«Ночные бдения»

Проснувшись тем утром после беспокойного сна, Эндрю Миньярд обнаруживает — с сожалением, — что он у себя в постели не превратился в страшное насекомое. Лежа на своей по обыкновению человеческой спине, покрытой болезненно-унизительными синяками, он видит все свои — всего лишь — четыре конечности, в таких же ссадинах и гематомах, вместо многочисленных тоненьких коричневых ножек, которые наверняка активно месили бы воздух и радовались новому дню. Он видит узенькую щель между половиц, на которую раньше не обращал внимание. «Если бы я был тараканом, — думает Эндрю меланхолично, — я бы мог туда заползти и никто бы меня не нашёл». Но это всё лирика. И, возможно, лёгкое сотрясение, вместе с фатальной нехваткой взаимопонимания самого себя с самим собой. Из окна глядят душный поздневесенний полдень и окаймлённые в зелёный цветастые улицы Местре. В глаза стреляет канонада бездушных солнечных лучей, преодолевая любые попытки Эндрю собрать ворох мыслей в единую складную мозаику. Он хочет выбросить их, выкинуть куда подальше — за окно, за границы страны, за пределы своей головы, — утопить в холодной воде, напиться и снова уснуть. Может, ради разнообразия, с кем-то переспать. И никогда не знать эту версию себя. Вспомнить произошедшее легко, вопреки тошноте, головокружению и полному нежеланию признавать эти фрагменты частью своей памяти — того, что случилось на самом деле, а не являлось продуктом других высших психических функций, циркулирующих в его голове. Он вообще запомнил прошлую ночь желудком — именно в нём запечатались образы и ощущения, запах и все произнесённые слова, и не только вслух. И теперь этот желудок пытается эти отходы исторгнуть. Попытка открыть глаза не приносит результата, если за результат не считать сорвавшийся с горла мучительный стон, пронзённые болью височные доли и, по ощущениям, нарушение нейронных связей в префронтальной коре. Кровать кажется до ужаса маленькой, мир — перевёрнутым, боль скользит по телу горячей волной. Эндрю снова ощущает тошноту, но уже немного по другой причине: от осознания неотвратимой реальности прошлого и такой же неотвратимой реальности будущего. По всем законам и канонам — это ситуация, в которую попасть мог кто угодно, но не Эндрю Миньярд. А значит сейчас он и есть кто угодно, но не Эндрю Миньярд. Возможно, Эндрю Миньярд, каким он знал себя, умер прошлой ночью, и теперь кто-то чужой занимает роль primo uomo в ежедневной оперетте его жизни — без изящества и слишком гротескно, даже на его скромный вкус И сознать своё новое вольное «Я», внезапно выплюнутое и без спроса эякулированное на свет, он мало способен. То, которое промахивается в упор. То, которое теряет сознание и выпускает цель из своих собственных рук. То, которое испытывает необычные боли внутренних органов, близкие к термину «агонизирующие». Это, оказывается, просто — начинаешь день одним человеком, заканчиваешь другим. Внешне ничего не меняется: всё та же длина волос, походка и строение костей. Внутренне тоже — никакого экзистенциального срыва с последующей метанойей, никакого внутреннего конфликта и становления лучшей — худшей — версии себя. Но Эндрю Миньярд никогда не промахивался. А в упор не промахивается никто. Должно быть, он болен какой-то смертельной — не по природе, а по последствиям — болезнью. Это бы всё объяснило, и он, алчущий познаний, смог бы насладиться результатом в свои последние часы. Эндрю провожает взглядом загулявшего у его окна голубя, закуривает, наплевав на опасности курения в постели, слишком сильно затягивается, ловя щекой осыпающийся шмат пепла, слишком нуждаясь в проветривании мозгов. Другой рукой продолжает щёлкать зажигалкой, игнорируя боль от раскалённого колеса — всё что угодно, чтобы удержаться от тика и от подавляющего желания вытащить собственные ногти и снять кожу с рук. Голос Дона Хенли нарушает тишину напоминанием «You can check out any time you like, but you can never leave», и не нужно прикладывать особо много мыслительных