«Ночные бдения»

Первое, что чувствует Лоренцо, когда открывает глаза вместе с мелодичным звоном будильника — прилипающую к спине простыню и онемение в пальцах ног. Результат долгого бега от тёмной фигуры в беспокойном сне. Он не спешит подниматься, не двигается вообще, а просто смотрит в белый потолок неморгающим взглядом, словно ждёт, что тёмные фигуры из сна устроят жертвоприношение перед глазами и испачкают алым белое полотно потолка. Последние несколько часов он спал настолько беспокойно и обрывисто, что впору было встать уже давно, однако, он то и дело проваливался в сон, откуда выныривал с бешено бьющимся сердцем и влажным лбом. Кошмары сводят его с ума. Он пытается вспомнить, когда в последний раз просыпался в страхе и с желанием немедленно отправиться в путь — тщетно. Кажется, это было слишком давно, чтобы быть ярким образом в голове. Дрожащими пальцами Лоренцо тянется к прикроватной тумбе и наощупь отключает зовущий его смартфон. Прозрачные тени под веками обретают форму и голос, и Лоренцо трёт глаза пальцами под протяжный громкий зевок, лишь бы заглушить надоедливые образы. Плотно закрытые окна не пропускают в комнату ни свет, ни свежий воздух, и Лоренцо кажется, что он задыхается и тонет. Несколько минут нужно для того, чтобы заставить себя подняться, натянуть фальшивый костюм доброжелательного, но нелюдимого соседа и выйти из комнаты. Цифровые часы, встроенные в духовой шкаф, показывают восемь утра. На работу к двенадцати, но Лоренцо ненавидит саму мысль о том, что ему придётся выйти на улицу. Что-то внутри шепчет ему остаться в тишине и темноте квартиры — спокойно и в одиночестве. Но он знает — нигде не безопасно: Лоренцо всё ещё как на ладони, многие знают его имя, знают его лицо, и даже сквозь тёмные линзы и почти смолистые волосы, ему кажется, видно его настоящее лицо. Он взрослеет. Стареет. Становится похожим на Натана Веснински с каждым годом пугающе сильно. Он до сих пор шарахается своего отражения в зеркале, когда оказывается перед ним без линз. Едкий червь сомнения выедает изнутри только-только устоявшееся равновесие. Он надеялся, что осел здесь, но что-то — кто-то — запустило механизм старого-доброго инстинкта «бей или беги», и Лоренцо цепляется за привычный ему выбор — побег. Он бросает приготовление кофе на этапе «установите и наполните воронку из расчёта 6 столовых ложек на 1 литр». Мерная ложка соскальзывает на пол и звонко стучит по кафелю, пока Лоренцо-Натаниэль-Алекс-Стефан-Нил-Патрик бежит в комнату. Дзынь-шаг, дзынь-шаг, словно отыгрывает симфонию его паники. Он падает на колени перед шкафом и распахивает двери. На то, чтобы найти спортивную сумку, спрятанную в глубине шкафа, уходит не больше нескольких секунд. Под двойным дном плотно спрятаны наличные, фальшивые документы и ключи от дополнительной машины, брошенной на окраине города почти год назад. Лоренцо пробегается пальцами по пачке наличных, точно зная сумму, спрятанную в сумке, беглым взглядом напоминает себе резервное имя и фамилию, напечатанные в паспорте, и заглядывает в папку, выцветшую от времени и потрёпанную по краям. У него не осталось почти ничего из тех денег, украденных матерью — большую часть наличных, из имеющихся на данный момент, Лоренцо скопил самостоятельно, отказывая себе в удобстве в угоду накоплениям на экстренный случай. Но, тем не менее, попросту тратить деньги, которые он копит на случай, если ситуация наберёт невыгодное для него положение, он не хочет, так что Лоренцо просто перебирает заначку, пролистывает старую папку и снова прячет сумку в глубине шкафа. Ощущение старой жизни под пальцами проносит его на ускоренном режиме через последние десять лет его одиноких скитаний по всеми