Sanam Re — Karam Re

Ритуал искупления занимал неделю, на время которой, согласно обычаю, государь передавал правление в руки многочисленных советников. Империя Бехруз со своими тысячелетними механизмами и устоями работала слажено, и даже полное отсутствие контроля едва ли было бы замечено её подданными. Проснувшись следующим утром, Серадж словно почувствовал себя в ловушке — Империя, роскошный дворец, блаженный мир — застывший янтарь, а он в нём — жалкая песчинка. Серадж рано принял правление. Его отец был слаб здоровьем и совсем молод, когда смерть приняла его в свои объятия. Матери-наложницы, отосланной далеко из дворца сразу после его рождения, Серадж никогда не знал. Иногда, выезжая с отцом в столицу или даже другие города, видя счастливые семьи, он спрашивал его, отчего же у них этого не было. Будучи ребёнком, едва ли он мог верно истолковать ту необъятную печаль, разливающуюся во взгляде отца. Сейчас он осознал её в полной мере. В Империи Бехруз государя боготворили, но даже ему не дозволено было нарушить одно непреложное правило — тому, на чью долю выпадает провести ритуал нельзя связывать себя узами брака. По всем подсчётам, очередные сто лет должны были прийтись именно на годы правления отца Сераджа. Кто же мог знать, что смерть заберёт его гораздо раньше? Он умер таким несчастным, подумалось Сераджу, не исполнив давлеющий над ним долг, не испытав простого человеческого счастья. И в этот миг странное чувство охватило Сераджа. Память подкинула изгибы манящего тела в летящих шелках; водопады песочных волос, разметавшихся по царственному ложу; переливчатый звон серебряных украшений и тонкий аромат розового масла, ведущий за собой, разжигающий желание обладать всем этим великолепием единолично и безраздельно. Постель Сераджа ещё хранила аромат чужой кожи — уже едва уловимый, но такой невыносимо головокружительный. Он не знал даже имени, но уже так страстно его желал — насладиться сладостью пьянящих касаний, испить до дна этот волшебный источник порочного удовольствия и укрыть ото всех, кто посмел бы на него посягнуть. Будь его отец жив, Серадж бы заставил его отречься от престола. Чего бы ему это ни стоило. Глубоко вздохнув, Серадж попытался прогнать наваждение, утонув лицом в подушках. Образы, обласканные тенями горящих свечей, размытые туманной тканью балдахина, искрились под веками вспышками взрывающихся звёзд. Серадж простонал, сжав себя сквозь тонкую ткань штанов. Возбуждение, липкое и тягучее нарастало, истекало так мучительно сладко, пропитывая собой одежду, каплями битого хрусталя оседая на простынях. Со злостью Серадж перевернулся, уставившись мутным взглядом в стяг балдахина. Ежели государь — бог во плоти, отчего же ему не подвластно обернуть рассвет закатом?

***

Весь день Серадж бродил сам не свой. Отлучённый от государственных дел, полдня он провёл в библиотеке, бездумно перелистывая страницы — буквы не складывались в слова, превращаясь в перевязь серебряных звеньев тонких цепочек, спадающих на оголённую спину. За запахом цветов в дворцовом саду чудился аромат блестящей маслами кожи. Пустынные барханы, уходящие к горизонту, размытые жарким солнечным маревом — скользящие по плечам пряди шелковистых волос. Шёлковые занавеси, танцующие на ветру — вуаль, скрывающая приоткрытые навстречу губы. Дворец, огромный и помпезный, вся необъятная Империя словно по прихоти зловредного джинна вдруг стали так малы, что куда бы Серадж ни шёл, он неизбежно оказывался перед массивными дверьми в собственные покои, в которых с самого утра хлопотали слуги, меняя простыни, воскуривая благовония, подготавливая всё к великому таинству. К полуночи Серадж, изнурённый бездельем и томящим ожиданием, наконец, иронично получил дозволение вернуться в собственные покои. Главный жрец — старик с заплывшими бельмом глазами, ещё помнящий юные годы его