Sanam Re — Karam Re

Солнечный луч, озорно проскочив в покои, лизнул кромку серебряной чаши с недопитым с вечера разбавленным вином, мазнул по пузатому боку узорчатого графина, игриво пробрался за тонкий газовый балдахин цвета топлёного молока. Сбитый тенями колышущихся тканей, он перепрыгнул на резное изголовье из красного дерева и, наконец, пригрелся на смуглой щеке. Заскучав, перепрыгнул солнечным зайчиком на самый кончик носа, поиграл с веером ресниц — изящно изогнутые, они мелко задрожали. Серадж медленно распахнул глаза — жидкое золото, тёплое и густое, мазнуло по стягу балдахина; зрачки, окружённые ореолом рыжих янтарных прожилок, дрожали, постепенно привыкая к приглушённому солнечному свету. Вздохнув и блаженно потянувшись, он опустил ноги на песочного цвета мраморный пол, приятно прохладный после прошедшей ночи. В распахнутое окно залетали звуки просыпающейся столицы — зазывания городских торговцев, ржание лошадей, скрип плохо смазанных спиц спешащих телег. Звуки прекрасной мирной жизни империи, сотни лет не знавшей ни войн, ни лишений. Серадж снова прикрыл глаза, вслушиваясь в музыку мира и спокойствия. Тёплый ветерок, забравшись за балдахин, взъерошил непослушную каштановую чёлку. Он принёс с собой аромат свежего хлеба, дорожной пыли и тонкий, едва уловимый перезвон серебряных колокольчиков. Звучание их, нежное и заливистое, вмиг испортило Сераджу настроение. Накинув на плечи летящий халат из тёмного, винного цвета шёлка, он вышел на балкон, залитый ярким солнечным светом. Стали отчётливее голоса, звон колокольчиков же практически стих. Оперевшись на резные мраморные перилла, Серадж тяжело вздохнул. Паланкин прибыл. Шёлковая крыша, расшитая блестящими нитями, притягивала взгляд, сияя звёздной пылью под золотыми солнечными лучами. Цепочки искусной ручной работы покачивались на ветру, заливая округу мелодичным звоном. Летящий полог раскрылся, являя высокую фигуру, надёжно укрытую бледно-голубыми шелками, не позволяющими разглядеть ни лица, ни даже цвета кожи. С резной заколки на голове водопадом струились цепочки, такие же как на самом паланкине, звеня при каждом шаге. Фигура двигалась грациозно — мягкая поступь, плавные движения, казалось, даже пыль на дороге не тревожилась аккуратными шагами — дитя Луны, ни дать, ни взять. Серадж усмехнулся, запустив пальцы в волосы. За спиной с тяжёлым звуком распахнулись двери покоев, впуская стайку улыбчивых служанок, спешащих подготовить своего государя к новому дню. Серадж не двинулся с места, всё наблюдая за происходящим на улице, оглаживая задумчивым взором блестящие украшения, летящие бледно-голубые шелка, силясь рассмотреть хоть что-то. — К полуночи его доставят в ваши покои. Не стоит терзать себя раньше положенного срока. Говорят, в этот раз дитя Луны особенно прелестно. Последний раз мазнув взглядом по высокой фигуре, Серадж обернулся, откинувшись спиной на перилла. Советник в расшитых золотом иссиня-чёрных одеждах улыбался ему будто бы снисходительно. Виски его давно посеребрила седина и преклонный возраст позволял смотреть на всех как на несмышлёных детей, будь то непоседливый сын служанки или даже правитель. — И кто же успел разнести подобные слухи, едва он успел прибыть? Советник мягко ему улыбнулся. — Его Величеству не стоит волноваться по пустякам. Его и так ожидает непростая неделя. — Это у меня-то непростая неделя? — Серадж рассмеялся, натянуто и нервно. — Как ловко вы обесцениваете чужую жертву. Прошли тысячи лет, почему мы вообще ещё этим занимаемся? Взгляд советника, мутный и потускневший от прожитых лет, вдруг приобрёл небывалую чёткость, темнея, наливаясь злобой. — Тысячи лет наша Империя процветает, не зная горя войны, — на выдохе произнёс он, возвращая самообладание, — при всём уважении, мой Государь. Вы лишь мальчишка пред божественным ликом. Не стоит гневить их. Серадж фыркнул, небрежно оттолкнувшись от перил. Украдкой взглянув вниз, он не увидел ни паланкина, ни высокой фигуры в шелках.