миру — Штаты, Канада, Мексика, а затем Европа, открытая карта другого континента, в котором он никогда до этого не был один. То, что он чувствует сейчас похоже на сражение с собственным сознанием — лицо матери, которое Лоренцо начал забывать со временем, не имея у себя ни единой фотографии, паника узнавания, собственное имя, звучащее на подкорке, лица Рико Морияма и Кевина Дэя, красующиеся на старых газетных вырезках, которые Лоренцо в подростковом возрасте решил таскать с собой, — пугающе дико и необузданно. Он падает на постель с бешено бьющимся сердцем и дрожащими пальцами, заставляет себя продолжать функционировать, несмотря на страх и усилившуюся паранойю, и проваливается в сон, где лица из прошлого тащат его в разные стороны, желая разорвать на части, желая отхватить для себя ненужный трофей. Грохот выстрела выдёргивает его из сна. Он подскакивает, игнорируя головокружение, и пытается понять, куда ему нужно бежать, чтобы спастись — если шанс спастись ещё имеется. Грохот повторяется, а затем раздаётся весёлый голос Виттэлии с улицы, и Лоренцо оседает обратно. Грохот — всего-навсего удар металлической калитки о невысокий заборчик, а всё его сознание и тело уже приготовились к нападению. Или к защите, тут Лоренцо не берётся судить. Он бежит. Надеется выгнать тревожную энергию с помощью свойственных ему привычек — надевает кроссовки, шорты и футболку и мчится вдоль узких улочек с невысокими домами в торопливом темпе. Ощущения неприятные — кажется, будто кто-то стремительно наступает ему на пятки в попытке догнать, и Лоренцо ускоряется. Выбирает самые непривычные для него улицы, самые узкие и самые безлюдные. Часы показывают четверть десятого, когда он возвращается в свою квартиру через двор соседнего дома. Вокруг тишина, только уличная кошка шмыгает из одного куста в другой, пугая Лоренцо. Добродушная тётушка, живущая в соседнем доме, постоянно подкармливает гуляющих кошек, и они небольшими стайками селятся поблизости. Лоренцо бесшумно и быстро юркает в дверь и запирает её за собой, надеясь спрятаться как от навязчивых мыслей, так и от настойчивой соседки. В доме царит тот же беспорядок, какой Лоренцо оставил, когда уходил, но напряженное сознание дорисовывает чужие следы на паркете, упавшую со стола салфетку, приоткрытую дверцу шкафа. Лоренцо кажется, что всё было на месте, когда он уходил. Беспокойный мандраж охватывает конечности, и Лоренцо не надеется, но пытается унять его с помощью холодной воды из душевой лейки. Он просто стоит так минуту, другую, пытается избавиться от навязчивых мыслей, словно заморозить их, но тщетно — низкой температуре поддаётся только кожа. Уговорить собственное сознание не бежать сложно. Лоренцо подбирает один довод за другим, пытаясь отыскать ту ниточку, за которую может зацепиться. Работа. Машина. Вещи. Соседи. Во всём этом не оказывается ничего ценного — разменная монета, перевалочный пункт, как новый номер телефона каждый чёртов месяц, — будто вместо реальной жизни Лоренцо выбирает существование на задворках больного сознания свихнувшегося иллюзиониста. Раз — и он уже не один, его тысячи по всему миру, два — и Лоренцо забывает, каким именем называет себя, три — и оказывается, что его не существовало в реальности. Чья-то случайность, прерванная в зачатке умелыми руками врача. Он хочет уметь перемещаться между вселенными, чтобы выбрать для себя ту, где он — сын доброго самаритянина, тренирующего студенческую команду по экси, лучший нападающий лиги, а рядом его окружают люди, которым он доверяет. Натаниэль даже щёлкает пальцами, проверяя доступна ли для него такая сила, но тщетно. Он едет на работу другой дорогой — минует привычный короткий маршрут, надеясь