие мне — идеально». Это было правдой. Но почему-то от этого иногда бывало горько. — Ну ладно-ладно. Все, я понял. Просто хотел, чтобы ты знал, если ты вдруг не знаешь… Эйгон подошел со спины и вновь обнял, утыкаясь лбом между лопаток. Крепко сжимал руками. Вырваться можно было, вот только не хотелось. Эймонд часто делал то, чего не хотел, но сейчас на это вряд ли нашлись бы силы. «Я ничего не знаю, — захотелось сказать ему, — ничего не знаю, но спросить не могу, потому что ты говоришь, что все и так хорошо. Секс, удовольствие, новая квартира, где можно трахаться без стыда и страха быть пойманными. Действительно, хорошо». Он обернулся в объятиях Эйгона и сам пригладил растрепавшиеся волосы брата, пристально глядя в глаза. — Надеюсь, ты закончил с инспекцией моего нового стола? Эйгон расплылся в улыбке, веселой и похотливой, беззаботной и обещающей, что больше этим вечером они не ступят туда, где топко, неспокойно и не вполне безопасно. — А то! Своих денег стоит — никаких проблем, можно эксплуатировать. Причем, как вздумается! — Знаешь, а ведь в спальне тоже есть кое-что, нуждающееся в твоей проверке. Глаза Эйгона загорелись, и Эймонд ткнулся губами прямиком в зарождающуюся улыбку на лице брата. После, доцеловавшись до того, что почти кончился воздух, отстранился и все же решился сказать то, что не говорил никогда раньше. Не «извини», нет. — Трахни меня, Эйгон. Выеби так, чтобы все соседи слышали тест-драйв моей кровати, как будто он происходит у них дома. О, да… Определенно, в нем тоже существовало два разных человека, и один был готов на все, когда оказывался в умелых руках своего старшего брата. *** Эйгон двигался медленно. Чертовски медленно вообще-то — бесил до зубовного скрежета. Эймонд руку был готов дать на отсечение, что если бы оставил невысказанной просьбу, которую озвучил перед тем, как им ввалиться в спальню, все было бы с точностью до наоборот. Теперь же Эйгон его натурально мучил, жрал глазами, в которых плясали черти, и мучил. Он целовал и гладил его уже минут десять, а из одежды Эймонда на полу валялись только кеды. Поло, задранное до самой шеи, Эйгон удерживал левой рукой, пока вылизывал Эймонду соски, а другой рукой только подбирался к ширинке. — Сними их, ну же, давай, — попросил Эймонд, вскидывая бедра вверх и тут же ведя ими в стороны, потираясь то об руку брата, то об его бедра. — Какой нетерпеливый. — Эйгон усмехнулся, только сильнее навалившись сверху, и Эймонд взбесился. Взбрыкнул, как необъезженная кобыла, скинул с себя брата, вскочил с кровати и начал выпутываться из одежды. — Заебал! — по-змеиному прошипел он, откидывая в сторону и поло, и брюки и с нижним бельем. Эйгон раскинулся на кровати с самым довольным видом. Улыбка, расцветшая на лице, напоминала улыбку обкуренного Чеширского кота. — Право слово, мне приятно. Я еще член из штанов не вынул, а уже заебал тебя. Что же потом-то будет? Эймонд не отреагировал никак — слишком долго он ждал, чтобы еще хоть секунду потратить на их обычные препирательства — просто вернулся к кровати, расстегнул молнию на джинсах Эйгона и рванул вниз, высвобождая член, уже полностью и давно возбужденный, как у него самого. А потом взобрался сверху. Повел головой, плечами — сначала одним, потом другим — медленно, откидывая назад мешающиеся волосы и устраиваясь удобнее. Эйгон следил неотрывно, пальцами вцепившись в его бедра, как будто боялся, что от него сбегут. Эймонд сбегать не собирался, только привстал и изогнулся, пытаясь дотянуться до тумбочки, где стоял флакон с лубрикантом. Не вышло. — Дай, — сказал он, возвращаясь в исходное положение и вытягивая руку в требовательном жесте. Волосы снова упали на грудь, завесой прикрыли уши, шею и скулы, и Эйгон, передавая смазку, не смог удержаться — отвел широкую прядь от лица и завел за ухо. — Как же мне нравится, когда ты вот так командуешь. Когда ты такой. — Знаю, — бросил Эймонд, и Эйгон рассмеялся, откидываясь на подушки и вновь вцепляясь в бедра мертвой хваткой. — Бля, Эймонд, ну дай хоть раздеться, — простонал он, когда члена коснулась холодная смазка. — А ты дал мне раздеться, когда я просил? — Мстительный какой, ну надо же, — начал Эйгон, но захлебнулся словами, потому что Эймонд наконец закончил смазывать себя и без предупреждения опустился на член. — Сумасшедший, притормози, — произнес Эйгон почти умоляюще, — порвешь же себя. Эймонд задвигался, набирая темп — вверх-вниз, вверх-вниз — знал, чувствовал по дрожи, зарождающейся в ногах, что совсем скоро ему станет ни до чего. От еще одной колкости все же не смог удержаться, пока не потеряна была способность говорить и в принципе связно мыслить. — Порву? — спросил он и, картинно изогнув одну бровь, глянул вниз, туда, где соединялись их тела. — Вот этим-то твоим? И двинулся снова. — Сука, — протянул Эйгон отчего-то радостным голосом