***

Тысячи лет назад Империей Бехруз, протянувшейся от жаркой пустыни на юге до влажного тропического леса на востоке правили два государя — доблестный Нишант, чьи подданные восхваляли бога Солнца, облачённого в золото как сама пустыня; и таинственная Ришима, прекрасная как сама богиня Луны, омытая серебряным светом звёзд и тёплым тропическим ливнем. Они правили мудро и страна не знала ни горя, ни лишений. Но они совершили великий грех. Полюбив друг друга, они задумали объединить Империю под началом одного государя. И народ взбунтовался — две части одной страны не желали подчиниться друг другу. И разразилась война, долгая и кровопролитная. Последователи богини Луны не желали отрекаться от своей веры. Возлюбленные, не зная, как положить конец войне, и сами уверовали, что прогневили богов. И тогда Ришима, выйдя к народу, заявила, что богиня Луны явилась ей. Разочарованная своими последователями, она потребовала жертву, чья кровь, омыв серебряный алтарь, смоет и людские грехи, а после она уйдёт, покинув людей навсегда. Спустя неделю Ришима перерезала себе горло мечом своего возлюбленного на алтаре, залитом холодным лунным светом. Своим подданным она повелела подчиниться Солнцу, но не отрекаться от неё, если на то их воля. Однако, в таком случае, каждую сотню лет, один из её последователей, самый верный и яростный, должен добровольно повторять её подвиг во имя мира в стране и сердцах людей. Любовь Солнца и Луны оказалась великим грехом. И правителям будущего завещано его искуплять.