обезопасить себя, оставляет машину в самом дальнем углу парковки и входит в салон. Франциско встречает Лоренцо широкой улыбкой и искрящимися самодовольством глазами. — Ты опоздал, — заявляет он с порога. Лоренцо бросает взгляд на часы над дверью в служебное помещение и действительно замечается, что минутная стрелка перевалила за двенадцать. Он задержался почти на пятнадцать минут и даже не понял этого, пока петлял по узким улицам района. — Да, — просто кивает Лоренцо, и Франциско сдувается, заметив отстранённость. Натаниэль и прежде не был душой компании, на совместных посиделках предпочитал отмалчиваться и не заводить темы, которые могли бы привести собеседников к его прошлому или жизни в целом. Но, тем не менее, никогда прежде Лоренцо не допускал, чтобы кто-то из его коллег озаботились его состоянием — слишком много ненужных чувств и эмоций вызывает простое вторжение в частную жизнь. Он не уверен, что кто-либо до этого момента вообще замечал, что Лоренцо бывает слишком отстраненным и взволнованным. Он пытается спрятать глубоко внутри то, что лежит на поверхности, мешает контактировать и быть обычным человеком, не нуждающимся в чьей-то помощи и сочувствии. — Ты не заболел? — интересуется Франциско и движется следом за Лоренцо, сбитый с толку столь внезапным проявлением слабости обычно собранного человека. — Может домой? — Нет, — отказывается Лоренцо. Не объясняет, но надеется, что Франциско поймёт его без слов — дома всё кажется ещё более странным, однобоким и безликим. И Лоренцо чувствует, что стены собираются засосать и поглотить. Возможно, это то, что ему и нужно. — Ладно, — кивает Франциско и оставляет его одного. Следом за удаляющимися шагами раздаётся звон колокольчика над дверью и голоса трёх-четырёх человек. Лоренцо на несколько минут погружается в состояние полной отстранённости, ныряет в тёмные глубины собственного сознания и рыщет там в поисках потерянного и светлого. Если что-то из этого ещё осталось в его душе. Франциско настаивает, чтобы Лоренцо оставался в комнате отдыха до окончания его смены, — если уж отказывается возвращаться домой, — и позволяет ему выходить в общий зал только в том случае, если ему требуется помощь с клиентами. Он даже наливает ему кофе и оставляет овсяное печенье, чтобы Лоренцо постарался ухватиться хотя бы за еду. Он не говорит больше ни слова, но по сочувственному взгляду Франциско понимает, что тот догадывается о состоянии, в котором пребывает коллега. Лоренцо остаётся один к пяти часам вечера и даже хватается за мысль, что ему становится лучше, но, выходя в зал, понимает, что ничего даже отдалённо похожего на лучше нет. Ему всё ещё паршиво, тени по углам и в коридоре порой обретают форму и шепчутся, словно уговаривают Лоренцо подойти ближе, слиться с ними в единое целое и позволить насытиться его страхом. Он говорит себе, что не боится, что его состояние — последствия кошмаров, всю ночь тревожащих его, последствия выпотрошенного чьими-то руками тела и лязганья железного наконечника топора, последствия того, как Лоренцо устроил свою жизнь и во что превратил неизменные заповеди матери. Он чувствует её цепкие пальцы в собственных волосах и высокий отзвук её голоса в ушах и чувствует, что внутри его тела что-то обрывается из-за этого. Ему холодно. Знобит и коробит с такой силой, что он не может справиться со своим телом. Дрожь настолько сильная и настолько глубоко, что физически больно. — Фух, cazzo, ну и жара, — звучание чужого голоса достаёт Лоренцо на поверхность из всех оттенков алого, окружающего его. Кровавая краска со стен отпадает влажными пластами, заменяясь привычным белым, словно Лоренцо возвращается из параллельного мира, насыщенного его