отца, прочёл над ним молитву и вручил большой медный поднос, круглый и яркий как само солнце. Серадж сжал его до побелевших костяшек. Сладости, истекающие мёдом и патокой, блестели в свете свечей как драгоценные камни; ароматы жареных орехов и пряностей так густо заполняли лёгкие, что, казалось, вдохни поглубже — лопнут. Нервозность, овладевшая им, превращала ноги в вату, густела зыбучим песком, утягивая в свои коварные жаркие недра. Сераджу бы вина — смочить пересохшее горло, расслабить мышцы, болезненно стянувшиеся узлами — да не дозволено. Лишь горячее молоко, чуть желтоватое от шафрана, словно насмехаясь над ним, плескалось в хрустальном бокале, щекоча нос пряными ароматами корицы и мускатного ореха. В покоях царил полумрак, отсветы рыжего пламени мягко заливали мраморный пол, словно лёгкий ветерок гнал по нему нагретую солнцем паутину рассыпчатого песка. Терпкий запах сандаловых благовоний настолько густо пропитал воздух, что даже прохлада ночи, залетающая в распахнутое окно, не могла его рассеять. Бархатная софа, залитая лунным светом, блестела в полумраке россыпью алмазной пыли. Луна, половина ровного круга, висела на чернеющем небосводе немым напоминанием неотвратимого. Холодный серебряный свет таинственным туманом окутывал изящный силуэт — юноша даже не удостоил вниманием вошедшего государя — всё смотрел на усыпанное звёздами небо, ища ответы на вопросы, которым не суждено прозвучать никогда. В своей молчаливой меланхолии, сегодня, он выглядел почти уязвимо, но Серадж знал — это обман — опасная фата моргана, манящая сладостными образами, что обратятся осколками, стоит лишь приблизиться. Медленно подойдя, он опустил поднос на софу и замер, медленно скользя взглядом по силуэту, одновременно расслабленному и натянутому словно струна. Сегодня не было звенящих серебряных украшений, вуаль не скрывала лица — лишь тонкий, едва запахнутый полупрозрачный халат и тёмная хна, затейливой росписью укрывшая руки — цветы и орнаменты, оплетшие длиннные пальцы, укрывали кисти ажурными перчатками, поднимаясь к запястьям и дальше к предплечьям, редея, рассыпаясь изящными лепестками. Никакой лишней шелухи, ничего отвлекающего от мягких изгибов обнажённого тела. Пока Серадж разглядывал волшебное сплетение цветов на коже, взгляд, чистая хрустальная влага, наконец, обласкал и его самого. Встреча глаз — неосязаемое касание душ. И государь небъятной Империи сражён, уничтожен и воскрешён. — «И Солнце склонилось пред Луной, отдавая себя без остатка». Серадж нашёл себя на коленях, скользящим подушечками пальцев по мягкой от ароматных масел коже. Стопы оказались испещрены замысловатыми узорами, такими же, как на руках. Рядом с софой, блестя пузатыми боками, дожидался своего часа серебряный кувшин с тёплой розовой водой. Обхватив ладонью лодыжку, чувствуя, как напряглись под кожей крепкие сухожилия, он вылил совсем немного. Вода омыла кожу, сделав рыжую роспись темнее, и звучными каплями, словно драгоценный жемчуг, осыпалась в серебряный поддон. Розовый лепесток, как капля крови, алым пятном расцвел поверх затейливых узоров. Серадж смахнул его большим пальцем, наклонился, припав губами. Кожа зарябила мурашками лишь на мгновение, сверху послышался короткий вздох. — Ты боишься? — Спросил он, скользя невесомыми прикосновениями выше, к острой коленке, к ямочке под ней. Губы, розовый бутон, изогнулись в улыбке. Длинные пальцы подхватили с подноса медовую пахлаву — липкое золото текло по ним, обволакивая. — Мой генерал, — ответили ему, растягивая слова, — государь огромной Империи коленопреклонён передо мной. — Нога скользнула по напряжённому животу, поднялась выше, уперевшись в широкую грудь, надавила, с целью не оттолкнуть, но продемонстрировать безоговорочную власть над происходящим. Серадж не поддался, не сдвинувшись ни на миллиметр. Тогда нога заскользила