***

День для Сераджа выдался тяжёлым. Жаркий и тягучий как приторно-сладкий мёд, он склеивал мысли, превращая их в липкую массу. Чтобы не думать о предстоящей ночи и следующей за ней неделе, он искал всевозможные предлоги и занятия, способные каким-либо образом его отвлечь. Как назло слуги идеально выполняли поручения, в совете не было нерешённых вопросов и, казалось бы, всё прекрасно, но подобная выхолощенность именно сегодня приводила Сераджа в бешенство. Однако, он знал, где найти отдушину. Армия. Солдаты, тысячи лет не видевшие настоящей войны, были совершенно бесполезны. Воины лишь по названию, многие из них даже оружие держать не умели. Империю Бехруз, занимавшую огромную территорию, не решались атаковать ни недруги извне, ни внутренние бунтовщики. Так что со временем армия утратила своё значение и даже звание генерала перешло к правителю. Серадж и сам изучал военное дело по старым, почти истлевшим манускриптам, выслушивая от кучи советников, насколько это занятие не имеет смысла. Но вид болтающихся без дела солдат приводил Сераджа в странную ярость и он не гнушался изводить их безжалостными тренировками, если вдруг оказывался не в духе. Но день не мог длиться вечно. В имперских покоях, когда Серадж вернулся, горели свечи, заливая пространство тёплым рыжеватым светом, танцуя тенями на стенах и нагретому за день полу. Пахло сандаловыми благовониями и терпким эфирным маслом из розовых лепестков. Тягучие ароматы приятной тяжестью опустились на плечи, забрались за воротник узорчатых парчовых одежд, огладили уставшие после изнурительной тренировки мышцы, расслабляя и успокаивая. Время убежало далеко за полночь и Серадж блаженно опустился на бархатную софу, обложенную мягкими подушками с золотыми бахромчатыми кисточками. Мысли, терзавшие его весь день, утонули в густом ароматном мареве и Серадж даже успел задремать. Мягкий звон серебряных украшений настигал его плавно, как мокрый песок, ласкающий стопы, как пенная волна морского прилива, целующая кожу. Эхом отдаваясь от стен, он был вездесущ — спереди, сбоку и, наконец, за спиной. Лёгкая трель колокольчиков, лаская слух, вела за собой сквозь полудрёмную темноту, и Серадж тянулся к ней, не спеша открывать глаза. Аромат розового масла, подхваченный прохладным вечерним сквозняком, коснулся смуглой кожи невесомым пером райской птицы, замер, укрыв тончайшей вуалью. — «И увидело Солнце Луну, и пленилось её красотой…» Мягкий шёпот пощекотал ухо, пробежав мелкими мурашками по шее, заставляя волосы на загривке подняться. Голос, бархатный и елейный, звучал обманчиво нежно, походя на шорох затаившейся перед атакой гремучей змеи. Серадж напрягся, стиснув пальцами бархат софы. Металлический звон обогнул его, окружая невидимой ловушкой, тихо скрипнул подлокотник под тяжестью чужого тела. Повернув голову, Серадж огладил взглядом фигуру в бледно-голубых шелках. Юноша, изящный и тонкий, как ветвь кипариса сидел спиной, чуть запрокинув голову, чтобы глаза могли встретить друг друга. По спине, неприкрытой одеждами до самой поясницы, водопадами струились тонкие серебряные цепочки — в некоторых звеньях запутались песочные, с оттенком тёплой рыжинки волосы, мягкие и шелковистые даже на вид. Кожа, молочная, с лёгкой позолотой ароматных эфирных масел играла перекатами упругих мышц, маня прикоснуться, провести вдоль позвоночника подушечками пальцев от выступающего шейного позвонка до соблазнительного изгиба поясницы. Глаза, водяные сапфиры, искристо сияли из-под веера пушистых ресниц, и тонкая вуаль, словно насмешка, едва скрывала очертания изящных губ, изогнутых в улыбке. У Сераджа перехватило дыхание. Юноша перед ним не был прелестным, как с утра уверял советник. Он был волшебным как россыпь звёзд на ночном небосводе; опасным, как зыбучий песок среди золотых барханов; таинственным, как узкие туманные тропы тропического леса. Серадж сглотнул — невидимая ловушка из звона серебряных украшений и летящих шелков опутывала его, пока невесомо, почти неощутимо, но прочно и быстро. Юноша усмехнулся и отвернулся, взмахнув копной блестящих волос. Подхватив с рядом стоящего стола серебряный кубок и плеснув в него вина, он протянул его Сераджу. Рубиновая жидкость, сладкая и ароматная, теплом окутала горло — вино, разбавленное чистой родниковой водой, не могло вызвать блаженного жара, но внутри Сераджа и без него будто разгорался пожар. — «…и Луна ответила Солнцу, и поднесла себя его милости». Съехав с подлокотника на софу, юноша изогнулся, грациозно, как леопард в смертельном прыжке так, что лицо его оказалось напротив. Длинные волосы проскользили по бёдрам Сераджа, бряцнули украшения, и губы оказались так близко, что тонкая вуаль не ограждала от жара дыхания. Затрепетал веер пушистых ресниц, лазурь взгляда подёрнулась таинственной дымкой, губы, укрытые шёлком, томно раскрылись навстречу. — «…и совершили они великий грех…» Полупрозрачная вуаль, всколыхнулась, потревоженная дыханием, лизнула губы напротив эфемерным касанием. У Сераджа зудели подушечки пальцев — так сильно хотелось сорвать её, смять в кулаке, выбросить в распахнутое окно, отправив в неспешный, плавный полёт. Он был терпелив, но не железен. Терпкий аромат розового масла так густо наполнял воздух, что, казалось, можно испить его словно вино. Губы напротив, нечёткие за тонкой шёлковой преградой, распахнутые в немом обещании, — наваждение, волшебный райский оазис для изнурённого пустыней путника. Серадж завороженно потянулся к изящной заколке в форме тонкого серпа Луны, крепившей вуаль. Послышался смех — звон драгоценных камней с точёными острыми гранями. — Ночь поклонения только завтра, мой генерал. Сегодня вам не дозволено меня касаться. Одно плавное движение, и жар чужой кожи пропал. Босые ступни бесшумно ступали по мрамору и лишь звон браслетов на тонких лодыжках и шлейф розового аромата манил за собой путеводной звездой, скрываясь за приоткрытым балдахином царственного ложа. Серадж усилием воли не позволил себе следовать за ним послушным ручным зверем. Летящие бледно-голубые шелка танцевали при каждом движении — прозрачная ткань не скрывала ни стройного стана, ни его манящих изгибов, заставляя разгорячённую кровь шумно бежать вниз, пульсировать, почти доставляя боль — тягучую, исступлённо-блаженную. Послышался шорох смятых простыней. Грациозно прогнувшись в спине, размытый силуэт танцевал, сплетаясь с тенями горящих свечей. Водопад серебряных цепочек натянулся на плоском животе, жидкое золото волос текло ручьями с плеч на подушки, звон украшений таял в прерывистом дыхании. Серадж пребывал в агонии. Тонкий газовый балдахин — туманная грань греха и порока. Манящее тело, сапфировый взгляд из-под дрожащих ресниц, губы за прозрачной вуалью — мираж цветущего оазиса в бесплодной пустыне. Серадж, не в силах более выносить столь искусительного зрелища, откинул голову на спинку софы, протяжно выдохнув. Капля липкого пота скатилась с виска за воротник тяжёлого парчового халата. Кровь гудела в ушах так громко, что не было слышно собственного дыхания. Искуситель в бледно-голубых шелках исчез так же неуловимо, как появился. Ускользнул, ступая бесшумно. Рассеялся, как рассветный туман, оставив после себя лишь смятые простыни и отголоски терпкого розового аромата. Серадж зарылся пылающим лицом в подушки, впитавшие запах чужой кожи. Наваждение не рассеивалось. Ловушка из тонких серебряных цепочек и летящих шелков намертво затянулась.