потаёнными страхами, желаниями и пороками. Он даже слышит где-то отдалённо громкое и тяжёлое лязганье Великого ножа. Лоренцо неосознанно проверяет своё лицо, дотрагиваясь до кожи, — нет ли на нём тяжелого шлема, — нет, пусто. Он всё ещё он — насколько это возможно, имея за плечами около сотни придуманных имён. Парень, вошедший в салон, смотрит на него вроде и заинтересованно, но больше равнодушно — хоть и искрится вежливой улыбкой. — У вас тут прохладно. Забота о клиентах? Лоренцо не заботится ни о ком, ему плевать, он даже не знает, где пульт управления кондиционером. Новый клиент заставляет его вернуться в эту реальность без ржавых стен и монстров, пытающихся убить его. — Рады служить, — хрипло выдыхает Лоренцо и прокашливается, пытаясь вернуть голосу привычный тембр. — Posso noleggiare una macchina? Мне бы только побыстрее всё оформить. — Лоренцо слышит его голос, ярко и цветасто, но будто не понимает, насколько важным кажется всё вместе и каждое слово по отдельности. — День тяжелый был. У Лоренцо тоже тяжёлый день, мучительно-долгий и тревожно-подозрительный. И этот парень не становится исключением. Лоренцо замечает, как он зеркалит его позу. Он всю жизнь учился распознавать язык тела, длину чужого замаха и интонации голоса. Всё это, в тех или иных ситуациях, могло спасти ему жизнь. Перед тем, как ответить Лоренцо привычно бросает взгляд на часы в углу рабочего стола и неожиданно осознаёт, что последние четыре часа провёл едва сдвинувшись с места. До закрытия салона десять минут, а он так и не начал закрывать смену. — Вынужден вам отказать, прошу прощения. На заключение договора аренды уходит не менее тридцати минут, а до закрытия салона значительно меньше. Я могу порекомендовать вам мотель неподалёку, чтобы вы могли арендовать машину завтра утром. Или вызвать для вас такси — такая услуга тоже предусмотрена. Возможно, есть крошечная вероятность, толика надежды на то, что, будь у Лоренцо хоть немного более приятный день, он не отказал бы в столь любезной просьбе. Конечно, посетитель не выглядит нуждающимся или расстроенным, и Лоренцо совершенно не верит в его натянутую маску переживаний о тяжёлом дне, но обычно он более сговорчив и эмпатичен. Обычно, но не сегодня. Сегодня любое открытие входной двери кажется щелчком спускового крючка, дуло пистолета которого нацелено прям Лоренцо между бровей. Клац, бам — и всё: остывающее тело и бордовая лужа вокруг, впитывающаяся в напольное покрытие и одежду. Сегодня Лоренцо хочет — скорее вынужден, чем на самом деле хочет — быть собой. Отстранённым, расчётливым и погружённым в себя и свои проблемы. Сегодня ему важнее остаться в живых, чем дать кому-то чёртову машину. Хоть и парень, занявший стул напротив, совершенно недоволен подобным раскладом. Он не зол, скорее впечатлён равнодушием Лоренцо, но не спорит, не учиняет скандал, а просто поднимается и бросает напоследок: — Sabbinirica, — и салютует двумя пальцами. У Лоренцо внутри всё трещит и крошится, как фасад старого здания. Через десяток лет от таких строений остаётся лишь гнилой костяк, поросший сорняками. Но у Натаниэля нет десятка лет, он разлагается уже сейчас, будто кто-то переключил тумблер ускорения времени и запустил процесс. Может это будет этот парень. У Лоренцо шестерёнки, заржавевшие за последние полтора дня, начинают крутиться снова, сопоставляя факты, в которых машина, стоящая чуть поодаль, уже пару дней маячит у Лоренцо перед глазами, а мужчина, выдающий себя за итальянца, имеющий, очевидно, хорошую физическую форму, выказывает интерес сейчас, когда на двери висит яркая вывеска с 9:00 am до 9:00 pm и Натаниэля накрывает такой волной поддельных эмоций, что он пошатывается, цепляется