и закрыл глаза, — ну какая же сука! После этих слов резьбу и сорвало. Эймонд трахал себя Эйгоном (раз уж тот не соизволил); кусал того за шею, наклоняясь вперед; в следующий же момент велел согнуть в коленях ноги и со стоном откидывался назад, запрокидывая голову, как одержимый; снова подавался вперед, упирая ладони Эйгону в грудь и почти замирая, сменяя ритм с бешеного на мучительно-медленный — никакого вверх-вниз, только одними бедрами теперь — вперед-назад. И Эйгон матерился, ругался на чем свет стоит, и стискивал его талию, и сжимал шею, и выкручивал соски, и ласкал член, и целовал, целовал, целовал всюду, до куда мог дотянуться. Странное дело — Эймонд всегда пропускал все, что бывало сразу после оргазма. Его, к счастью, помнил, конечно, — как тут забудешь, когда трясет все тело, когда ноги слабеют в секунду и не могут больше держать, а сердце заходится как сумасшедшее, но следующие несколько минут — он надеялся, что только минут — навсегда исчезали из памяти, как не бывало. Вот и сейчас он пришел в себя лежащим на спине, пока Эйгон водил по его животу теплой мокрой тряпкой. — Опять отключился, — то ли спросил, то ли просто прокомментировал Эйгон, и от того, каким низким, ленивым и изможденным был его голос, по спине пробежал ток. Эймонд отпихнул руку с тряпкой и подтянулся выше, садясь на кровати и укрывая себя одеялом до талии. — Ничего не отключился, не льсти себе. Собственный голос поразил хрипотой. Неужели он кричал? Пекло, он что, кричал? — Каждый раз отключаешься, обожаю. — Ни разу не отключался. Ни единого раза! — Два года оргазмов, и после каждого — в невменозе. — Давай-давай, мечтай. Может, хоть в мечтах получится себе очков прибавить. Они препирались устало, словно по инерции, без огонька. Как будто эти вялые, не способные всерьез задеть, шутки и подколы, шатким старым мостом пролегали между двумя такими разными сторонами их жизней. В одной из них они были братьями, в другой — любовниками. Взболтать можно, это всегда пожалуйста. Перемешивать? Лучше не стоит. Когда Эйгон забрался под одеяло и прижался к нему теплым боком, хлипкий висячий мост затрепало на ураганном ветру, как тряпку. А что, если не выдержит? Как без этого моста жить потом, он понятия не имел, Эйгон — и подавно. Наверное. — Эйгон, вали домой. Он ткнул брата в бок, но тот не пошевелился, и Эймонд сдался. Откинул одеяло, вылез из теплого кокона и прошлепал в душ. Пока смывал с себя следы секса, надеялся, что Эйгон все же додумается уйти. Нельзя, ну нельзя вот так взять и остаться, нельзя спать в одной кровати с родным братом. Переспать — это еще ладно, это куда ни шло, но провести всю ночь, задевая друг друга то ногой, то рукой, посапывая, храпя, вставая ночью отлить и возвращаясь, бросая взгляд на то, как спит другой, снова ложиться туда же, рядом, в сантиметрах от чужого теплого тела — нельзя! В последний раз они ночевали в одной кровати в его одиннадцать, а оправданием тогда служила невыносимая боль там, где еще полгода назад был здоровый левый глаз. — Пиздец, ну какой же пиздец, — взвыл Эймонд, не удержавшись. Он корил себя за то, что вспомнил. Вспомнил такое жалкое, детское, такое древнее и позабытое давно, настолько сейчас неуместное, что от стыда сводило живот. Выключил горячую воду, тряхнул головой и стоял, пока не застучал зубами от холода. Эйгон, конечно, никуда не ушел. Спасибо, что хоть лежал тихо — даже не пошевелился, когда он, упаковавшись в пижаму (не голым же с ним тут спать!), осторожно лег, стараясь не потревожить брата. Лежал долго, а сон все не приходил. Когда Эймонд уже был уверен, что Эйгон спит, и сам готовился провалиться в пустоту, тот вдруг подорвался, оперся на локоть и ворвался в его личное пространство, бестактный, как и всегда. — Эймонд, знаешь что, — начал он, и Эймонд машинально повернул голову, во тьме почти утыкаясь в руку брата губами. — На завтра есть важное дело. Как проснемся, так сразу и займемся. — Что? — удивился Эймонд. — Какое еще дело? — Комод в прихожей кажется мне каким-то неустойчивым. Вдруг плохо собрали? Надо бы проинспектировать. — Боги, каждый раз ведь покупаюсь, — пробормотал Эймонд устало и повернулся на другой бок, укладываясь спиной к Эйгону. А потом почему-то взял и улыбнулся. Эйгон позади него тихонько хихикал, ворочался, громко дышал, снова хихикал, никак не мог найти удачное положение для сна, и Эймонд соврал бы сам себе, если бы сказал, что все это его страшно бесит. Сейчас не бесило. Извиняться, конечно, непросто. Но сказать «Обязательно завтра проинспектируем, Эйгон, обязательно», — вполне реально. И он улыбнулся этой дурацкой мысли и этому дурацкому, не казавшемуся больше таким уж страшным, желанию вновь и вновь давать Эйгону то, чего он хочет, устроил поудобнее руку под головой, почти открыл рот, чтобы произнести задуманное, и… провалился в сон.