усилий, чтобы догадаться об адресанте звонка. Вот только ответить Эндрю нечего — его речи столь же бессмысленны, как и его жизнь. Он предпочитает пожить ещё несколько минут в своём иллюзорном пузыре, с последствиями не сталкиваясь, продолжая игнорировать настойчивость ДиМаччио. Сейчас всё настолько плохо, насколько только можно представить. Эта мысль не исчезает даже под весом упрямого знания о жизни в лучшем из возможных миров. Может, Лейбниц всё же ошибается — в «лучшем» Эндрю хотя бы не отрубился. В «лучшем» за время отключки Лоренцо не успел бы свалить в Барселону и потеряться. В «лучшем» Эндрю бы хватило навыков отследить его перемещение дальше, не привлекая ресурсы семьи. А может сам Бог затаил на него обиду и так подставил. Размышление о парадоксах прерывает ещё один звонок. Наверное, он переходит все возможные границы, но не будучи уверенным, имеет ли теперь это хоть какой-то смысл, Эндрю нажимает на «сбросить», тушит бычок о дно пепельницы на полу и направляется в душ. Может это из-за возраста, но у него болят кости. По пути в ванную его не покидает ощущение, словно за ночь он постарел на тридцать лет. Его вид наверняка бы привёл в изумление девиц из благородного общества, да и сам он не далеко в этом изумлении от них ушёл. Но, немного по другим причинам. Из зеркала на него смотрит всё тот же человек, с синяком на скуле и разбитым носом и губой. Ему так сильно навредила грёбанная бродяжка. Христос.       — Что с тобой не так, cazzo, — говорит Эндрю своему отражению, заодно закрывая таким образом потребность в социализации, но сдерживает желание разбить об него кулак — всё же ему уже не двадцать и рука ещё пригодится. Свежо предание, а верится с трудом. Когда ты бесполезен, когда с тебя нечего взять, когда тебе нечего дать — ты и есть ничто. Когда ты выставил своих цирковыми уродами и поимел их — ты хуже, чем ничто. Правила есть правила. И из-за этого паразита именно так выглядит Эндрю для остальных. Непослушная рука всё же срывается, уверенно летит на встречу с бетонной стеной, раскалывает её и кожу на безобразные узоры. В глазах отражения такой индекс ярости, какой он прежде не видел — особенно, смотря на себя. Возможно, это кажется очевидным, но очевидные вещи обычно нуждаются в самом подробном осмыслении — раз семья решилась принять заказ от чёртовых Морияма, значит предложение было весьма ценным: слишком ценным, чтобы отказаться снова с ними связываться; для всего в мире есть только одно решение и никаких других причин. И кто они теперь в глазах японцев? Долбанные arrusi, не способные справиться с беглецом. И всю вину возложат на него. Эндрю вцепляется в раковину, стараясь удержаться, игнорирует всё ещё пульсирующую в костяшке боль. Он делает шаг в душевую кабинку, прислоняется лбом к холодной стене, вентиль сам поворачивается в руке, пока обладатель этой руки пытается найти под ногами реальность — шёпот ярости зачаровывает его изнутри, вторгается, кружит по внутренностям, эхом отдаваясь в самой глубине того, что другие называют душой. Он никогда прежде не чувствовал себя… таким. И так… много всего. От гнева и ярости, до боли и какого-то ангелического опустошения, не заглушаемого даже ледяными потоками воды, режущих плоть почти с хирургической остротой. Он облажался. Он позволил Натаниэлю победить. Он позволяет себе ещё несколько мгновений на ненависть, прежде чем выйти из душа и ответить наконец на звонок. Дно желудка чешет желание выкинуть телефон в окно спальни, сбежать куда подальше и оставить другого fesso разбираться с последствиями; поменять номера, место жительства — ему вообще уже осточертела Италия, — и даже марку трусов. Эндрю говорит:       — Prontu. В конце концов — «io sono colui che sono».       — Миньярд? Ma che minchia… Чёрт, всё готово? Не слишком ли поздно всё-таки сбежать? С кем поведёшься, ну… Может позже они даже случайно встретятся где-нибудь в Barri Gòtic, среди грязи, скуки и одиноких ночей, проведённых в компании кошмаров, паранойи и бутылок Four Roses, одной уютной барселонской осенью, когда тяжёлые, желанные после засухи капли дождя будут тоскливо стучаться в окно кабаре Els Quatre Gats, еле перебиваемые звуками нот из-под рук полупьяного пианиста. Он, конечно же, сразу вспомнит Эндрю, подсядет за столик, предложит кружку пшеничного нефильтрованного — светлого, как их новая встреча и горького, как предыдущая, — и они вместе посмеются над нелепой трагичной случайностью, что свела их друг с другом.       — …чтобы ты вернулся как можно скорее, фрахтовый… Если извлечь из хаоса воспоминаний ретроспективный образ Натаниэля, нельзя не признать, что выглядит тот интересно, не смотря на хет-трик (из внешности, темперамента и характера) в генетической лотерее. Эндрю мог бы представить его бледно-молочную, глянцевую от пота и покрытую шрамами (в том числе и от него самого) кожу под своими руками, которыми он вдавливает его расплавленное тело в матрац; рыжие (он надеется, что рыжие) мазки струящихся по ключицам волос и широко распахнутые небесно-голубые (он надеется, что голубые) остеклённые глаза; блестящие капли спермы, стекающие к основанию сосков, и грубые хриплые стоны. Он мог бы даже возбудиться от этой картины, если бы не…       — Ты меня вообще слушаешь, stronzo? Будет слишком мелочно убить ДиМаччио за порчу такого прекрасного образа.       — Ничего не вышло. Передай и сообщи, когда назначат встречу. К семи буду в Сан-Луке. ДиМаччио выдерживает драматическую паузу и говорит:       — Ты шутишь. Невозмутимая уверенность в его голосе обжигает сильнее скверного солнца из окна и душит навязчивее стоячего запаха табака — до рубиново-алой рези в глазах и угрюмой тяжести тошноты.       — Я никогда не шучу. Не по телефону. Riattacco. Эндрю кладёт трубку и готовится к утомительной поездке до аэропорта и перелёту. *** К тому времени, когда Эндрю сходит с трапа в Реджо-ди-Калабрии, он смиряется со своей судьбой, подсознательно — и осознанно — знающий, что когда-нибудь вся его жизнь всё равно кончилась бы как-то вот так. Его зовут Эндрю Миньярд, ему двадцать девять лет, скорпион по гороскопу, и к ночи он, скорее всего, будет мёртв. Он может представить своё прострелянное в «тяжёлой перестрелке» тело и гремящие новостные заголовки — как доблестный полицейский (работающий на семью) получает повышение до комиссара в связи с задержанием особо опасного mafioso. Оказавшего сопротивлением при аресте и, разумеется, при нём погибшего. Когда живёшь в мире, где смерть может принести пользы больше жизни, нужно ежедневно доказывать ценность последней, значимость и выгоду от собственного дыхания. Не допускать ошибок — базис, на котором зиждется концепция его существования; обведённый красным маркером и подчёркнутый трижды неряшливой рукой. «Не допускай ошибок, Эндрю, и у тебя будет всё». Там было продолжение, начинающееся со слов «иначе», но никто никогда не думает о нём заранее, пока это «иначе» не выстреливает им в лоб, никто не думает, что «псу живому лучше, нежели мертвому льву». «У тебя будет всё» — достаточная мотивация для большинства. Он не был особенным. Ложью было бы сказать, что теперь он начинает сожалеть. Смерть неизбежна. Всё остальное иллюзия. Это и есть реальный мир. Просто он не смотрит на него сквозь лживую веру в счастье и справедливость, и не выдумывает себе идеальный мир, работающий по принципам «как если бы»: не воспринимает реальность как идеальное представление об оной, когда эти представления в действительности не воплощены. Прежде всего, он не врёт самому себе. Тот, кто правит, просто правит — вот и всё. Никаких оттенков розового, вопрос только на чей стороне ты. Бритва Оккама. Мафиозная критика цинического разума. Оставьте сказочки про лучший мир дуракам, ослеплённым светом лживого нимба на голове. Он выбрал не гнить в колонии. Он выбрал сделку с Ичиро. Он сделал этот выбор три раза. Ему не о чём жалеть. Эндрю закуривает сигарету и двигается в сторону парковки, подмигивая вырисовывающейся в облаковых клочках фразе «lasciate ogne speranza, voi ch’entrate». За десять затяжек он встречает две вывески «affitti» и одну «vendesi» на каких-то мелких магазинах. Их не было неделю назад. Ещё через две, он видит таксиста, пытающегося наебать напуганную семью из Ближнего Востока, явно не понимающую ни слова из его намеренно быстрой и громкой жизнерадостной речи. Они садятся в машину, полные надежд, что поездка не оставит их без гроша в кармане. Кто-то правит, кто-то — нет. Вот и всё. «Мазерати» встречает его глубоким воплем двигателя, переходящим в злое рычание. Можно сказать, даже оперное. Настоящая итальянская музыка. Родные мягкие объятия от ярко-красной Pieno Fiore и запах свежей кожи почти заставляют забыть, какая цель его путешествия на следующий час. Приглашение на казнь. Снаружи, чем дальше он отъезжает от набережной и «самого красивого километра Италии», тем быстрее облагороженные домики и обсаженные деревьями авеню сменяются полузаброшенными стройками и полуразрушенными фермерскими участками. Под эстакадой торгуют картофелем прямо с грузовиков. Когда Эндрю выезжает на автомагистраль, дороги пустеют, машины редеют: мало жизни, много карточных домов и пустой асфальт. Несколько скучающих на пластиковых стульях мужчин у бараков ощущаются как фата-моргана у мексиканского залива, но и они быстро скрываются железобетонными ограждениями и чередой туннелей, поглощающих его автомобиль так же, как город поглощает его самого. Проезжая над Бова-Мариной, он звонит ДиМаччио.       — Prontu, — отвечает тот.       — Буду в баре на Тоскане через минут тридцать. Свободный поток машин постепенно переходит в техно-психоз, Эндрю пытается петлять между рядами, занять тот, что двигается быстрее, но «мазерати» безнадёжно застревает, всасывается в шумный извилистый каскад из седанов и фур; каскад становится всё плотнее, движение — рваное и резкое — теперь напоминает перистальтику кишки. Есть ли это движение вообще или это просто иллюзия? Набор статичных кадров в голове, нагло врущий, что он всё это время направлялся куда-то, когда на деле — просто замерший на месте объект? Имитация естественного восприятия, чтобы не сойти с ума? Такая внезапная оживлённость прежде полупустого мира за стёклами не вызывает даже косвенного символического удовлетворения — он из контекста людей уже вырезан, а вечером будет вырезан из жизни, всё это: проблемы, поездки, жар от солнца — больше ему не принадлежит. Больше не его. Он сглатывает. Пытается сделать вздох — у него конечно выходит, но пищевод скован ледяными спазмами, а до лёгких воздух будто не доползает. Он не может ни дышать, ни говорить. Голос ДиМаччио сливается с криками «кретин» и «придурок» из соседних машин, рассерженными гудками и визгами шин, Эндрю уже не разбирает слова и сбрасывает, когда теряет возможность его выносить. Христос. Он не хочет умирать. От былого спокойствия, смирения, принятия и дзеновского прозрения в познании своей природы и судьбы не осталось и намёка. Он крепко зажмуривает глаза, но реальность пробивается сквозь кожу век, доносится через ушные раковины, через собственную плоть и кровь. Может сдать всех копам? Защита свидетелей ему, конечно, не светит, но попробовать устроить шоу в зале суда? Он был впечатлительным подростком (они же не смогут проверить?), на него надавили, им легко управлять. Много криминальных драм по телику, много фильмов про мафию, «Враг общества» после завтрака и «Клан Сопрано» перед сном. Христианский союз будет в бешенстве, СМИ сойдут с ума и потонут в общественном возмущении — публика получит то, что так настойчиво ждёт. Он сможет дать пару интервью, может, даже написать книгу? «Запретите фильмы ужасов, чтобы психопаты ушли на пенсию» — эксклюзив для Random House. Даже когда его посадят, у него будет много свободы и гонорар. Ладно, он идиот. Даже у киношных злодеев это не вышло, а он банально не сможет узнать, кто из копов связной или информатор и дожить до суда. Да и жанр не тот. Клаксон откуда-то сзади звучит, словно свист за спиной