пальцами за собственную кожу в надежде не упасть и не рассыпаться. Он старое, прогнившее здание с тонким фасадом, продуваемым всеми ветрами. И этот парень похож на тот самый пятибалловый ураган Эндрю, обошедший всю Флориду. Лоренцо хочет оказаться во Флориде. Где-то подальше отсюда, от этого пятибалльного — пятифутового — урагана, нанёсшего ему такой урон одним своим появлением. — Dio, всё в порядке? — звучит неожиданно. Слишком неожиданно от того, кто всего мгновение назад казался опасным и непредсказуемым. Что-то копошится внутри беспокойного тела Лоренцо, отчаянно просясь вырваться наружу, сбежать, спрятаться и никогда не видеть этих медово-зелёных глаз. Но этот парень всё ещё стоит напротив, смотрит так заискивающе и требует от Лоренцо ответа, будто по какой-то причине действительно интересуется им. — Нет, — выдыхает Лоренцо и тут же осекается, корит себя за несдержанность и то, что становится настолько очевидным для совершенно незнакомого человека. Впервые и сразу так разочаровывающе. — Да, то есть, да, я в порядке, — он толкает эмоции в самый нижний ящик, куда не заглядывает много лет. Там же хранится папка с файлами восемнадцатилетней давности, с собранными внутри материалам того кровавого убийства, навсегда сломавшего Лоренцо. Там же — воспоминания о долгих и холодных ночах в заброшенных домах, когда кожа головы и щёки всё ещё ныли от хлёстких ударов материнских ладоней. Там же — все имена и фамилии, которые Лоренцо когда-либо использовал. Он надеется спустя время оставить там и воспоминания об этом разговоре, лицо этого парня и все эти эмоции, которые он вызывает. Страх. Смятение. Волнение. — Там никого. А выглядишь, будто призрака увидел. — Раздражение становится очередной отправной точкой нового витка событий, когда Лоренцо приходит в движение, нацепив на себя маску равнодушия и отстранённости. Ты — призрак, хочет сказать он, но молчит, боится выдать свои чувства, свои мысли, свой дрожащий голос. — У тебя типа сверхчувствительность к миру мертвых? — Что насчёт твоей сверхчувствительности? — Он не находит ничего лучше, кроме как закрыться. За скрещенными на груди руками кроется величайшая из эмоций, которую Лоренцо когда-либо позволял себе испытывать — решительность. Нападение — лучшая защита, а именно этого Лоренцо всегда добивается. — Если честно, я довольно чувствителен, когда люди передо мной почти падают в обморок. Есть такая штука, эмпатия и сострадание, знаешь о них? Лоренцо кажется, что он попал в театр абсурда, где его заставляют одновременно играть все четыре роли за раз — бойца, бегуна, мертвеца и поверженного. — Нет, первый раз слышу, — язвит он. — И не горю желанием узнать. — Неожиданное проявление честности. Обычно благовоспитанные picciotti держат подобные откровения при себе. — Лоренцо не нравится. И внезапная улыбка тоже становится натянутой маской, спровоцированной желанием заставить поверить и сдаться. — Если серьезно, паршиво выглядишь. Нужна помощь? У тебя что-то типа приступа? — Я справлюсь, — не справится, знает, но отчаянно лжёт. Пока не может решить для чего — то ли действительно во имя спасение. Благочестивая ложь, в которую даже сам Лоренцо не в силах поверить. — Правда, — ложь, политая ложью, засахаренная ложью и зачерствевшая ей же, как и сам Лоренцо. — Я в порядке. — Уверен? — Он заставляет Лоренцо отступить, спрятаться в тени собственной обречённости, где всю жизнь намерен прожить в одиночестве. Внезапная жалость к себе и своему существованию становится неприятной. — Может отвести куда-то? Дать воды? Подержать за ручку? — Ты можешь сделать мне одолжение и уйти, — плевок, который, Лоренцо надеется, достигнет оппонента. Но тщетно. Настойчивость этого парня