выше, большим пальцем поддев подбородок. — Вы думаете, страх — это то, что я испытываю? Внутри Сераджа клокотал извергающийся вулкан. Раскалённая лава жгла внизу живота, разливаясь по венам бурлящими огненными реками. Перехватив шаловливую ногу, он шумно втянул запах умасленной кожи, припав в долгом поцелуе к выступающей косточке. Закинув на плечо, двинулся дальше, к внутренней стороне бедра — опрокинулся поддон и красные лепестки кровавыми брызгами окропили мраморный пол. Кожа под губами, бархатная и нежная, отзывалась волнами жара, так умопомрачительно, что Серадж почти потерял рассудок, когда, наконец, добрался дорожкой из поцелуев до часто вздымающейся груди. — Как твоё имя? — Выдохнул он, распахивая свободный шёлковый халат, обхватывая чуть влажный, твёрдый член — немного изогнутый, он идеально ложился в руку. Надавил на головку, размазывая большим пальцем блестящую, тягучую каплю. Глаза, потемневшие от возбуждения, закатились в наслаждении, затрепетал веер пушистых ресниц, розовый бутон губ расцвёл, раскрылся в блаженном вдохе. — Шакхам. Имя — перехваченное дыхание на пике восторженного удовольствия. Рваный выдох в пылу бушующей страсти. Ожог сорванной в блаженстве гортани. Ладонь Сераджа, продолжая оглаживать каждый изгиб распалённого тела, добралась до груди, до бусин затвердевших сосков. Шакхам, прогнувшись в пояснице, улыбнулся. И улыбка эта, пропитанная коварством, отозвалась в Серадже разрядом шаровой молнии во взмокшем затылке. — До меня дошли слухи, что ритуал претит государю. Шакхам шептал на грани слышимости, жадно хватая воздух, прикусывая костяшки пальцев. Серадж, завороженный их движением, липким золотистым блеском медовых сладостей, перехватил запястье, отняв от раскрасневшихся губ. Медленно провёл языком по раскрывшейся ладони, обвёл каждую фалангу, повторяя затейливые рыжеватые узоры. — Похоже, что он мне претит? Пальцы, сладковатые от мёда, с лёгкой горечью хны, погрузились в жаркий влажный рот, срывая с губ исступлённый вздох. Серадж втянул щёки, блаженно прикрыв глаза. Истекающий смазкой член упирался в бархатную ткань софы, и он на чистом, оголённом инстинкте толкнулся бёдрами вперёд. Сноп разноцветных искр рассыпался под веками, стон превратился в рык, вибрирующий, почти животный. Он не мог больше терпеть. Выпустив длинные пальцы изо рта, проследив блестящую в свете луны тончайшую нить вязкой слюны, одним рывком Серадж подтянулся к маняще раскрытым губам. Поцелуй — акт благоговейного поклонения — ощущался как рай. Как вознесение выше самих небес. Как сладостное грехопадение в самую адскую пучину. «И совершили они великий грех» Набатом звучало в голове, пока дыхание, разделённое на двоих, почти осязаемо лилось музыкой рваных стонов. грех Танец сплетённых языков. грех Укус в пульсирующую жилку на запрокинутой шее. Алый цветок обжигающей страсти на посеребрёной луной молочной коже. грех Длинные тонкие пальцы во взмокших волосах. Излом острых плеч в летящих бледно-голубых шелках. К чёрту. К чёрту Империю. К чёрту божественный гнев. К чёрту самих богов. Если грех так сладок, Серадж согрешит и никогда не раскается. Рыжее пламя свечей, прогоревших наполовину, беспокойно задрожало, потревоженное резким движением. Легко подхватив под бёдра, Серадж перенёс Шакхама на широкое царственное ложе. Волны песочных волос разметались по алым простыням. «И взошла Луна на алтарь. И кровь окропила его». Изгибы изящного тела — лунная белизна, утопающая в разливе глубокого алого — наваждение, неотвратимый рок, смертельная безысходность. Завтра Серадж оторвёт руки слугам. Завтра он объявит этот цвет незаконным, запретит его даже упоминать. Сегодня же взгляд его более не соскользнёт. Сегодня Солнце поклонится Луне. Сегодня оно падёт во грехе. Мягкая кожа под пальцами, покрытая хрустальным блеском испарины, податливая и горячая как жидкая