от расстрельной команды. У него нет вариантов. Вот и всё. Оставшаяся поездка проходит, как на дне Марианского жёлоба: шлепки холодного воздуха от кондиционера к онемевшей коже ощущаются, словно порезы от водорослей и ил, но выпутаться и всплыть наружу у него не выходит — слишком сильно он погряз и привязан к земле. Звуки города пробиваются сквозь глубину, толщу воды, плотный туман и не достигают адресата. Он удивлён, что до сих пор не травмировал лёгкие от настолько агрессивных попыток дышать, не корчится от эмфиземы и не наблюдает лопанье собственных глаз. Он уже въехал в коммуну, он приближается всё ближе к бару, продирается через проплывающих в сознании удильщиков и реакцию «беги», минует надпись «Via Benedetto Croce», которая в голове трансформируется в «улица Какого Хрена Ты Туда Едешь, дом номер Вали». Одна сцена за стеклом сменяет другую, полураспавшаяся одноэтажка одноэтажку, разум слепнет в лучах предзакатного солнца, разъеденный золотисто-алым сиянием — он уже не уверен, двигается ли вообще сам или один пейзаж обгоняет другой, как в кино. Машина останавливается в нескольких метров от входа, а Эндрю остаётся неподвижно сидеть в ней, выискивая снаружи какие-либо символы, знаки, намёки судьбы, пытаясь отыскать подсказки касательно будущего, пытаясь понять, что его ждёт внутри, пытаясь дышать, пытаясь вспомнить, как себя вести. Он открывает дверь, ступает на асфальт и попадает в сюрреалистический сон: все объекты теряют смысл, утрачивают своё значение, превращаются в полную нелепицу, тотальный бессодержательный набор образов, недотягивающий до слов. Мир сам по себе, мир вне человечества, жуткий и пугающий набор картинок, на фоне кукол вне людей: слишком близкое касание разрыва между миром и ним, weirdness и угроза насилия от всего. Вакуум лопается и его оглушает шумом. Шаг, ещё шаг, ещё несколько — солнце обжигает кожу, а звуки выкорчёвывают нервы, или, скорее, кожу с него словно содрали, и бьют сразу в обнажённую плоть, подавляя сознание, уничтожая мозг, отключая любые разумные мысли, его накрывает волной из ярости и отчаяния и… Ярости. Отчаяния. И прочих схожих чувств. Натаниэль что-то в нём сломал. «Успокойся, — убеждает себя Эндрю, кончики пальцев преследуют друг друга, unu, dui, tri и заново, ещё один раз. — Контролируй себя». Контролируй себя, ну же, ну. Он вцепляется в дверную ручку, еле сдерживая желание её отодрать, толкает дверь, борясь с импульсом выбить её, ударить косяк ногой, разбить об него кулак, впечатать голову в стену, избавиться от касания солнца, воздуха и шума дорог, устроить бой с тенью и куда-нибудь спрятаться, в темноте, тишине, под одеялом или под столом. Он открывает дверь. Он заходит внутрь. Он не чувствует ничего. Он должен чувствовать ничего. ДиМаччио уже ждёт его, сидит в самом дальнем углу, раскуривая сигару одной рукой, а другой постукивая ногтями по длинному дубовому столу. Бармен что-то бормочет ему в приветствии, но Эндрю слишком занят поддержкой циркуляции воздуха в организме, чтобы расслышать и, тем более, отвечать. Ему просто нужно придумать выгодную сделку, найти способ выторговать свою жизнь и успокоиться — Патрик не сможет ничего ему сделать без приказа, он вообще лично ничего не сможет ему сделать. Эндрю нужно договориться о встрече и вымучить надёжный и убедительный план. Он сможет с этим справиться. Он садится напротив ДиМачиио, закуривает, бармен ставит перед ним эспрессо и кувшин молока. Глядя, как ДиМаччио шумно тяжело выдыхает, ставит локоть на стол и переводит размазанный взгляд за окно, Эндрю пытается догадаться, о чём он может думать: может ли он быть на его стороне? как и он, так же придумывать способы выкрутиться? запасной план? может, у него самого проблемы из-за этого провала?       — Объясни. — Он тушит сигару и опирается подбородком на ладонь, продолжая смотреть в окно.       — Нечего объяснять. Лоренцо сбежал, я смог отследить его до Барселоны, но это не конечный пункт-       — Как он смог от тебя сбежать? — резко кричит ДиМаччио, ударяя кулаком по столу. Что ж, он может прикинуться дураком и разыграть нужные карты. Главное — быть убедительным.       — Лоренцо оказался слишком подготовленным. Опытным. Предугадал нападение. Ничто в его биографии или поведении не указывало, что могут быть подобные риски, и я на это не рассчитывал. Может ли быть такое, — говорит Эндрю, подливая в чашку молоко, — что ты скрыл от меня какую-то важную информацию, Патрик? Дон Тони не стал бы так рисковать, в то, что никто из наших не заметил фальшивую личность при сборе информации, я верю ещё меньше. Так может ты мне лучше объяснишь, как он смог от меня сбежать? И заодно расскажешь, что собираешься говорить главе? Думаешь, я позволю свалить всё на себя? Эндрю тщательно и неторопливо размешивает сахар в чашке и ждёт. Внезапная тишина между ними нарушается только постукиванием ложки по стенке. ДиМаччио откинулся на спинку стула и замер в таком положении уже на первом предложении — это всё, конечно, полная чушь, но Эндрю надеялся, что для импульсивного и вспыльчивого человека подобная чушь сработает. Он оказался прав. На ДиМаччио становится неприятно смотреть — в глазах отражаются столько ненависти и безысходности, что будь такая возможность, Эндрю был бы уже мёртв, испепелённый этим взглядом. С каждой секундой его пальцы всё беспокойнее и неряшливее постукивают по столу, хватаются то за тканевую салфетку, то за приборы, то за растрёпанные волосы, а когда он сам себя одергивает — теребят мочки ушей, после задерживаясь на горле, покрытом вереницей вздутых синих вен. Эндрю продолжает мешать сахар, водит металлом по фарфору, нарочно постукивая, догадываясь, что это выводит ДиМаччио из себя, а потерявший контроль и отупевший от ярости ДиМаччио — вернейший и единственный залог его выживания на данный момент. Даже если и временный. Даже если этим он нервирует сам себя, держится из последних сил, а каждый, в том числе и самый тихий звук, вызывает единственное желание — вырвать собственную сетку вен из гортани, чтобы всё это прекратить.       — Minchia, basta! — рычит ДиМаччио. — Ты серьёзно думаешь, что можешь-       — Mizzica, знаешь, что я думаю? — Эндрю откладывает ложку в сторону, делает паузу и глоток кофе. — Я думаю, что ты влип не меньше меня, я думаю, что какой бы не была причина, это ты подставил меня, и я думаю, что Дон-       — С каких пор тебе вообще нужно что-то больше имени и адреса? — перебивает он скзвозь зубы. Его рука наконец находит пристанище на стакане с чем-то светло-коричневым, предположительно алкогольным и со льдом. — Нет, ты не скажешь ничего Дон Тони. Ни слова. Понял? ДиМаччио берёт свой стакан и опрокидывает залпом. Эндрю говорит:       — Убеди меня.       — Я ничего не скажу ему. Не скажу никому. И ты просто попробуешь ещё раз. Дам тебе всю информацию о Лоренцо и его местоположение, когда мы его найдём. Facile, no? Это звучит безумно, но видимо, он изначально был прав: у ДиМаччио не выйдет соскочить и, похоже, есть способ попробовать всё исправить. Джекпот. Эндрю делает ещё один глоток кофе и говорит:       — Возникнут вопросы.       — Это уже тебя не касается. Разберись с проблемами дома, не лезь куда не следует и жди от меня звонка.       — Уверен, что сработает?       — Ты сомневаешься в моих словах? — Когда Эндрю не отвечает, он продолжает: — Вот и правильно. А теперь проваливай. Эндрю и не нужно ничего больше — только ещё один маленький шанс. Задавать вопросы он тоже больше не мог — бессмысленно надеяться получить какие-то ответы. Вся эта ситуация больше похожа на неясную и нелепую авантюру, но для него идеально подходит: его репутация останется прежней, польза и навыки не будут поставлены под вопрос, а заодно, он сможет восстановиться в своих собственных глазах. Лучше и не придумать. Он поднимается из-за стола и шагает в сторону выхода, спеша оставить весь этот разговор и весь этот день в прошлом.       — И свяжись с Вито, — кричит ему вслед ДиМаччио. — У них что-то случилось с поставками.