становится ярче чем закат, бросающий последние лучи света сквозь стеклянные витрины. Раздражающий. — Грубо, очень грубо заставлять других волноваться, а потом просить их уйти, тебе так не кажется? Где твоё чувство ответственности? — Закончилось вместе с моей рабочей сменой, — цедит сквозь зубы Лоренцо и подходит к двери, меняя табличку открыто на закрыто. — А если серьёзно, что тебе нужно? С какой целью ты тратишь так много времени на кого-то вроде меня? Не слишком ли сложно живётся с синдромом спасателя? Наверняка он выглядит глупо. Лоренцо умеет прятать эмоции, играть отведённые ему роли, бежать и спасаться, но сейчас он устал. Прошедший день вымотал его до основания. И единственное, чего хочется прямо сейчас — бросить всё и бежать. Бежать, покуда стопы не начнут гореть огнём, покуда яркий рассвет не прольёт девственно-чистый след на бесчестное сознание Натаниэля. — Не могу пройти мимо, разве люди обычно не так поступают? Не читал Евангелие? Иди и поступай как самаритянин, возлюби ближнего твоего, как самого себя. — Лоренцо едва держится, чтобы не закатить глаза так далеко, насколько возможно. Обсудить религию, действительно? Он сделал бы это с кем угодно другим, но не с этим парнем и не сейчас. В голове слишком много постороннего шума, жужжащего и назойливого, и Лоренцо не собирается добавлять к нему ещё и головную боль. — Я атеист. — Многое теряешь, — громкое фырканье должно быть красочнее любого другого ответа, но парень продолжает, — быть атеистом математически не выгодно: верить разумнее, чем не верить. — Не припомню, чтобы в математике обсуждалась теория вероятности относительно веры в бога, — саркастичное замечание, пронизанное оттенком обречённости. Разговор начинает обретать краски, которые Лоренцо не хотел чувствовать, но чувствует. Разговоры. Разговоры. Разговоры. — Теория принятия решений: математическое ожидание выигрыша для варианта «верить» положительно и бесконечно велико, когда «не верить» — это конечная величина, даже если большая. Так что «верить» — это рациональный вариант, потому что «проигрыш» ставки на атеизм бесконечно велик, в отличии от обратного — цена «проигрыша» в случае отсутствия Бога невелика. Hai capito? Лоренцо демонстративно прыскает, устало трёт виски и вдруг понимает, что его руки не дрожат. Впервые за весь день он теряет часть себя — привычное состояние панической дрожи на фоне взволнованного кошмарами и скитаниями сознания. — Не могу представить, чтобы кто-то был таким занудой, — бросает он небрежно. Небрежность — последнее, что Лоренцо позволяет себе испытывать. Небрежность может стать катализатором его гибели, к которой он так давно стремится от которой так давно бежит. — Блез Паскаль, — подсказывает парень. Настолько яркая улыбка на равнодушном до этого лице читается как правдивая. Лоренцо не уверен, что это его успокаивающееся сознание не играет с ним в прятки. Найди верную эмоцию и получишь приз. Призы Лоренцо ненавидит, потому что никогда не получал. — Только вы двое, очевидно. Лоренцо жмёт плечами, имитируя бесконечную скуку и отрешенность. Внезапно, все становится таким простым, и от прежнего ощущения страха остаётся только горьковатый привкус на корне языка. — Смотрю, тебе уже лучше? — довольная саркастичная улыбка трогает резкие черты лица, смягчая дерзкий взгляд и атмосферу между ними. — Не обольщайся. Всё благодаря Паскалю, — хмыкает Лоренцо. — Ничего, мне в другой раз повезёт. Если бы Лоренцо мог, то обязательно улыбнулся бы в ответ. — Может и мне тоже, — но он знает — другого раза не будет. Он превысил все свои лимиты на социальные контакты, и единственным верным решением будет — сматываться так далеко, насколько позволят время и деньги.