карамель. Сладкая и благоухающая. Серадж целовал её, опъянённый как от самого крепкого вина — шея у самой кромки волос, впитавших терпкий запах витающего в воздухе сандала; разлёт лопаток, что крылья райской птицы; изгиб прогнувшейся поясницы. Простыни, гладкие и скользящие, совсем не давали опоры. Шакхам проехался по ним коленями, раскрываясь, уткнулся пылающим лицом в сгибы локтей, прикусывая ткань. Волосы, спутавшись, застилали глаза, а внизу живота полыхал пожар, изливаясь блестящей смазкой прямо на ложе. Поцелуи вспорхнули на ягодицы касанием крыльев бабочек, превратились в укусы языков пламени, и Шакхам почти вскрикнул, ощутив горячую влагу прямо между ними, на пульсирующем кольце мышц. Серадж прикрыл глаза, с удовольствием отдаваясь моменту. Кожа Шакхама оказалась сладкой везде. Похоть накрыла его с головой, словно неудержимая песчаная буря. Широко проведя языком от поджавшейся мошонки до самого копчика, греховное блаженство охватило его. Слюна, став вязкой как патока, обволакивала, заполняла каждую складку, дрожащую в нетерпении. Сладость эфирных масел кружила голову, призывая скользнуть глубже, и Серадж не хотел противиться. Кончик языка плавно очертил круг и легко погрузился в жаркие недра. Серадж повторил движение и удовлетворённо простонал, посылая вибрации прямо внутрь. Шакхам отозвался, как отзывается изысканный музыкальный инструмент в умелых руках. Серадж вынырнул из блаженной неги. Слюна нитью жемчуга тянулась от его заалевших губ. Розовое колечко, разнеженное и обласканное, дрожало в предвкушении. Серадж обвёл его пальцем, приходя в восторг, когда податливо раскрывшись, оно впустило его, плотно сжимаясь вокруг. Скользнув ладонью между разведённых ног, он огладил Шакхама на всю длину. Навалился сверху так, что собственный пульсирующий член оказался во влажном плену округлых ягодиц, прикусил аккуратную мочку уха, мазнул языком по зарумянившейся раковине. — Ты готовился к этой ночи? — Хрипло прошептал он. Грязно. Пошло. — Готовился хорошо принять меня? Шакхам посмотрел на него через плечо. Сквозь россыпь спутавшихся волос. Взгляд — туманная дымка в предрассветный час. — Всю жизнь, — изрёк он, сорванным голосом, — мой генерал. Грех свершился. Солнце пало во власть Луны. Одно плавное движение. И два разгорячённых тела слились воедино. Две жаждущие души переплелись в одну. Горячие слёзы неземного блаженства брызнули из глаз Шакхама. Серадж стёр их мягким касанием ладони, провёл подушечкой большого пальца по прикушенной нижней губе и обхватил тонкую шею — задрожал в напряжении острый кадык, завибрировал от протяжного стона. Воздух наполнился влагой сбитых дыханий. Рыжий огонь почти догоревших свечей дрожал в предсмертной агонии. Серадж уткнулся носом во взмокший затылок, упоённо вдыхая запах эфирных масел, смешанных с потом. Каждый толчок в горячее, пульсирующее нутро — акт поклонения. Каждый сорванный стон — откровение. Серадж пребывал за гранью простого наслаждения. Земного ли, райского. Алые простыни, сжатые в длинных изящных пальцах, до боли, до онемения — океан густой крови, захлестнувший их с головой. Царственное ложе, укрытое туманом полупрозрачного балдахина — алтарь. Имя, прошёптанное на выдохе — молитва. Шакхам закричал, натянулся тетивой боевого лука, сорвался выпущенной в небо стрелой. Колени разъехались окончательно, судорогой свело пальцы на ногах, и стрела упала на землю после головокружительного полёта. Под животом хлюпнуло вязкое и липкое; внутри разливалась горячая лава, словно само солнце заполнило его до краёв. Серадж упал грудью на дрожащую спину. В голове звенящая пустота. Ослеплённый взорвавшимся прямо перед глазами солнцем, он наощупь нашёл чужие пальцы, наконец, отпустившие измятые простыни. И переплёл их со своими.

«И Солнце склонилось пред Луной, отдавая себя без остатка…»

«…и Луна приняла его…»